Часть 31 - Брак

Голубой закатный горизонт к этому часу уже почти исчез под тяжёлыми чёрными облаками, нависшими над лесом и лагерем. День был душен; земля ещё хранила жар, но от сырой травы уже поднимался ночной холод. Лагерь шумел глуше и реже, чем днём. Где-то в стороне коротко заржал конь; послышался резкий окрик часового у дальних повозок; звякнул металл — кто-то снимал с огня котёл или складывал оружие. Между рядами палаток порой проходили приглушённые голоса, и снова всё затихало, словно огромный лагерь медленно погружался в беспокойный сон перед новым днём. Хентворт давно извинился и ушёл. За столом упрямо продолжали сидеть только Свифт, Хендерсон, Паркер и Маргарита. Свифт несколько раз подряд протёр очки, щурясь над бумагами, лежавшими на краю стола. Потом недовольно прошипел что-то себе под нос, снял очки, аккуратно положил их поверх бумаг и потянулся за чашкой с отваром. Отпив, он огляделся, словно высматривая батмана, не нашёл его глазами, махнул рукой и произнёс с усталой досадой: — Остыл. Допиваю и ухожу. И вам советую, господа. Сегодня был насыщенный день. А завтра будет не легче. Спокойной ночи, мадам. Он поднялся, спокойно собрал бумаги, очки и прочие свои вещи и неторопливым шагом удалился в темноту между палатками. Хендерсон некоторое время молча смотрел ему вслед. — Меня завтра опять измучают, — проговорил он наконец. — Придётся с Эггером полдня просидеть на складе. Паркер пожал плечами. — Это всё же лучше, чем топтаться под солнцем или разбирать бесконечные депеши на всех языках подряд. — Ну, не скажите, капитан. Когда пересчитаете сотню одеял и обнаружите, что недостаёт ещё двух сотен, тогда вам самому захочется либо маршировать под палящим небом, либо пачкать пальцы в порохе. Паркер усмехнулся. — Вам ли жаловаться, Хендерсон. Уж вы-то найдёте сотню одеял. А к ней и… Он покосился на Маргариту и не договорил. Маргарита улыбнулась. — Сэр, не старайтесь подбирать слова. Я ведь говорила, что мой муж был полковником? Хендерсон поднял чашку с отваром. — За офицерство. И за вас, мадам. Он отпил немного, потом глянул на Паркера. — Кстати, сегодня видел ваших ирландцев у Эггера. Очень рвались к вам ещё сегодня вечером. Я велел им поумерить пыл. — Почему? — спросил Паркер. Хендерсон пожал плечами. — Вам нужно время обустроиться. И мадам тоже. А вот завтра, капитан, думаю, они уже не вытерпят и приволокут сюда свои сплетни и пару бутылок ирландского виски, который прячут где-то между ящиками с сухарями и порохом. Паркер внимательно посмотрел на него. — Вы сказали им о мадам? Хендерсон расплылся в улыбке и промолчал. Паркер поднял брови. Маргарита вопросительно посмотрела на Хендерсона. — Не-ет, — протянул тот лениво. — Они лишь знают, что при вашей роте появился переводчик. Французский шпион. — Что? — одновременно переспросили Паркер и Маргарита. — Шпион? Вы именно так и сказали? — тихо проговорила Маргарита. — Именно. Да какая, к чёрту, разница, мадам. Завтра придут и сами всё увидят. Маргарита резко подалась вперёд, положив ладони на стол. — Господи милосердный… вы не понимаете, что говорите. Вы ведь не разнесли это дальше? До англо-прусского штаба не дошло? Вы понимаете, чем это может мне грозить? Несколько мгновений она смотрела на него через стол — на его улыбку, на спокойное молчание. Потом вдруг поднялась и отошла в темноту за пределы света фонаря. Там и осталась стоять. — Что я такого сказал? — произнёс Хендерсон, озабоченно глянув на Паркера. — Капитан, мне казалось, у мадам есть чувство юмора. Лицо его посерьёзнело. Паркер медленно поднялся из-за стола и подошёл к Маргарите. Она стояла, обхватив руками плечи и глядя куда-то в чёрную траву перед собой. Он коснулся её плеча. Маргарита подняла на него глаза. — Что случилось? Поверьте, здесь до вас никому нет дела. Вы ведь сами знаете, как бывает в лагерях… Офицер сопровождает какую-нибудь даму — француженку, англичанку, немку, — и без нас всё додумают, а через неделю забудут. Это и без слов Хендерсона давно обросло бы сплетнями. Маргарита прерывисто вздохнула. Подняла взгляд к чёрным облакам, потом снова посмотрела на капитана. — Но вы не представляете всей правды, капитан. Паркер помолчал. — Представляю. Вы уже всё рассказали. Вы бежали со своим любовником, прусским шпионом, из Франции. Вас настигли французы. Мы вас спасли, а вы помогли нам с дорогой. А кто вы и как ваше имя — никого здесь не интересует. Она выдохнула и тихо засмеялась, не поднимая головы. Потом наконец повернулась к нему. — Ох, капитан… как вы ошибаетесь. Хотите