Часть 37 - Это ведь не помешает?

Лука вернул бутылку на стол. Затем метнулся к камину. — Господи помилуй, да здесь же снежный лес, — выдохнул он, опускаясь перед очагом на колено. Корзина с дровами стояла рядом; он поспешно схватил первое полено, второе, третье, неловко сунул их в ещё живой, но уже осевший жар и, схватив кочергу, стал поправлять угли с тем нетерпеливым раздражением. — Что вы стоите? — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Сюда, скорее. Пока слуги добегут, вы оба успеете превратиться в сосульки. Вы же доктор, — прибавил он уже Фрунзе, — неужели вам нужно объяснять, что весенний дождь — самый подлый на свете? Огонь вдруг с треском вспыхнул ярче, точно отозвавшись на его раздражение, и красноватый свет лёг по комнате. Лука выпрямился, вытянув руки перед собой к огню. Он стоял совершенно нагой, кожа его, ещё влажная, покрылась мурашками, мокрые волосы темнели на плечах, а сам он, стоя почти вплотную к камину, невольно подался к теплу всем телом, выставив вперёд ладони. Он пожимал плечами, подаваясь вперед. Маргарита стояла у двери, всё ещё словно не вполне вернувшись в комнату из той внезапной грозовой темноты, где ещё минуту назад были дождь, холодная вода, молния и странный, почти безрассудный смех. Мокрая ткань тяжело липла к её плечам; волосы, потемневшие от воды, лежали на спине тяжёлыми прядями, а руки её, сами того не замечая, уже поднялись к плечам, точно она пыталась удержать остатки тепла. Лишь теперь становилось видно, до какой степени её пробрал холод: сначала едва заметно, почти скрыто, дрогнули плечи, затем дыхание стало неровнее, и та мелкая, упрямая дрожь, которую человек сперва ещё надеется пересилить, начала понемногу овладевать всем телом. Фрунзе, прежде занятый огнём и Лукой, только теперь заметил её по-настоящему и увидел, что она уже не просто промокла и озябла после дождя: тот мелкий, упрямый озноб, который сперва человек ещё пытается скрыть, уже заметно овладевал ею, плечи её подрагивали всё чаще, а губы едва заметно побледнели от холода. Только теперь он увидел, до какой степени она продрогла. Он окинул её быстрым взглядом, задержавшись лишь на мокрой ткани, прилипшей к плечам, и сказал: — Мадам, так вы только ещё больше озябнете. Она подняла на него глаза и всё ещё молчала. — Снимите это, — добавил он тише, но твёрдо. Она молча подошла ближе к камину, где огонь уже начинал разгораться ярче, отражаясь в мокрых складках одежды и в потемневших от дождя волосах. В эту минуту в коридоре послышались поспешные шаги; дверь отворилась, и в комнату вошёл лакей, очевидно поднятый наскоро,с выражением сонной растерянноси на лице. В руках он нёс несколько больших сухих полотен и тяжёлую тёплую ткань. Лука тотчас же, с тою живостью, которая, казалось, не оставляла его даже тогда, когда он дрожал от холода, кинулся к принесённому. — А! — воскликнул он с видом человека, узревшего спасение после кораблекрушения. — Вот и благодеяние рода человеческого! Не теряя ни минуты, он выхватил одно из полотен и с величайшею поспешностью принялся оборачивать его вокруг себя, причём сделал это столь странным и торжественным образом, что уже через мгновение стоял, задрапированный самым нелепым подобием римской тоги: одна сторона ткани проходила под рукой, другая была перекинута через плечо, а сам он, расправив спину и важно выставив подбородок, принял вид, который, по всей вероятности, почитал исполненным необыкновенного достоинства. — Посмотрите же на меня, — произнёс он с самым серьёзным выражением лица. — Я Юлий Цезарь. Однако тут же нахмурился, как человек, внезапно заметивший историческую неточность. — Нет… нет, пожалуй, римский сенатор. С этими словами он поставил руку в бок и, слегка отставив ногу, замер в новом положении. — Кажется, именно так они стояли на статуях, — прибавил он, стараясь удержать важность, хотя зубы его всё ещё время от времени невольно стучали от холода. Она сложила руки на плечах и повернулась к огню, постояла так мгновение, за тем все же обернулась к столу и пошла за сухой тканью. Взяла однин сверток. Держа ткань в руках, она обернулась к нему и несколько мгновений просто смотрела, точно всё ещё не вполне понимая, каким образом должна теперь поступить. У камина Лука продолжал с величайшей серьёзностью рассуждать сам с