Часть 38 - Сын пастора

Он некоторое время молчал, глядя на тёмную воду, на которой от малейшего движения воздуха или тела беспокоилась поверхность, сразу отражая золото света от огня, и на которой медленно расходились круги от её ног. — Вы знаете, — сказал он наконец, — странная вещь. Я почти никогда не рассказываю о себе. За всю жизнь как-то не приходилось. Людей обычно интересует не врач, а то, что он может для них сделать. Когда приходишь в дом, тебя спрашивают, не кто ты и откуда, а сколько ещё проживёт отец семейства, удастся ли сохранить ребёнка, придёт ли в сознание больной... Потом всё заканчивается, ты уходишь — и на этом знакомство обычно тоже заканчивается. Взгляд его потеплел. Маргарита сидела, немного склонившись вперёд и положив руки на колени. Она повернула к нему голову и, улыбаясь, ждала продолжения. Он продолжил не сразу; улыбка появилась раньше слов. — А теперь вы вдруг спрашиваете, каким мальчишкой я был. Маргарита вздохнула, поправила на коленях краешек полотенца и произнесла: - Я еще не успела вас спросить о том, каким вы были мальчишкой. Наверное, прилежным и покладистым. Фрунзе поднял одну руку от борта ванной, провел пальцами по подбородку, хмыкнул. Затем он поднял голову к потолку, будто пытаясь увидеть сквозь него далёкое северное небо. — Прилежный... Давайте я, пожалуй, начну как-то более с самого детства. Он вздохнул, зачерпнул ладонью воды, полил на плечи и начал. - Я родился весной тысяча семьсот двадцатого года, на севере Германии. Отец был протестантским пастором. Мать свою я не помню, она умерла сразу после того, как родила моего младшего брата. Нас было четверо детей в семье: две старшие сестры, я и младший брат. Отец женился сразу во второй раз. Мачеха была женщина спокойная, но строгая. Она не родила нам братьев и сестер. Мой отец был не бедным, но и не богатым человеком. Жили мы в достатке и весьма размеренно. Отец мой был достаточно образованным, чтобы не доверять моё обучение никому другому. Учиться я начал дома, под его присмотром. Он усмехнулся. — Это было весьма беспечное счастливое время детства. Я тогда, кажется, лет до шести вообще не понимал, что существуют учителя, кроме собственного отца. Он и был моей школой. Маргарита молча слушала, не сводя с него глаз. — Читать я начал очень рано. По крайней мере, отец любил рассказывать, что однажды застал меня за тем, что я пытался читать проповедь, предназначенную вовсе не для детей. Маргарита переспросила, распрямив плечи: - Простите, проповедь? Фрунзе улыбнулся. - А как вы думаете, что попало бы первое в руки сыну пастора? Разумеется, сборник проповедей, я взялся читать одну из них и понимал я тогда едва ли каждое десятое слово, но это никого не смутило. Меня просто усадили рядом и стали объяснять остальные девять. Он прикрыл глаза, и улыбка сама собой появилась на его лице. — Детство в доме пастора трудно назвать шумным. Оно проходит среди книг, молитв, участия в домашних и хозяйственных делах. Мачеха пристально следила за нами. Еще помню, что у нас было огромное количество книг. Я не знаю, сколько их было у отца, но тогда мне казалось, что бесконечно много. Полки стояли вдоль стен кабинета, книги лежали на столах, на сундуках, иногда даже на подоконниках. Мне казалось совершенно естественным жить среди них. И да, детьми мы играли среди этих шкафов и стеллажей, и они были для нас скорее стенами крепостей, нежели кладезью знаний. Он улыбнулся своим воспоминаниям. — Отец перехватил наши игры и меня, как старшего сына, начал усердно обучать. Сначала были буквы, потом Писание, потом катехизис. Вместе с ними — письмо, счёт, псалмы. Латынь появилась, кажется, ещё прежде, чем я успел её испугаться. Отец вообще был убеждён, что ребёнок способен привыкнуть к латинскому языку так же естественно, как к немецкому, если начать достаточно рано. Латынь мне снилась. Можете себе такое представить, мадам? Он перевёл взгляд на Маргариту. Она тихо произнесла, опуская взгляд в воду: - Маргарита. Зовите меня так. Фрунзе кивнул. - Хорошо, Маргарита. — Вы не поверите, но вместе со снами многие мои