узнать правду? Он некоторое время молчал. — Думаю, должен. — Тогда идёмте к столу. Они вернулись и снова сели. Маргарита немного поёрзала на месте, бросила короткий взгляд на Паркера и проговорила: — Мне холодно. И… можно ли ещё попросить Джона заварить горячего отвара? — В чайнике ещё осталось. — Там не хватит. Мне есть что рассказать. Да и вам есть что послушать. Паркер поднялся. — Я принесу одеяло и позову Свифта. Ему ведь тоже следует это услышать? — Полагаю, да. Хендерсон проводил взглядом фигуру капитана, уходившую в полумрак между палатками. Потом тихо спросил: — Мадам, налить вам несколько капель лауданума? — А можно? — так же тихо ответила она. Он молча достал из сумки, лежавшей возле скамьи, маленький зелёный пузырёк и накапал несколько капель ей в стакан с остатками травяного отвара. Маргарита быстро выпила, оглянулась через плечо в темноту и снова посмотрела на Хендерсона. — Я заходил вечером к врачу, — сказал он негромко. — Брал кое-что для себя. Ноет старая рана. Сабельный удар под мышку. Видимо, к сырой погоде. Ну и лауданум прихватил. По ночам здесь сыро. Она кивнула, медленно выдохнула и вновь посмотрела в темноту за его плечом. Оттуда уже приближались две фигуры. I. Паркер и Свифт возвратились уже в сгущавшихся сумерках. Лес стоял тяжёлый от июньского тепла; воздух, насыщенный запахом хвои, сухой травы и прогретой земли, всё ещё не желал остывать, хотя день уже клонился к вечеру. Паркер нёс в руках два шерстяных одеяла. Не говоря ни слова, он приблизился к Маргарите и одно из них осторожно расправил у неё на плечах. Шерсть, ещё хранившая дневное тепло, мягко легла поверх тонкой ткани. Она чуть приподнялась, будто собираясь возразить или помочь, однако он лишь спокойным движением руки придержал край одеяла, чтобы оно не соскользнуло, и, наклонившись, подтолкнул его под неё на скамью. — Благодарю вас, — тихо произнесла она, опускаясь снова. Второе одеяло он набросил себе на плечи, завернулся в него сам и сел рядом. Свифт, опустившись напротив с тем видом, какой бывает у человека, уже заранее подозревающего, что вечер предстоит долгий и не особенно приятный, поворчал себе что-то под нос, откинулся чуть назад и, бросив взгляд сперва на Маргариту, потом на Паркера, вдруг спросил: — Очки нужны? Маргарита посмотрела на него внимательно. — Нет, — сказала она после короткой паузы. — Нужны лишь уши. И то… я бы предпочла, чтобы вы этого не слышали. Свифт задержал на ней взгляд. — Мадам, — произнёс он наконец, — может быть, мне всё-таки лучше уйти? Она ненадолго умолкла. Взгляд её опустился к столу. К его грубым доскам, потемневшим от времени и сырости. К лежавшим на нём рукам Свифта — крепким, широким, с въевшейся в пальцы дорожной пылью, с побелевшими суставами человека, давно привыкшего держать поводья и оружие. Потом она вновь подняла глаза. — Нет, мистер Свифт. Останьтесь. Возможно, вы сможете мне сказать, как мне правильно двигаться, когда услышите всё. Свифт сжал губы в прямую линию, тяжело выдохнул и, отведя взгляд в сторону, проговорил: — Ладно. После короткой паузы добавил уже почти ворчливо: — Я уже сказал Джону, чтобы он принёс чайник. Рассказывайте. Некоторое время она молчала. Сидела, чуть плотнее запахнув одеяло на плечах, словно собираясь с силами не столько для признания, сколько для порядка мыслей. Лес вокруг постепенно затихал. Где-то вдали ещё слышались голоса солдат, короткий смех, перестук котелков у костров, ржание лошади; однако всё это уже начинало растворяться в вечерней тишине. Наконец она медленно подняла глаза. — Полагаю, начать следует с того, — сказала она спокойно, — что замуж за полковника де Валуа я выходила не девицей. Она перевела взгляд с одного англичанина на другого. — Да, господа. Не знаю, как у вас в Англии, но во Франции это не всегда так. В её голосе не было ни тени смущения. Лишь усталое спокойствие человека, слишком давно переставшего стыдиться того, что уже невозможно изменить. — Впрочем, — продолжала она, чуть склонив голову, — я не была настолько испорчена, как вы, вероятно, теперь могли бы подумать. На губах её мелькнула тень улыбки — той спокойной французской иронии, которая появляется скорее по привычке ума, нежели от веселья. — У меня была лишь одна большая любовь. Правда, мне не позволили выйти за него замуж. Она ненадолго отвела взгляд куда-то в сторону леса, туда, где между деревьями ещё оставались полосы тусклого вечернего света. — Это был друг моего младшего брата. Военный офицер. Старше его на пять лет. Наши семьи были связаны родством и жили