собой о том, носили ли римские сенаторы ткань именно таким образом или же всё-таки иначе. Это нелепое, почти домашнее бормотание странным образом только усиливало тишину, установившуюся между ними. Фрунзе коротко перевёл дыхание, приблизился и, не говоря более ни слова, осторожно взял у неё из рук ткань, которую она так и не успела накинуть, после чего положил её на стоявший рядом стул. — Воротник, — произнёс он негромко. Озябшие пальцы её поднялись к шнуровке у горла; мокрый узел, стянутый дождём, поддавался нехотя, и несколько мгновений она возилась с ним молча, слегка хмурясь от холода и непослушности рук. Фрунзе ждал, не торопя её. Когда же ворот наконец ослаб, он осторожно взялся за тяжёлую, пропитанную дождём ткань и медленно поднял рубашку с её плеч, стараясь не причинить ей лишнего неудобства. Мокрая материя поднималась тяжело, задерживаясь в волосах, и потому у самого лица им обоим пришлось на короткое мгновение остановиться: дальше ткань уже не проходила. Она подняла руки, доктор осторожно освободил ткань, задержавшуюся в волосах, и, едва рубашка наконец соскользнула, тотчас же отвернулся. Мокрая ткань тяжело легла на спинку стоявшего рядом стула. Взяв приготовленное полотно, он обернулся — и только теперь увидел её. Она стояла неподвижно, невольно обхватив себя руками; плечи её заметно дрожали, а холод уже овладевал ею с тою упрямой властью, против которой человек сперва ещё пытается бороться, но вскоре поневоле уступает. Челюсть её едва заметно подрагивала, и время от времени зубы тихо стукали один о другой. Он тотчас же подошёл к ней и, не говоря ни слова, накинул ткань ей на плечи, обернул плотнее, ещё раз, стараясь укрыть как можно лучше, словно сердясь не на неё, а на самый холод, который успел так жестоко пробрать её. Потом, осторожно коснувшись её плеч, он слегка повернул её к огню. — К теплу, мадам, — произнёс он тихо. Она послушно пошла к камину, оставляя на паркете тёмные влажные следы. У камина Лука между тем успел вновь обрести своё обычное расположение духа и теперь, совершенно серьёзно, хотя и с тем особенным выражением лица, которое всегда предвещало какую-нибудь нелепость, поправлял на себе импровизированную «тогу», стараясь уложить её с тем достоинством, какое, по его мнению, несомненно принадлежало древним римлянам. — Нет, всё же я убеждён, — произнёс он наконец, оглядев себя с видом человека, достигшего совершенства, — что Рим никогда не видел более достойного сенатора. Он уже хотел прибавить ещё что-то, но, подняв глаза на сестру, тотчас переменился в лице. — Господи, Марго, да тебя в самом деле трясёт. Маргарита остановилась у самого огня, словно ей было недостаточно тепла, и потому дрожь всё ещё не отпускала; она стояла, опустив голову, точно собираясь с силами, а потом медленно обернулась к Фрунзе. — Освободите мне руки, — проговорила она тихо. Он тотчас же подошёл. Дрожь уже не била её так сильно, как минуту назад у двери, однако плечи всё ещё время от времени едва заметно вздрагивали от остаточного холода. Она стояла теперь спокойнее, ближе к огню, и только влажные волосы, потемневшие и тяжёлые, всё ещё оставляли на ткани тёмные следы. Фрунзе, не говоря ни слова, взялся за край полотна и начал осторожно освобождать её руки. Работал он спокойно, почти так же, как несколькими минутами прежде развязывал мокрый воротник, только теперь движения его сделались медленнее; временами взгляд его невольно опускался вниз, следя за складками ткани, которые он расправлял, затем снова поднимался к её лицу, словно желая удостовериться, что она уже согрелась хотя бы немного. Она же стояла неподвижно и смотрела на него. Лука в это время у камина продолжал с величайшей важностью устраивать собственную античность и уже спорил сам с собой, действительно ли ткань должна лежать на плече именно так, как он её перекинул, или древние римляне всё же обладали большим вкусом. Наконец ткань ослабла. Когда последний оборот ткани наконец ослаб и руки её вновь оказались свободны, Фрунзе невольно остановился. Она стояла теперь совсем близко. Огонь за это время успел разгореться сильнее, и неровный свет камина, то вспыхивая ярче, то вновь уходя в полумрак, ложился на её плечи, ещё бледные от холода, на влажные волосы, тяжёлыми тёмными прядями ниспадавшие на грудь, на