детские воспоминания стали существовать сразу на двух языках. Она ответила: - Поверю. Мы учили дома немецкий. Не спрашивайте меня, почему. Фрунзе внимательно посмотрел на нее и ненадолго замолчал. — Как интересно. Вы знаете, я бы перешел сейчас на немецкий. Но я предпочту не давать разуму и..., - он замялся, провел ладонью по губам и закончил все же начатое, - внутреннему порыву сорваться в тот язык, который удобен. Я хотел бы, чтобы вы меня понимали на том языке, на котором живете, думаете и чувствуете. Маргарита глубоко выдохнула, опустила руку к воде, провела кончиками пальцев по поверхности и сказала: - Я добавлю немного горячей, чтобы вы не мерзли. Она развернулась назад, взяла ковш, отчерпнула несколько раз воды из ванной в одно ведро, а из другого, плотно придвинутого в огонь камина, зачерпнула горячей и добавила достаточно, прилежно проверяя тепло, затем перемешала воду ладонью. - Продолжайте, прошу вас. Фрунзе снова зачерпнул ладонями воду, полил плечи и грудь, с удовольствием устроился в ванне поудобнее, чувствуя, что говорить теперь было куда легче, и только после этого продолжил: - Позже добавился греческий. А затем совсем немного французского. Правда, тогда я и представить себе не мог, что однажды проживу во Франции большую часть жизни. Он тихо пошевелил ладонями в воде. — Когда мне исполнилось двенадцать, отец решил, что дома мне больше делать нечего. Меня отправили в латинскую школу. На его лице появилась улыбка, совсем не похожая на обычную сдержанную усмешку. — Вот тогда я впервые понял, что мир куда просторнее отцовского кабинета с его бесконечными книжными полками. Маргарита молча слушала его, положив ладони на колени. Несколько секунд она смотрела на свои пальцы, порозовевшие от горячей воды, потом подняла глаза. Улыбнулась своим мыслям. — А... друзья? — спросила она. — Вы обрели друзей? Наверное, очень быстро нашлась компания? Он встретил её взгляд и улыбнулся так, словно без труда угадал продолжение её мысли. — Отчего у меня такое чувство, будто вы заранее готовы поверить в самое дурное? Она отвела взгляд и покачала головой. — Нет... вовсе нет. Просто мне любопытно, каким вы тогда были. Он негромко рассмеялся. — Мадам, всему своё время. Пока я был только сыном пастора и довольно обыкновенным мальчишкой. Да, там были мальчишки. Настоящие мальчишки. Они дрались, придумывали самые невероятные способы избежать занятий, лазали через забор, обменивались книгами, которые наставники предпочли бы никогда не видеть в наших руках, и, разумеется, каждый был совершенно уверен, что именно он умнее всех остальных. - А вы? - спросила Маргарита. Он отвёл взгляд, глубже опустился в воду, словно устраиваясь удобнее, плеснул себе в лицо и некоторое время сидел молча, проводя ладонями по щекам. — Я был не лучше и не хуже других. Конечно, я втянулся было в то, чем жили все остальные, но не тут то было: мне пришлось учиться. Латынь мы учили с утра до вечера. Не только грамматику. Мы переводили Цицерона, Вергилия, Ливия, произносили речи, спорили, сочиняли. Иногда мне кажется, что лет до шестнадцати я писал по-латыни чаще, чем по-немецки. И опять видел сны на латыни. Маргарита улыбнулась своим мыслям. Ей вдруг удивительно ясно представился темноволосый кудрявый подросток, который так прилежно сидел над книгами, что и во сне не расставался с латынью. Себастиан заметил её улыбку и ответил такой же. — Но знаете, Маргарита, уже тогда я впервые понял одну простую вещь. Знание языка и знание человека — совсем разные вещи. Мы могли без ошибки перевести страницу Тацита и через пять минут подраться из-за того, кому достанется последнее яблоко. Пришлось срочно учиться отделять одно от другого. Маргарита спросила: - Было непросто для домашнего мальчишки, сына пастора? Фрунзе вздохнул и задумался. — Скорее, всё само собой стало на свои места. Поначалу всё было внове, а потом стало обыкновенной жизнью. Научиться пришлось быстро. А вот после латинской школы была гимназия. Там всё стало серьёзнее, учиться пришлось не поднимая головы от книг и записей, было уже не до драк со сверстниками. Появились