по соседству; отцы наши приходились друг другу кузенами, и потому с самого детства никто особенно не удивлялся, что мы росли почти вместе. Она помедлила. — Его звали Пьер. Фамилии она не назвала. — Как-то однажды, — сказала она тише, — я позволила себе заикнуться отцу о том, что хотела бы выйти за него замуж. И теперь впервые в её голосе появилась едва заметная перемена — не горечь даже, а память о чём-то давно решённом, против чего в своё время оказалось невозможно спорить. — Отец мой был человеком очень строгим. Старый военный. Из тех людей, которые своё имя не покупают, а заслуживают. Он слишком долго служил, слишком многое видел и, вероятно, слишком мало верил в молодость. Она слегка усмехнулась — коротко, без веселья. — Он запретил. Потом, чуть повернув голову, добавила уже почти спокойно: — Впрочем… как вы, должно быть, знаете, господа, у молодых людей любовь обычно случается сама по себе. И запрещай её или нет — от этого она редко становится меньше. И здесь она впервые посмотрела прямо на Паркера. — А когда за полгода до назначенного брака мне дали понять, как именно сложится моя жизнь… полагаю, я решила, что от неё следует взять хотя бы то немногое, что она ещё готова была дать. II. — Так вот, — продолжала она уже спокойнее, плотнее запахнув одеяло на плечах, — по совету моей подруги Сисси мне удалось сделать так, чтобы у этой связи не оказалось… нежелательных последствий. И тут впервые за весь рассказ в её лице мелькнуло что-то живое, почти девичье — не смущение, нет, а воспоминание о чём-то когда-то лёгком и тайном. Она улыбнулась. — Оказывается, таких средств очень много. Свифт едва заметно приподнял бровь. — И мадам Сисси, — продолжала Маргарита, — узнала их все при дворе. Тут уже на губах её появилась тень той самой французской насмешливости, которая, казалось, даже печаль умела облекать в приличную форму. — Впрочем, — прибавила она, чуть склонив голову, — при дворе потом и я узнала ещё очень много чего. Но это другая история, господа… и, возможно, мужчинам об этом знать не нужно. Англичане переглянулись. Свифт отвёл глаза в сторону, словно опасаясь, что выражение его лица выдаст больше любопытства, нежели подобало воспитанному человеку, а у Паркера в углах губ мелькнуло почти незаметное движение — не улыбка даже, а её тень. — Итак, — сказала Маргарита, возвращаясь к рассказу, — я вышла замуж за полковника де Валуа. На миг она замолчала, словно заново оглядывая ту жизнь, которую теперь уже видела издалека. — Ему было пятьдесят два года. У него была взрослая дочь. Оба её маленьких сына умерли, и детей в семье больше не осталось. Она говорила без жалобы — так, как рассказывают о вещах давно свершившихся. — Полковник был человеком весьма сдержанным, аккуратным… настоящим французским аристократом. Даже немного напоминал мне моего отца. Она подняла глаза. — И был порядочным мужем. Последние слова прозвучали с особенной прямотой, словно она заранее желала избавить покойного от несправедливости. — Жизнь с ним текла размеренно. Мы прожили вместе два месяца в его поместье в Турени. Август и сентябрь стояли тёплые, тихие. Дом был старый, с липовой аллеей, с длинными окнами, выходившими в сад. По утрам в комнаты входил запах прогретой травы, а вечерами — сырость от реки. Она чуть повернула голову, будто видела всё это перед собою. — Я думала тогда, что наша с ним жизнь выглядит настолько идеально, насколько вообще могла бы выглядеть жизнь молодой женщины, вышедшей замуж за мужчину гораздо старше себя. Тут она тихо и устало улыбнулась. — Он не был ни тираном, ни гулякой, ни человеком жестоким. Мы бывали на приёмах, на балах. Мне было весело. И, помедлив, прибавила уже почти с лёгкой иронией к самой себе: — Я не скучала. — Я была введена в высшее общество, бывала при дворе, увидела Версаль. Всё, казалось, складывалось прекрасно. Некоторое время она молчала. Лес кругом почти затих. Где-то далеко ещё слышались голоса лагеря, треск ветки в костре, короткое ржание лошади. — Но я помню одно утро в середине сентября, — сказала она наконец. Голос её изменился едва заметно. — Сентябрь тогда стоял необыкновенно тёплый. Мы сидели за завтраком. Она ненадолго прикрыла глаза, точно возвращаясь памятью в ту комнату. — После завтрака полковник поднялся из-за стола, вытер салфеткой руки, подошёл ко мне и положил ладонь мне на плечо. Она чуть помедлила. — И спросил меня о завтраке… о вкусе того, что нам подали. Тут в голосе её появилась спокойная точность человека, который помнит каждое слово. — Я ответила: «Благодарю