тонкую линию шеи, которую недавний дождь ещё не успел согреть. Всё в ней всё ещё сохраняло след пережитого холода, и всё же теперь, у самого огня, это уже казалось не столько жалким, сколько странно тревожащим. Он всё ещё держал ткань в руках, она же смотрела ему в лицо, оба невольно медлили, точно сама простота этого движения вдруг сделалась почему-то трудною. Наконец он, словно вспомнив о самой простой и необходимой вещи, чуть приподнял полотно, намереваясь передать его ей. — Держите, — произнёс он негромко. Но она не взяла. Он помедлил, всё ещё не вполне понимая, оттого ли она медлит, что озябла, или по иной причине, и, поколебавшись лишь мгновение, сам осторожно поднял край ткани и положил его ей у ключиц, желая оставить полотно в её руках. — Ну же, мадам. — Хорошо, — ответила она тихо. И всё же осталась неподвижна, лишь спустя мгновение руки её медленно поднялись, однако вместо того чтобы принять ткань, она положила ладони поверх его рук и удержала их. Он не отнял рук. Несколько мгновений они оба оставались неподвижны. Она всё ещё смотрела ему в лицо, молча и серьёзно. И в какой-то миг ей вдруг показалось — или, быть может, это было лишь мгновением света от камина, — что взгляд его переменился. До сих пор в нём была лишь спокойная, почти привычная внимательность врача, который смотрит, замечая усталость, холод, слабость, следит за дыханием, за дрожью плеч, за тем, не становится ли человеку хуже. Теперь же в нём возникло что-то другое. Он на короткое мгновение перевёл взгляд на её пальцы, всё ещё лежавшие поверх его руки, и, подняв глаза, посмотрел на неё с неожиданною серьёзностью; что именно переменилось в этом взгляде, Маргарита едва ли сумела бы объяснить, однако ей вдруг показалось, что теперь он видит её как-то иначе, и от этого ей самой сделалось слегка неловко. Маргарита почти невесомо убрала пальцы и, опустив глаза, тихо отошла к стулу у камина; сев, она плотнее запахнула на плечах ткань и несколько мгновений сидела молча, будто стараясь вновь обрести то спокойствие, которое только что незаметно нарушилось. Она закуталась в ткань и постепенно отдавалась теплу, понемногу возвращающемуся в озябшее тело. Лука же, совершенно примирившийся с судьбой и, по-видимому, окончательно уверившийся в собственном сенаторском достоинстве, сидел напротив, расправив плечи и откинувшись на спинку стула с таким важным видом, словно перед ним и в самом деле заседал римский сенат, ожидавший теперь его решения о чьей-нибудь судьбе. Он смотрел в огонь с сосредоточенною важностью человека, которому предстояло определить — достоин ли мир спасения. Маргарита некоторое время наблюдала за ним. Потом вдруг поднялась, Лука тотчас оживился. — О, — произнёс он, даже слегка подавшись вперёд. — Сейчас будет. Она легко взобралась на стул, отчего доктор невольно усмехнулся. Маргарита же, всё ещё с остатками недавнего озноба в плечах, заговорщически улыбнулась брату, затем коротко перевела взгляд на Фрунзе, словно удостоверяясь, что и он смотрит, и, отвернувшись в полумрак комнаты, выпрямилась. Подняла подбородок. Протянула руку вперёд, точно перед нею действительно раскинулись римские трибуны, набрала воздуха и с преувеличенною торжественностью произнесла: — Forsan et haec olim meminisse iuvabit… После первой строки она сделала короткую паузу, словно собираясь продолжить ещё более трагически, и медленно развела руки к воображаемому собранию. Лука тем временем наклонился к Фрунзе и заговорщически прошептал: — Вы ведь знаете, что она начала читать? — Да, — ответил тот, не скрывая уже улыбки. — Aeneis. И тихо повторил: — Forsan et haec olim meminisse iuvabit. Лука хлопнул ладонями по бокам. — Господи помилуй! Наш доктор, оказывается, умеет не только резать. Потом, оживившись ещё сильнее, воскликнул: — Как только закончится эта проклятая гроза, устроим вечер чтения. Нам нужны полные трибуны! Пусть все сами будут актёрами. Он вдруг повернулся к Фрунзе: — И семью Лавуазье непременно позовём. Они, кажется, уже оправились после той отвратительной дичи? Вы ведь их лечили? Фрунзе слегка кивнул. — Sani corpore et animo, — ответил он спокойно. Лука удовлетворённо кивнул. Маргарита, всё ещё стоявшая на стуле, повернулась к ним с видом человека, которого самым недопустимым образом прервали. — Господа, вы мне