Часть 39 - Студент

— Боюсь, университет разделял уверенность семнадцатилетнего Себастиана далеко не полностью. Он на некоторое время умолк, потом опустил руки в воду и провёл ладонями по коленям, точно припоминая дорогу, пройденную больше двадцати лет назад. — В Галле я приехал осенью тысяча семьсот тридцать седьмого года. Отец сам отвёз меня до почтовой станции, хотя мог поручить это кому-нибудь из знакомых, и всю дорогу повторял наставления, которые я знал уже наизусть. Мне надлежало прилежно учиться, не водить дружбы с людьми сомнительного поведения, не играть в карты, не пить больше одного стакана за ужином, по воскресеньям бывать в церкви и каждую неделю писать домой. Маргарита спросила: — Вы обещали искренне? — Разумеется. Почти со слезами на глазах. Она посмотрела на него, не сразу поняв, говорит ли он серьёзно. — А исполняли? — Первые месяцы исполнял всё. Я прибыл с таким количеством благих намерений, что их хватило бы на целый богословский факультет. Маргарита улыбнулась и удобнее устроила ладони на коленях. — Значит, отец всё-таки отпустил вас одного и доверил вам вашу жизнь. — А как же иначе, Маргарита? Он посмотрел на неё так, будто она сказала нечто совершенно странное и едва ли имеющее отношение к действительности. — Как и положено, он отправил сына в университет, договорился со знакомыми о комнате, которую я снимал. Но не думаете же вы, что он следил бы, с кем его сын обедает, и укладывает его вечером в постель? Такое было бы весьма нелепо и несколько затруднительно. Маргарита на мгновение замялась, словно только теперь почувствовала, как неуместно прозвучал её вопрос. Она отвела взгляд, провела рукой по уже высохшим волосам и, чуть поспешно, убрала их с плеча на спину, будто стараясь скрыть внезапную неловкость. Она тихо сказала, не поднимая глаз: — Я… не думала об этом так. Фрунзе зачерпнул воды, провёл мокрыми руками по волосам и отбросил их со лба. — Я прежде никогда не жил совсем один. В Любеке вокруг меня всегда находились отец, мачеха, сёстры, младший брат, служанка, прихожане, приходившие во всякий час, и кто-нибудь непременно знал, где я нахожусь, что читаю и почему так долго не спускаюсь к ужину. В Галле же я получил комнату на втором этаже дома, принадлежавшего вдове переплётчика, ключ от наружной двери и право возвращаться тогда, когда считал нужным. — Большое право для семнадцатилетнего юноши, — сказала Маргарита. В её взгляде мелькнуло что-то тёплое и насмешливое; кончиками пальцев она лениво провела по колену, словно невзначай, и мягко потянулась, как кошка, расправляя плечи. — Большое право… — повторила она тише, с едва заметной улыбкой. — И, должно быть, не только в учёбе. Она подняла на него глаза, в которых на мгновение блеснул лёгкий, почти игривый намёк, и тут же отвела взгляд, будто сказанное было случайностью. — Необыкновенно большое. И вдова переплётчика вскоре тоже это поняла. — Комната была тесная, с одним окном во двор, кроватью у стены, столом, двумя стульями и шкафом, в который помещались либо книги, либо одежда, но не то и другое вместе. Зимой там было холодно, летом душно, а всякий звук из соседней комнаты доносился так отчётливо, что я быстро узнал и часы занятий соседа, и его привычку читать вслух, и содержание писем, которые ему присылала невеста. — Она писала так громко? — спросила Маргарита. — Он читал с выражением вслух, — пояснил Фрунзе, чуть усмехнувшись. — Причём так, будто обращался не к бумаге, а к самой невесте: с паузами, вздохами и таким жаром, что я невольно знал все подробности их чувств, хотя вовсе не стремился к этому. Она опустила глаза, скрывая улыбку. В её взгляде снова мелькнул тот самый мягкий, испытующий огонёк. — И вы… не пожелали оказаться на его месте? — спросила она негромко. — Не уподобились ему? Фрунзе посмотрел на неё внимательно, в его взгляде на мгновение появилась тень усталой усмешки. — Маргарита, вы очень торопитесь забежать наперёд, — сказал он спокойно. — Сначала я был очень доволен своей комнатой. Она принадлежала мне одному. Я мог разложить книги там, где хотел, оставить