вас, мсье. Завтрак прекрасен, как всегда». Она опустила взгляд. — И тогда он сказал: «Любопытно. Ваш вкус не изменился». Маргарита слегка повернула голову, будто и теперь вновь ощутила это прикосновение. — Я помню, как посмотрела на его руку. Его пальцы сжались на моём плече. Тишина вокруг стола сделалась почти осязаемой. — А потом он сказал: «Мадам, я жду наследника. Мне нужен сын». Она спокойно подняла глаза. — Помню, я медленно перевела взгляд по его руке вверх и посмотрела ему в лицо. На миг она умолкла. — Но он уже отвернулся. И продолжала тем же спокойным голосом: — Выходя из комнаты, он сказал, что пригласит придворного врача, чтобы тот меня осмотрел. Тут на губах её мелькнула короткая, почти невозможная в таком рассказе усмешка. — А потом добавил: «И ещё одного. Там есть один талантливый немец. Пусть и он придёт». Она замолчала. — Полковник ушёл. Маргарита медленно подняла руку и невольно коснулась груди — жестом почти бессознательным, будто тело само помнило тот миг. — А я… я просто встала, держась рукой за грудь, потому что мне вдруг стало мало воздуха. Голос её стал тише. — Подошла к открытому окну. Она отвела взгляд куда-то в темноту между деревьями. — И, признаться, не знаю, сколько там простояла. Может быть, час. А может быть… и полдня. III. — Не прошло и недели, — продолжала Маргарита, чуть поправляя одеяло на плечах, — как приехали оба врача. Она ненадолго умолкла. — Впрочем, вместе приехать у них не вышло. Сначала явился француз — придворный врач моего мужа, доктор Этьен де Морвиль. При имени французского врача в её голосе мелькнуло что-то едва уловимое — не насмешка даже, а воспоминание о человеке вполне порядочном, но бесконечно принадлежащем своему двору. — Осмотр он проводил частью при моём муже, частью — когда полковник отворачивался или выходил из комнаты. Всё происходило так деликатно, что, полагаю, можно было бы даже забыть, зачем он вообще приехал, если бы не выражение лица моего супруга. Она отвернулась. — Доктор де Морвиль был человеком весьма учтивым. Он долго расспрашивал меня о сне, прогулках, аппетите, музыке, чтении, о том, не утомляют ли меня балы, не езжу ли я верхом слишком быстро. Тут на губах её появилась лёгкая усмешка. — Потом с чрезвычайно серьёзным видом объявил, что мне следует больше гулять на свежем воздухе, пока стоит тепло, избегать волнений, музицировать, есть лёгкую пищу и, если возможно, сохранять спокойствие духа. Свифт коротко фыркнул себе под нос. — Он говорил всё это исключительно мне, — продолжала она. — Моему мужу он не сказал почти ничего. Она помедлила. — И, полагаю, ничего не нашёл. Потом чуть тише добавила: — Или, быть может, нашёл, но был слишком умён, чтобы говорить это вслух. Паркер молчал. Маргарита подняла на него глаза лишь на миг и вновь продолжила: — На следующий день полковник уехал. Лес за их спинами давно уже потемнел; где-то между деревьями мелькал отсвет лагерных огней, доносился приглушённый смех солдат, а в воздухе всё ещё держалось тяжёлое тепло дня. — И тогда приехал доктор Фрунзе. Она произнесла имя сразу, без колебания. — Мужа дома уже не было. Я сказала ему, что полковник вернётся лишь через две недели и что, быть может, ему следует пока остаться у нас. Тут в её голосе появилась почти улыбка. — Доктор Фрунзе посмотрел на меня так, словно я предложила ему поселиться в монастыре. Свифт невольно поднял бровь. — Он говорил по-немецки, — сказала Маргарита, — а потому мне с ним сразу стало легче. И, будто вновь слыша тот разговор, прибавила уже с немецкой суховатой интонацией: — «Мадам, — сказал он мне, — никто не позволит мне сидеть здесь две недели. Моей помощи — официальной и неофициальной — ожидают слишком многие господа при дворе». Она чуть улыбнулась. — А потом прибавил: «Поэтому давайте сразу приступим к делу. Вашему супругу я оставлю письмо. Не беспокойтесь, мадам. Мы договоримся. В письме я напишу то, что врачам положено писать в таких случаях». Англичане переглянулись. Хендерсон медленно кивнул. — Да-да, — заметил он. — Мне доводилось иметь дело с немецкими врачами. Они именно такие. — Осматривал он меня при старой компаньонке дома, — продолжала Маргарита. — Пожилая дама сидела у окна с рукоделием и делала вид, будто ничего не слышит и не замечает. Тут в её голосе снова мелькнула лёгкая ирония. — Думаю, она слышала всё. — На французском он говорил со мной весьма правильно: советовал отдых, прогулки, настои, тепло, хороший сон. А потом вдруг взглянул на меня и неожиданно перешёл на немецкий. Она помедлила. — И сказал: «Мадам, вашему супругу следовало бы есть больше миндаля и меньше думать о возрасте». Свифт отвернулся, пряча усмешку. — А потом, после паузы, прибавил: «Но мой настоящий совет вам — найдите мужчину, которому не потребуется миндаль». Тишина за столом стала особенно внимательной. Маргарита говорила совершенно без стыда. — Он сказал это без пошлости. Как человек, видевший сотни подобных историй. И после недолгого молчания продолжила: — Потом он сказал мне: «Если понадобится помощь — я помогу вам подгадать сроки. Поверьте, мадам, так живут очень многие. Это будет для вас самым простым решением. Вы спокойно исполните свой долг, а дальше сможете жить в обществе без тревог». Она ненадолго отвела взгляд. — После чего снова заговорил по-французски, написал письмо моему мужу, где долго рассуждал о моём женском здоровье, о прогулках, отдыхе и прочих вещах, которые обычно советуют людям, когда сами не знают, что делать. На губах её появилась усталая усмешка. — А перед отъездом сказал, что если мне когда-нибудь понадобится его помощь, то я смогу найти его в Париже. Нужно лишь написать мадам де Помпадур. Она знает, где его искать. Маргарита замолчала. Потом, уже серьёзнее, произнесла: — И тогда я впервые задумалась о Пьере. Она подняла глаза. — Признаться, это показалось мне самым простым… и самым достойным решением. Тут она посмотрела сперва на Свифта, потом на Паркера. — Ведь вы понимаете меня? Свифт кивнул почти сразу. — Понимаем, мадам. Он ненадолго умолк. — В семьях нередко рождаются сыновья, — прибавил он спокойно, — и кто их отец, признаться, интересует немногих. Главное, чтобы это был сын. Маргарита внимательно посмотрела на него, словно заметив в этой фразе что-то большее, чем простую житейскую мудрость. IV. — Где-то к концу сентября, — продолжала она, — после разговора с доктором Фрунзе я написала письмо брату. Она чуть опустила взгляд. — Моего брата звали Лука. — Я пригласила его в гости. И написала, что если он приедет вместе с друзьями, то мы будем рады принять их у себя. Тут на губах её мелькнула почти невидимая улыбка. — Лука был не глуп. Он понял, что я имею в виду Пьера. И действительно приехал. Она подняла глаза. — В конце сентября. Вместе с Пьером де Лавалем. К тому времени Пьер уже был капитаном, подававшим большие надежды во французской армии. Они с Лукой только вернулись из германской кампании. Отличились, оба были награждены. Лука служил под командованием Пьера. Маргарита помолчала. — Полковник де Валуа принял их неожиданно хорошо. И тут впервые в её голосе прозвучало нечто похожее на грустную иронию судьбы. — Более того — он ими искренне восхищался. Помню, как однажды за ужином сказал мне: «У вас замечательный брат, мадам. Мы ещё найдём ему достойную супругу». Она чуть повернула голову. — А потом посмотрел на Пьера и прибавил: «И ваш капитан де Лаваль — настоящий герой кампании». Она ненадолго умолкла. — Их поселили у нас. Полковник настоял, чтобы они остались подольше. И чуть тише: — На три недели. V. — Вы представляете, господа, — продолжала Маргарита, и на губах её появилась улыбка, в которой воспоминание о прошлом ещё сохраняло живое тепло, — как интересно жилось у нас в доме те две недели. Она ненадолго умолкла, словно вновь увидела длинную аллею, осенний свет на камне, шаги в коридорах старого дома. — И, однако же, все приличия соблюдались самым безукоризненным образом. Тут она подняла глаза на англичан, и в лице её мелькнула тень иронии. — Ни я не рискнула зайти в спальню к Пьеру, ни он не рискнул зайти ко мне. Свифт коротко усмехнулся. — Да, господа, — прибавила она спокойно, — вы можете не поверить, но так бывает. Паркер не отвёл взгляда. — Более того, — продолжала она, — произошло нечто, что почти само удержало нас от этого шага. Она помедлила. — В начале октября полковника неожиданно вызвали в германскую кампанию. Вестфальское направление. Где-то между Оснабрюком и Минденом. Я, признаться, тогда мало понимала в расположении армий и ещё меньше желала в этом понимать. На мгновение она задумалась. — Он уехал спешно. Погода стояла отвратительная. Дожди шли почти беспрерывно, дороги раскисли, люди неделями проводили время верхом, а палатки, как мне потом рассказывали, промокали насквозь. Она опустила взгляд. — Впрочем, всё это я узнала позднее. Пьер и Лука задержались у нас ещё на несколько дней. Тут голос её стал тише. — И вот тогда я поняла, что так и не решилась сказать Пьеру, зачем в действительности позвала его. Она чуть сжала пальцами край одеяла. — Одно дело — любовь. Совсем другое — попросить мужчину подарить тебе ребёнка. Некоторое время она молчала. — И была ещё одна трудность. На этот раз усмешка её вышла почти виноватой. — Уже месяц я не была близка с полковником, а в те три дня, когда он уехал прежде Пьера и Луки, у меня случились те дни, когда женщине, признаться, совершенно не до любви. Свифт кашлянул и отвёл глаза. — И потому во всём этом не было бы ни малейшего смысла. — Так спальни и остались с одним человеком в каждой. Она улыбнулась уже совсем тихо. — Никто ни к кому не пришёл. Маргарита посмотрела в сторону леса, где за деревьями едва дрожали отсветы лагерных огней. — Тогда я решила отложить всё до возвращения полковника. Мы договорились, что вновь пригласим их к адвенту, перед Рождеством. Но сказала я об этом только Луке. И тут в её лице появилось что-то очень мягкое, почти домашнее. — Он был моим братом. Ему можно было знать. Она подняла глаза. — Я попросила его ни в коем случае ничего не рассказывать Пьеру. Сказала ему прямо, что у меня появилась проблема: мне необходимо родить ребёнка. Тут Маргарита ненадолго замолчала. — И что, если уж искать мужчину, от которого можно было бы иметь сына, то мне казалось достойнее выбрать Пьера — человека близкого семье, любимого, а не искать кого-то на стороне. Свифт медленно кивнул. — Лука понял меня сразу. На губах её мелькнула почти детская улыбка воспоминания. — Он сказал, чтобы я не тревожилась. Что будет присматривать за Пьером и не позволит ему в походе подцепить какую-нибудь дурную болезнь в тавернах. Хендерсон тихо усмехнулся. — А потом сказал мне: «Не переживай, сестричка. Привезу его тебе целым и невредимым. Хоть ты за него и не вышла замуж, зато всю жизнь будешь воспитывать вашего любимого маленького сына». Маргарита улыбнулась, но улыбка эта быстро угасла. — На этой весёлой ноте мы простились. Лука и Пьер уехали через три дня после полковника. Она замолчала. — И, признаться, тогда мне казалось, будто всё ещё можно устроить разумно. Лес вокруг окончательно потемнел. — Но полковник вернулся гораздо раньше, чем я ожидала. Голос её изменился. — Уже в ноябре. Вернулся простывший, раздражённый, с лихорадкой. Несколько дней у него держался жар. Он лечился в дороге, бранил погоду, бранил офицеров, говорил, что распоряжаются всем одни болваны и что человек там скорее сгниёт в седле, чем добьётся хоть какого-то порядка. Она отвела взгляд. — Тогда я решила, что должна быть тихой, спокойной и хорошей женой. Нужно было дать ему покой, уход, тепло, вернуть силы. Мне казалось, что к Рождеству всё ещё поправимо. Некоторое время она молчала. — Но уже к адвенту ему стало хуже. Сначала появились боли. Потом слабость. Потом лицо стало тяжёлым по утрам. Ноги начали отекать. Она подняла глаза. — И тогда приехал сперва доктор де Морвиль, а следом — доктор Фрунзе. Они говорили почти одно и то же. Отдых. Тепло. Настои. Меньше верховой езды. Беречь силы. Тут на губах её мелькнула короткая усталая усмешка. — Словом, всё то, что прекрасно советовать человеку, когда уже поздно что-либо исправлять. А спустя день доктор Фрунзе нашёл меня в библиотеке. Маргарита ненадолго замолчала. — Он вошёл, положил передо мной лист с рекомендациями и сказал: «Мадам, позвольте мне говорить честно. Будьте готовы к тому, что вы станете вдовой». Тишина вокруг стола стала почти неподвижной. — Я подняла на него глаза и спросила: «Как скоро?» — Он ответил: «Если Господь окажется милостив — месяцы. Если нет — меньше». Она помедлила. — Потом сказал, что сюда ещё будут приезжать врачи, что болезнь уже начала переходить в водяную. — «Если станут отекать ноги — замечайте. Если лицо — замечайте. Если дыхание сделается тяжёлым — замечайте. Записывайте всё. И пишите мне». Она провела пальцами по краю скамьи. — Потом добавил: «По поводу вашего другого вопроса… я могу дать вам средство, которое на время вернёт месье силы». Я спросила: «И что тогда?» Он посмотрел на меня и сказал: «Тогда постарайтесь воспользоваться временем разумно». Она подняла глаза. — «Я так понял, у вас есть мужчина». Я сказала: «Да». «Тогда сделайте всё, пока он рядом». Тут впервые в голосе её мелькнуло что-то почти невозможное — смесь смущения и иронии. — Потом он сказал: «Мадам, не знаю, насколько хорошо вы умеете обращаться с мужчинами. Если при дворе вы не жили — вероятно, знаете не всё». Свифт прикрыл рот рукой. — И достал книгу. Очень неприличную книгу, господа. На этот раз даже Паркер едва заметно опустил глаза. — «Я оставил там несколько закладок, — сказал он. — Одну пометил буквой F». Маргарита чуть