мешаете. — Тогда я тебе помогу! — тотчас объявил Лука. И, не теряя времени, сам вскочил на стул рядом. Они оба приняли трагические позы. Маргарита вновь начала: — Per varios casus… Лука немедленно подхватил: — Per tot discrimina rerum… — Tendimus in Latium… — …sedes ubi fata quietas ostendunt! Они продолжали уже почти наперегонки, нарочно придавая словам такую трагическую важность, будто речь действительно шла о падении государств. Наконец Лука перепутал слово, Маргарита тотчас обернулась: — Неправильно! — Нисколько! — возразил он. — Это художественное толкование! — Лука! — Марго! Они посмотрели друг на друга — и вдруг оба расхохотались. Лука первым спрыгнул со стула, потом, всё ещё сохраняя остатки сенаторского достоинства, подошёл к сестре и с подчеркнутой торжественностью подал ей руку. Она опёрлась на неё и тоже легко сошла вниз. Лука вернулся к своему стулу, сел, глубоко вздохнул, как человек, завершивший государственное дело необыкновенной важности, и, окончательно успокоившись, вновь откинулся на спинку. Маргарита тоже села ближе к огню и вытянула ноги к камину. Прежде он видел её почти всегда на ходу: в туфлях, в пышных складках платья, в быстрых переходах с лестницы в экипаж, из залы в залу. Теперь взгляд его невольно остановился. Огонь ложился на спокойно скрещённые ступни, на тонкие лодыжки, ещё слегка порозовевшие после холода; вся эта спокойная легкость линии, прежде почти не замеченная, вдруг выступила с неожиданною ясностью. Он сам не заметил, как продолжал смотреть. Лишь спустя несколько мгновений, словно внезапно поймав себя на чём-то слишком личном, слегка замялся, отвёл взгляд в сторону и только потом вновь перевёл его к огню. Через некоторое время в коридоре вновь послышались шаги. Дверь отворилась, и на пороге появился Этьен. Он вошёл спокойно, со сдержанным достоинством человека, которого подняли среди ночи, заставили искать третью ванну, таскать горячую воду и, вероятно, уже дважды выслушать чужую суматоху, однако который слишком давно служил в доме, чтобы позволить себе хотя бы малейшее неудовольствие. Лицо его сохраняло обычную невозмутимость, хотя голос звучал чуть тише и усталее, чем днём. — Monsieur, — произнёс он, обращаясь к Луке, — вода будет готова через несколько минут. Он чуть помедлил. — Monsieur, — сказал Этьен своим спокойным, слегка усталым голосом, — две ванны уже приготовлены в комнатах. Третью пришлось искать дольше; её только что привели в порядок и сейчас ставят. Горячую воду начнут носить через несколько минут. Лука, сидевший всё ещё с остатками римского величия на лице, тотчас поднял голову. — Позвольте догадаться, — сказал он с важностью человека, принимающего государственный доклад. — Две приличные ванны — мадам и нашему героическому доктору, а древнеримскую реликвию предполагается вручить мне? Этьен позволил себе едва заметное движение уголком рта — то ли тень улыбки, то ли одно только признание справедливости замечания. — Я полагал, monsieur, что так будет удобнее, — ответил он спокойно. — Та, что приготовлена для вас, несколько старше, однако вполне пригодна. Лука тотчас важно кивнул, точно принимал доклад в самом римском сенате. — Великолепно, — объявил Лука. — Тогда именно её и несите мне. Настоящий сенатор должен страдать. Он театрально вздохнул. — К тому же, после сегодняшней грозы я уже чувствую в себе склонность к стоицизму. Этьен едва заметно склонил голову, по-видимому, давно привыкший к подобным заявлениям. — Как прикажете, monsieur. — И ещё, — прибавил Лука, уже совершенно по-домашнему, — велите принести горячего отвара с вином и пряностями. Мы героически пережили грозу. — Будет исполнено, monsieur. Он коротко поклонился Маргарите, сдержанно кивнул доктору и спокойно вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Некоторое время они сидели молча. В доме уже воцарилась та особенная тишина поздней ночи, когда всякое движение кажется слышнее обыкновенного. Лишь где-то в дальних коридорах время от времени раздавались осторожные шаги: это слуги, стараясь не тревожить господ, носили вёдрами горячую воду из кухни в приготовленные комнаты. Дождь почти утих, лишь изредка внезапный белый свет, холодный и короткий, проливался из окон в полумрак комнаты, на одно мгновение делая лица, стены и мебель почти неподвижными