логика, философия, история, естественные науки, и все они требовали гораздо больше внимания, чем сверстники, и от них нельзя было отмахнуться. Мы к тому времени успокоились и ушли с головой в учебу. Мы уже не просто заучивали тексты. Нас учили думать. Маргарита молча разгладила ладонью ткань, укрывавшую колени, немного подтянула её выше и подняла на него глаза. — Вам было тяжело? Он посмотрел на неё и ненадолго задумался. — Наверное, да. Но молодость удивительно расточительна. Она не считает ни часов, ни сил. Тогда мне казалось совершенно обычным просидеть полночи над книгами, а утром идти на лекции так, будто выспался. — Я училась не так, — тихо сказала Маргарита. — Конечно, ко мне тоже каждый день приходили учителя. Некоторые из них были людьми весьма строгими и требовали немало. Но им щедро мстил Лука. Он мог забраться под стол, прихватив с собой подсвечник и книгу, и объявить, что не выйдет, пока не выучит всё, что ему задали. Бедный учитель сперва уговаривал его, потом сердился, потом уже просто не знал, что делать. А Лука действительно вылезал через какое-то время и без единой ошибки повторял всё, что ему задали. Фрунзе посмотрел на неё и не ответил сразу. Несколько секунд он только молча разглядывал её, словно неожиданно складывая воедино всё, чему успел стать свидетелем за этот день. — Нет, — продолжала Маргарита с той же улыбкой. — Я гораздо чаще оказывалась на дереве. Или меня ловили, когда я перелезала через забор. Он покачал головой, всё ещё улыбаясь своим мыслям. — Знаете... ещё вчера я бы решил, что вы меня разыгрываете. Он на мгновение задержал на ней взгляд. — Но после сегодняшнего вечера охотно верю. Фрунзе упёрся локтями в бортики ванны, приподнялся, расправил спину, медленно наклонил голову сначала к одному плечу, потом к другому и снова опустился в воду. — Мадам... — начал он, запнулся и поправился: — Маргарита... Я совсем собьюсь. Уж слишком хорошо стало в тепле. Маргарита подтянула на груди ткань, чуть повернулась к камину, взяла лежавшие рядом каминные щипцы и осторожно поправила поленья. Огонь сразу оживился. Она ещё несколько секунд смотрела на пламя, положила щипцы на место и снова повернулась к Фрунзе. — Продолжайте. Я тоже уже согрелась. Фрунзе вздохнул и некоторое время смотрел на красный свет углей, проступавший сквозь поленья. — Знаете, теперь, оглядываясь назад, я благодарен тем годам, хотя тогда мне бывало нелегко. Мне казалось, что преподаватели требуют от нас невозможного. Лишь много позже я понял, хотя долго и не мог выразить этого словами, чему именно они нас учили: не принимать за истину первое объяснение, каким бы убедительным оно ни представлялось. Ради этого, пожалуй, я там и был. Не затем, чтобы заучить всё на свете, а затем, чтобы научиться отделять зёрна от плевел. Он замолчал. За окном ещё слышался тихий шелест, в котором трудно было различить, шевелит ли ветер мокрую листву или дождь всё ещё понемногу касается ветвей. Маргарита подняла на него взгляд. Несколько секунд она молчала, словно прислушиваясь не столько к последним словам, сколько к тому, как они были сказаны. - Вы говорите, как сын пастора. Теперь я это слышу. Фрунзе медленно выдохнул, поднял сложенные ладони к лицу и переплёл пальцы. Некоторое время он сидел так, опустив на них взгляд, потом негромко повторил: — Сын пастора... — повторил он почти вполголоса. Помолчав ещё немного, он продолжил: — К семнадцати годам отец считал, что я вполне готов к университету. Честно говоря, я и сам так думал. Молодые люди вообще слишком высокого мнения о собственных способностях. Он покачал головой своим мыслям, словно не без снисхождения вспоминая самого себя. — Hoc erat in fatis, — произнёс он, что означало: «Так было предначертано судьбой». — И, как вы можете догадаться, вскоре выяснилось, университет был совершенно другого мнения о моих способностях. Он взглянул на неё, и в глазах его мелькнуло выражение человека, которого до сих пор забавляет собственная самоуверенность. — Боюсь, университет разделял уверенность семнадцатилетнего Себастиана далеко не полностью.