улыбнулась. — «Обратите внимание именно на неё. Если вы сделаете это, месье наверняка пожелает забыть о своих болях хотя бы на одну ночь». Она помолчала. — А потом прибавил: «Вы женщина красивая. У вас получится. Даже он перед вами не устоит». И уже у самой двери: «Тогда вы останетесь молодой вдовой с ребёнком и состоянием. А это, мадам, гораздо спокойнее многих женских судеб при дворе». VI. — Так вот, — продолжала Маргарита, и в голосе её впервые за весь вечер прозвучало что-то почти живое, почти молодое, — доктор Фрунзе приехал как раз в адвент. Тогда же, когда вновь приехали Лука и Пьер. Она помолчала. — И, признаться, всё тогда вдруг словно сложилось в одну линию. Лес вокруг уже совсем потемнел. За деревьями ещё слышались приглушённые голоса лагеря; где-то недалеко звякнуло железо, лошадь коротко ударила копытом о землю. На столе тихо дышал теплом чайник, который принёс Джон, и пар поднимался над кружками. — Доктор Фрунзе пробыл у нас всего несколько дней. Осмотрел полковника, оставил мне книгу, о которой я уже говорила, и сказал только: Она подняла глаза. — «Действуйте, мадам. У вас осталось не так много времени». Свифт невольно посмотрел на Паркера. — Потом извинился и сказал, что как врач обязан возвращаться в Париж. Что его помощь нужна слишком многим. Что ему приходится и принимать роды, и лечить дома, и оперировать, и, как он выразился, «Бог весть что ещё делать». На губах её появилась тень улыбки. — И он уехал. Она ненадолго замолчала. — А я… я действительно сделала всё, что он мне прописал. Тут в лице её мелькнуло выражение, в котором смущение смешалось с воспоминанием о чём-то почти нелепом. — И вы не представляете, господа… всё действительно вдруг сложилось в одну линию. Она чуть прикрыла лицо рукой. — Эти капли действительно сработали. На этот раз даже Свифт отвёл глаза. — И страница с пометкой «F»… Она замолчала, потом тихо рассмеялась. — Господи, я смотрела тогда на неё и думала: неужели это действительно можно делать? На мгновение она прикрыла глаза ладонью. — А теперь… Тут она пожала плечами. — Ну что я вам говорю. Вы все гораздо старше меня и, полагаю, видели вещи куда удивительнее. Англичане усмехнулись — каждый по-своему, с той мужской сдержанностью, когда смеяться уже неловко, но серьёзность удержать невозможно. Хендерсон опустил взгляд в стол. Свифт закрыл рот рукой. Даже в лице Паркера мелькнуло что-то почти невозможное — короткая тень улыбки, которую он тотчас спрятал. — Ну, а что же ваш Пьер? — спросил Хендерсон. Маргарита подняла на него глаза. — Пьер и Лука пробыли у нас неделю. Со второго до третьего адвента. Она помолчала. — И я начала ждать. Тут на лице её появилась усталость. — Лука помог. Она улыбнулась уже почти тепло. — Лука, кажется, решил, что взял на себя ответственность за всю нашу семью. Он прикрывал нас. Однажды объявил, что привёз письма и семейные бумаги, которые необходимо разобрать. На губах её вновь появилась усмешка. — И, конечно же, Лука читал письма. Она посмотрела в стол. — А мы с Пьером — нет. На этот раз англичане уже не выдержали. Свифт отвернулся, коротко выдохнув в ладонь. Хендерсон тихо рассмеялся. — И, — продолжала Маргарита, уже сама смеясь, — мы решили… закрепить результат. Она подняла глаза. — Ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. Свифт закрыл лицо рукой. Хендерсон, уже не скрывая улыбки, опустил голову. — Словом, — сказала Маргарита, — мы закрепляли его столько дней подряд, сколько оставалось до их отъезда. Теперь даже Свифт тихо засмеялся. — Да, — сказала она, сама уже смеясь вместе с ними, — теперь это звучит почти как анекдот. Некоторое время они молчали. Смех ушёл, оставив после себя странное облегчение. — Потом они попрощались с нами, поблагодарили за гостеприимство и уехали. А я пообещала брату писать… многозначительно. Она помолчала. — И начала ждать. Голос её изменился. — Я ждала двух вещей одновременно. Она подняла глаза. — Одной — радостной. Другой — страшной. По совету доктора Фрунзе я внимательно наблюдала за мужем. Она ненадолго отвела взгляд. — И увидела всё, о чём он предупреждал. Сначала начали сильнее отекать ноги. Потом лицо. Потом дыхание стало тяжёлым. Он быстро уставал. Иногда сидел молча и будто не мог собраться с силами даже для разговора. Тут она помедлила. — Но на Рождество он вдруг оживился. На губах её мелькнула тень воспоминания. — И сказал мне: Она чуть изменила голос. — «К Пасхе, мадам, я снова буду в седле». Маргарита ненадолго замолчала. — А я ответила: «Тогда и у меня будет для вас добрая