и странно ясными; вслед за тем через стены, уже словно издали, глухо перекатывался гром, и тогда сидевшие у огня невольно слегка шевелились, точно вспоминая о недавней грозе. Лука вытянул ноги ближе к камину, пошевелил ступнями и, нахмурившись с видом человека, глубоко оскорблённого обстоятельствами, произнёс: — Где мои сандалии? Право, ещё немного — и я окончательно согреюсь, обленюсь и утрачу всякий талант. А талант, господа, рождается единственно из трагедии, страданий и душевных метаний. Маргарита подняла глаза на брата, затем коротко перевела взгляд на Фрунзе. — Мой брат, — сказала с необычайной серьезностью в голосе, — только что выразил желание спать. Фрунзе слегка усмехнулся. — Хоть я и не поэт и не сенатор, — ответил он, — однако, признаться, выразил бы подобное желание. Лука тотчас выпрямился. — Господа, — произнёс он важно, — вы удивительно лишены возвышенного духа. Тем не менее он поднялся и, всё ещё сохраняя остатки своего римского достоинства, зачем-то оглянулся на длинный стол, терявшийся в полумраке комнаты, будто там и в самом деле сидели невидимые сенаторы, ожидавшие последнего распоряжения. В действительности же он, по-видимому, просто не вполне знал, что делать дальше. Суетливость его, всегда особенно заметная в минуты неловкости, вдруг вновь ожила: он поправил ткань на плече, зачем-то переставил стул, бросил взгляд в сторону двери, потом на камин, потом снова на стол — словом, с тем необыкновенно серьёзным видом занял себя самыми ненужными действиями, какими иногда человек старается заполнить минуту, которую не знает как пережить. Ибо теперь наступал именно тот час, когда следовало расходиться по комнатам. А вместе с тем в самой этой простой необходимости вдруг появилась какая-то неожиданная трудность. Лука чувствовал её раньше прочих и потому сделался особенно деятельным. — Итак, — объявил он наконец с преувеличенною важностью, — Рим удаляется ко сну. Он сделал широкий жест рукой, словно отпускал заседание сената. — Однако прежде следовало бы выяснить, живы ли наши ванны и не утонул ли где-нибудь бедный Этьен. Маргарита поднялась с тою спокойно-мягкою грацией, которая была ей свойственна даже в минуты усталости, и, придерживая рукой ткань, обёрнутую под грудью, произнесла, слегка повернув голову к брату: — С водой ничего не случится. Лука коротко взглянул на неё. — Марго, — сказал он уже проще, без сенаторской важности, — покажи доктору комнату. Она повернулась к Фрунзе. Ткань, которой она была обёрнута, держалась высоко, под самыми руками; подойдя к Фрунзе, она машинально задержала пальцы у его плеча и слегка поправила сбившийся край импровизированной «тоги», словно это было делом самым естественным. — Пойдёмте, — произнесла она просто. — Нам давно пора спать. Слова вырвались легко, почти прежде, чем она успела подумать. Лука, по-видимому, не усмотрел в них ничего достойного внимания и с необыкновенно серьёзным видом тотчас занялся поисками своей отсутствующей римской сандалии, осторожно водя босою ногой по ковру. Фрунзе слегка поднял брови. Руки его медленно скрестились на груди. Он посмотрел на неё прямо, с тою неожиданною внимательностью, от которой ей уже однажды сделалось неловко у огня. И только теперь Маргарита вдруг услышала собственные слова так, как, вероятно, услышал их он. Она слегка замялась. Она слегка замялась. Потом, точно решив, что самым разумным будет вовсе не останавливаться на этой неловкости, чуть опустила глаза и, не сказав более ни слова, направилась к двери. Она обошла брата, державшегося рукой за спинку своего римского стула. Лука, всё ещё с необыкновенно серьёзным видом занятый судьбой своей воображаемой римской сандалии, на мгновение поднял глаза от пола, коротко взглянул на сестру, затем посмотрел внимательнее. Лицо его тотчас переменилось. — Марго, постой. Она уже сделала было несколько шагов к двери, когда голос брата заставил её остановиться. Маргарита обернулась. Лука тем временем поднялся со стула и подошёл к ней с тем внезапно посерьёзневшим выражением лица, которое появлялось у него редко и всегда означало, что шутки окончились. Не говоря ни слова, он осторожно взял её за плечи и чуть повернул, так, чтобы свет камина упал со спины. Взгляд его опустился ниже. У самого края ткани, немного ниже талии, темнело небольшое пятно. Лука нахмурился. Она обернулась не сразу. — Что? Он помедлил. — Что с тобой? Только теперь Фрунзе, проследив направление его взгляда, заметил на светлой ткани, немного ниже талии, тёмное влажное пятно, едва различимое в неровном свете камина. Маргарита сперва не поняла, о чём говорит брат; потом опустила глаза — и вдруг замерла. — Господи… Лука нахмурился. — У тебя ничего не болит? — спросил он уже совсем другим голосом. — Тебя ничто не тревожит? Она невольно прижала ладонь к животу, затем тотчас отвела руку, будто и сама не знала, что именно пыталась понять, Лука уже смотрел на Фрунзе. Тревога его, всегда склонная принимать вид шутки, теперь едва удерживалась под попыткой привычной лёгкости. — Месье Фрунзе, — произнёс он, стараясь улыбнуться, — скажите мне, что гроза всё же ударила не напрасно. Вы ведь тоже полагаете… что это скорее к лучшему? Фрунзе подошёл и, слегка коснувшись её плеч, повернул Маргариту к свету. — Мадам, — произнёс он, подняв на неё взгляд, — вас что-нибудь беспокоит? Она смутилась, отвела глаза и тихо проговорила: — Нет… как же неловко. Маргарита медленно провела ладонями по бокам и, как будто ища в темноте окна какого-нибудь ответа, невольно обратила взгляд туда, где за стёклами уже давно лежала влажная ночная чернота. Она вздохнула, повернула голову к доктору, на краткое мгновение задержала глаза на неровных отблесках камина, дрожавших по ковру, и только после того подняла взгляд на него. — Это… — начала она и вдруг умолкла. Слова, едва возникнув, словно не пожелали сразу быть произнесёнными. Она невольно посмотрела в огонь, потом опять обернулась к Фрунзе. — Это ведь не помешает? — спросила она тихо. Фрунзе посмотрел на неё внимательно, словно желая удостовериться, что верно понял сказанное. Он слегка поднял брови и, помедлив мгновение, тихо перевёл дыхание. В полумраке комнаты, там, где свет камина уже уступал место тени, вдруг зашевелился Лука. До сих пор почти недвижный, он развернул стул ближе к огню, сел, закинув ногу на ногу, и, устраиваясь с выражением глубочайшего достоинства, пробормотал себе под нос: — Amantes amentes… (Влюблённые безумны) Фрунзе, помедлив немного, произнес: — Это помешает только вашему сну, мадам. Маргарита ещё одно мгновение смотрела на него; затем коротко выдохнула, словно сама не вполне понимая, отчего сердце вдруг забилось быстрее, и, переступив с ноги на ногу, повернулась к теплу камина. — Этьен! — внезапно крикнул Лука в сторону коридора с такой неожиданною громкостью, что голос его прозвучал почти вызывающе в тишине позднего часа. Маргарита невольно вздрогнула. В то же мгновение её запястий коснулись пальцы доктора. Она повернула голову к плечу и опустила взгляд на его руку. — Не надо, — услышала она. Она подняла глаза, когда взгляды их встретились, он произнёс ещё тише: — Не сегодня. Маргарита медленно повернула ладонь; рука доктора уже готова была отпустить её запястье, однако прежде, чем пальцы его успели исчезнуть, она легко удержала их в воздухе. Между тем Лука, как это нередко случалось с ним в минуты, когда внутреннее волнение принимало вид самой деятельной суеты, вдруг оживился. — Вода, вода стынет! Быстрее! Какой позор! — заговорил он поспешно, поднимаясь со стула и уже почти торопливо направляясь в сторону коридора. У самой двери он обернулся. — Марго, покажи доктору его спальню. Взгляд его на мгновение задержался на руках Маргариты и Фрунзе. — Или свою, — прибавил он. — Отведи уважаемого доктора спать. Немедленно. С глаз моих долой. С этими словами он развернулся и быстро зашагал в темноту коридора; уже оттуда донёсся его голос: — Этьен! Где вы?.. А, здесь. Да уберите вы это ведро с моего пути. Принесите доктору домашнее, только меньше кружев; мы всё-таки не собираемся делать из него маркиза против его воли. По коридору раздались быстрые шаги Луки, затем послышалось, как он легко, почти бегом, взбежал по лестнице на верхний этаж. Маргарита посмотрела на доктора. И оба они, не говоря более ни слова, тихо удалились по ночному коридору уже заснувшего дома. *********************** Маргарита и Фрунзе шли по ночному дому. Гроза уже отходила, оставляя после себя тот особенный, тяжёлый покой летней ночи, когда воздух, ещё недавно тревожимый ливнем и ветром, словно опускается ниже, становится