новость». Она подняла глаза. — Он очень оживился. И, признаться, мне стало одновременно радостно… и стыдно. Тут на лицах англичан вновь мелькнули улыбки. — Но радость всё-таки победила. Хендерсон покачал головой. — Признаюсь вам честно, мадам, — сказал он, — таких историй мне не хватало. Он чуть усмехнулся. — И чего же вы боитесь? Пока всё, что вы рассказываете, выглядит, признаюсь вам честно, почти как одна из обычных английских историй. Маргарита долго смотрела на него. А потом тихо сказала: — Да. Именно так мне тогда и казалось. А потом наступило утро после Рождества. VII. Она замолчала. И теперь впервые за весь рассказ лицо её стало совершенно неподвижным. — Я проснулась. Поднялась с постели. И увидела на простыне красное пятно. Некоторое время никто не говорил ни слова. — И, кажется, в ту секунду у меня в голове пронеслось всё. Она медленно сжала пальцы. — Я поняла. Ничего не получилось. Всё оказалось напрасно. Голос её оставался спокойным. И от этого становилось только тяжелее. — И всё же я решила не выдать себя. Ни единым словом. Ни лицом. Она усмехнулась — коротко, без радости. — И, кажется, держалась настолько хорошо, что де Валуа решил, будто лечение помогло. Тут она подняла глаза. — И захотел снова быть со мной. Она помолчала. — И вот тогда… Маргарита отвела взгляд. — Это было ужасно. Тишина стала плотной. — Я не знаю, как объяснить. Как можно одновременно испытывать такой ужас и такое отвращение? Она качнула головой. — И я даже не понимала — к чему именно. Любовь к Пьеру? Она покачала головой. — Нет. Страх измены? Нет. Страх того, что ничего не получилось? Она замолчала. — Наверное, да. Но всё же я согласилась. Она отвела глаза. — Подумала, что, быть может… сработает теперь. Несколько дней спустя де Валуа захотел выйти в сад. — Он упрямо уверял, что идёт на поправку. Говорил, что человеку необходимо движение. А потом исчез. Она подняла голову. — Мы заметили, что его долго нет. Я спросила у слуг, где мой муж. Никто толком не знал. И тогда мне вдруг стало страшно. Мы пошли искать его. Она помедлила. — И нашли. Он лежал в саду. Ему было трудно дышать. Почти невозможно. Он задыхался. Тут Свифт нахмурился. — Мы вызвали врачей. И я написала Фрунзе. Несколькими днями позже он приехал. Осмотрел полковника. А потом отвёл меня в сторону и заговорил по-немецки. Она подняла глаза. — И спросил: «Ну?». Я сказала ему, что ничего не получилось. Что у меня начались месячные. Что я была в отчаянии. Но после этого полковник снова захотел близости. На губах её мелькнула короткая усталая усмешка. — И я пожала плечами. И сказала ему: быть может, теперь получится. Маргарита подняла глаза. — Тогда Фрунзе усмехнулся. И сказал: «Мадам… полагаю, семя вашего мужа уже пусто». Тишина за столом сделалась тяжёлой. — Потом сказал: «Пригласите сюда вашего брата. И того другого человека». «Даже если они приедут через две недели или через месяц — всё равно сделайте это». «Женщины рожают и раньше, и позже. Люди поверят». Она отвела взгляд. — А потом прибавил: «Но не затягивайте. Больше месяца ваш супруг не проживёт». И уже совсем спокойно: — «А после месяца играть сроками беременности станет опасно». Она помолчала. — И я написала Луке. Умоляющее письмо. Привезти Пьера любой ценой, даже рассказать правду, сказать, что он должен меня спасти. VIII. — И они приехали. Она ненадолго закрыла глаза. — Когда приехали, де Валуа уже почти не ходил. Дом жил ожиданием смерти. Родственники приезжали прощаться. Слуги говорили шёпотом. В доме всё время пахло лекарствами. Она помедлила. — И мне уже было всё равно. Мы с Пьером были всё время вместе. Не один раз. Всё время, пока он был рядом. Она подняла глаза. — Мне кажется, слуги уже всё понимали. Но молчали. Думаю, они тоже понимали, зачем всё это. Некоторое время никто не говорил. — Потом де Валуа умер. Маргарита сказала это тихо, будто речь шла о вещи, давно уже произошедшей внутри неё. — Я стала вдовой. Лука и Пьер пробыли со мной ещё месяц. Потом сестра пригласила меня в Париж, я уехала жить к ней. Она помедлила. — По совету Фрунзе я прекратила связь с Пьером, ведь если бы ребёнок появился слишком скоро — это выглядело бы странно. Я всё объяснила Пьеру. Тут впервые в голосе её прозвучало что-то очень мягкое. — И он сказал: Она подняла глаза. — «Хорошо». «Я буду ждать». Над столом повисло молчание. — «Столько, сколько потребуется». «Даже если до конца вдовства». Маргарита посмотрела куда-то в темноту леса. — И, кажется… Она едва улыбнулась. — Мне тогда действительно казалось, что он меня любит.