влажнее, гуще и напоён запахом мокрой земли, нагретого камня и листвы, долго державшей дневное тепло. Дождь ещё шёл, однако уже не тем яростным шумом, что час назад сотрясал ставни и стекло, а ровным, мерным шелестом, точно сад за окнами тихо дышал во сне. Изредка, где-то далеко, уже над лесом или полями, прокатывался глухой гром, и тогда стёкла в высоких окнах едва слышно отзывались тонким дрожанием. Дом стоял тихий, однако не совсем безмолвный; из дальнего крыла, снизу, куда уходили хозяйственные помещения, порою доносился приглушённый звон посуды, короткий скрип двери или негромкий говор — тот особенный, осторожный шум позднего часа, когда слуги, уже не торопясь, заканчивают последнее дело перед ночью. Должно быть, на кухне ещё держали огонь: для господ грели воду к ванне, ставили кувшины, готовили горячее вино или что-нибудь тёплое после грозы. Иногда вместе с едва слышным движением снизу тянуло лёгким запахом нагретого дерева, углей и чего-то пряного, словно дом ещё не совсем успел остыть после длинного дня. Большая лестница, поднимавшаяся с первого этажа, была деревянная, широкая, добротной работы, с тяжёлыми тёмными перилами, отполированными временем и руками нескольких поколений. По ступеням лежала ковровая дорожка густого винного цвета, удерживаемая узкими латунными прутьями, и всё же у краёв, где оставалось открытое дерево, слышался негромкий, гулкий звук босых ступней по старым половицам, отдававшийся в ночной тишине дома удивительно отчётливо. Они поднялись наверх; Маргарита, шагнув с последней ступени, отняла руку от перила и тотчас прикрыла ладонью пламя свечи, которое дрогнуло от ветерка, тянувшего по длинному коридору. Огонёк на миг вытянулся, качнулся, осветив её пальцы розоватым светом, и снова выпрямился. Она остановилась, глядя на свечу. Фрунзе, державшийся шагом позади, тоже остановился. Маргарита повернула к нему голову. — Ну же. Идёмте. Он помедлил. — Где моя комната? Вы покажете? Маргарита отвела свечу чуть в сторону, словно освобождая ему дорогу, вздохнула и сказала: — Просто идите за мной. Хорошо? Они пошли по коридору. Тот тянулся длинной, сумрачной полосой, где свет свечи не столько разгонял темноту, сколько выхватывал её отдельные части. На стенах висели портреты — потемневшие от времени лица мужчин в париках, женщин с высокими причёсками и тяжёлыми украшениями, каких-то суровых господ в военном платье; иной раз огонь свечи коротко задевал взгляд или белую руку, лежавшую на подлокотнике кресла, и казалось, будто кто-то молча следит за поздними путниками. Между портретами попадались картины: охота с собаками, всадники в красных камзолах, лесные дороги, стада оленей у воды, дальние пейзажи, уже почти исчезавшие в полумраке. В неглубоких нишах стояли небольшие античные статуи — белые очертания мраморных фигур едва различались в тусклом свете и исчезали вновь, едва Маргарита проходила мимо. Фрунзе и сам не заметил, как она впереди замедлила шаг. Потом остановилась у одной из дверей. Она взглянула на него, коснулась ручки; дверь тихо поддалась. Они вошли в спальню. Она поставила свечу на столик около камина, потом подошла к столику у кровати, взяла оттуда другой подсвечник и вернулась; от двух огней комната сделалась просторнее и теплее, выступили из полумрака складки занавесей, резная ножка кресла, серебряные спинки щёток на туалетном столике и светлый халат, переброшенный через высокую спинку у камина. — Вы здесь уже были, — сказала она с улыбкой и указала на ширму около камина. Фрунзе улыбнулся, подошёл к ширме и заглянул за неё. Там стояла ванна, наполненная горячей водой меньше чем наполовину; над водой ещё держался пар. Маргарита села в плетёное кресло у камина. — Садитесь, пожалуйста. Ближе к огню. Хотите пить? Не дожидаясь ответа, она налила ему в металлическую чашку тёплого напитка из чайника, накрытого шерстяной тканью. Фрунзе сел во второе кресло у камина и взял поданную чашку. Между ними воцарилась молчаливая ночная тишина. В дверь тихо постучали. Маргарита повернула голову, затем поднялась и подошла к двери. На пороге стоял Этьен с молодым слугой; тот держал ведро горячей воды, от которого шёл пар, а у Этьена на руках лежали аккуратно сложенные вещи. — Вода, мадам, — сказал Этьен. Маргарита посмотрела на вещи. — А это что? Разве я о чём-то просила? — Вещи для господина доктора, мадам. Где вы желаете на них взглянуть, прежде чем они будут переданы месье? Маргарита взяла их из его рук. Сверху лежала длинная мужская ночная рубашка из тонкого полотна, под нею тёмный домашний халат, пара чулок и домашние туфли Луки. — Благодарю вас. Она держала вещи на руке и, не отступая от двери, сказала: — Горячую воду для доктора можете приносить сюда. Этьен посмотрел на неё. — Мадам, воду не нести к месье доктору? — Несите сюда. Этьен принял это распоряжение так же спокойно, как принял бы всякое другое; молодой слуга поставил ведро у ширмы, и оба они удалились, оставив дверь прикрытой. Маргарита вернулась к креслу у камина с вещами Луки в руках. — Вы не против? Я, кажется, сегодня не могу насладиться ванной. Фрунзе поднял на неё глаза от чашки. — Я не против, мадам. Мне лишь жаль, что римскому сенатору придётся довольствоваться античной ванной. В таких обстоятельствах он бы мог забрать ту, что любезно отдал мне. Маргарита указала рукой на столик, где лежали принадлежности для купания и принесённые для Фрунзе вещи. — Это для вас. Фрунзе поднял на неё глаза и несколько мгновений не протягивал руки к вещам, словно не сразу понял, о чём она говорит. Потом поднялся, развернул вещи и сказал: — Передам благодарность вашему брату утром. Если вы не против, я приму ванну. Маргарита опустила взгляд на ковёр, где в густом узоре тлели красные и золотые цветы, и задержала его там; но взгляд её не остановился ни на одном цветке, не пошёл за изгибом стебля и за переплетением нитей, а будто прошёл сквозь этот тяжёлый, плотный узор и ушёл куда-то глубже, в неподвижность, откуда не сразу возвращаются к словам. Фрунзе разделся, оставив ткани, в которые был завёрнут по подобию первого римского сенатора в доме, на спинке плетёного кресла; он повернул кресло так, чтобы сложенная ткань оказалась ближе к теплу огня, и, не говоря более ничего, сел в воду. Через некоторое время, когда за окном раздался глухой раскат грома, Маргарита вздрогнула, перевела взгляд на окно, потом на Фрунзе в ванной, от которой поднимались клубы пара, и, помедлив немного, поднялась, взяла у стены деревянный стул и поставила его у самого борта. Фрунзе, сидевший уже в горячей воде, откинув голову и положив руки на медный край, покрытый белой тканью, открыл глаза. — Что вы делаете? Она остановилась, ещё держась рукой за спинку стула, потом присела и ответила: — Я… я сяду к вам. Опущу ноги в воду. Я не помешаю? Он провёл ладонью по лицу, стирая с кожи капли, долго выдохнул и на несколько секунд закрыл глаза. Маргарита подняла края длинной белой рубашки и осторожно села на стул; сперва только коснулась воды пальцами ног, отдёрнула их от жара, потом всё же опустила ступни глубже и замерла, ожидая, пока тепло перестанет казаться слишком резким. Дождь за окнами всё ещё шёл, но уже иначе; тяжёлый ливень миновал, и теперь только крупные капли срывались с ветвей и с мягким стуком падали на каменный подоконник. Изредка где-то далеко перекатывался гром, уже не близкий, словно уходивший за поля. Огонь в камине потрескивал; вода в ванне едва колыхалась, и по её тёмной поверхности, отражавшей комнату, дрожали отблески огня. Маргарита сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в воду у своих ног. Тёплый пар поднимался к её лицу; влажные волосы у шеи понемногу подсыхали и начинали виться. — Доктор, расскажите… о себе, — сказала она, не поднимая глаз. Фрунзе долго молчал. Потом открыл глаза и, не меняя положения головы, произнёс: — Вы знаете, мадам, это звучит странно. Она повернула к нему голову. — Что странно? Он вздохнул, прикрыл веки и провёл рукой по шее, где ещё блестела вода. — То, как вы ко мне обращаетесь. Сейчас. Маргарита тихо усмехнулась, вновь опуская взгляд к тёмной воде. — Простите. Я не знаю, как мне вас звать. Вы… Она не договорила. Некоторое время слышно было только, как за приоткрытой створкой шуршал дождь, да потрескивали угольки в камине. — Себастиан, — сказал он после молчания. — Себастиан, — повторила она и не сразу решилась поднять на него глаза, продолжая смотреть туда, где под водой белели её ступни. Потом наклонилась к ведру с горячей водой, стоявшему ближе к камину, сняла плотное сукно, приподняла крышку и зачерпнула ковшом. — Аккуратно… Себастиан.