одежду на стуле, читать ночью, не опасаясь, что отец войдёт и велит погасить свечу, и завтракать тогда, когда успевал проснуться. Последнее, впрочем, быстро оказалось не преимуществом, а неудобством. — Вы пропускали завтрак? — Иногда. Зато хозяйка никогда не забывала записать его в счёт. Отец присылал мне деньги исправно, обычно вместе с письмом, в котором подробно указывалось, на что надлежит истратить каждый талер. Отдельно назначалось на комнату, дрова, пищу, университетские сборы, свечи, бумагу, чернила, книги и починку одежды. Если оставалось несколько грошей, отец советовал отложить их на болезнь или дорогу домой. — И вы откладывали? Фрунзе посмотрел на неё. — Маргарита, мне было семнадцать лет. Она тихо рассмеялась. — Это не ответ. — Это наиболее полный ответ, какой я могу дать. Он рассказал, что в первые недели деньги и в самом деле лежали в ящике стола, разделённые на небольшие суммы, как велел отец. Каждая была завёрнута в отдельный лист бумаги, а сверху он собственноручно написал: «комната», «дрова», «обед», «книги». Потом понадобился новый медицинский атлас, после него зимние сапоги, затем один из товарищей предложил всем вместе заказать ужин в трактире, и строгий порядок довольно скоро нарушился. — Впрочем, голодать мне тогда ещё не приходилось. Того, что присылал отец, было достаточно, если жить благоразумно. Я только не сразу понял, что благоразумие в его представлении и в представлении студента означало не одно и то же. Университет наполнял город молодыми людьми, приехавшими из Берлина, Магдебурга, Лейпцига, Гамбурга, Любека, Бремена, из небольших прусских городов и совсем дальних мест, названия которых Себастиан прежде встречал лишь на картах. Среди них были сыновья пасторов, профессоров, аптекарей, городских врачей, нотариусов, состоятельных ремесленников и купцов; попадались дворяне, но их было немного, и держались они чаще особняком, хотя за общим столом или после нескольких стаканов различия между сыном барона и сыном аптекаря становились куда менее заметны. — Я быстро нашёл товарищей. Один из них, Генрих Клаус, был сыном аптекаря из Гамбурга и мог по запаху узнать едва ли не всякий порошок, хотя сам постоянно путал имена римских императоров. Другой, Фридрих Ланге, происходил из семьи врача в Магдебурге и уже при первой встрече объявил, что медицина для него дело наследственное и что он намерен превзойти отца не позднее двадцати пяти лет. Был ещё Мартин Фогель, сын суконного купца, человек щедрый, весёлый и совершенно неспособный вовремя остановиться, если перед ним стояла бутылка или начинался спор. — А вы умели останавливаться? — спросила Маргарита. — В споре — никогда. Особенно поначалу. А вот с бутылкой я научился позже. Он говорил о первых вечерах, когда они сидели в его тесной комнате или у кого-нибудь из товарищей, ставили свечи в пустые кружки, делили дешёвое вино, спорили о лекциях, о религии, о государях, о войнах и о женщинах, которых почти никто из них ещё не знал настолько хорошо, насколько уверенно о них рассуждал. — Мы могли за один вечер исправить устройство Пруссии, опровергнуть половину признанных врачей Европы, доказать друг другу, что брак противен человеческой природе, и затем всерьёз поссориться из-за того, кто должен заплатить за последнюю бутылку. Маргарита подтянула ткань на коленях. Она, не отвечая сразу, опустила ладонь в воду и на мгновение задержала руку, прислушиваясь к теплу. Затем взяла ковш, осторожно зачерпнула и, наклонив его, отлила лишнее. После этого она повернулась к камину, где у самого огня стояло ведро, и, наклонившись, зачерпнула из него несколько ковшей горячей воды, от которой поднимался лёгкий пар. — Вы скучали по семье? Себастиан не ответил тотчас. — Первое время — да. Особенно странное чувство настигало меня по утрам. Я просыпался и несколько секунд не понимал, почему не слышу шагов мачехи в коридоре и младшего брата, спорящего с сестрой. Потом вспоминал, где нахожусь, и чувство проходило. Свобода весьма быстро утешает молодого человека. — Вы часто писали отцу? — Каждое воскресенье. Почти каждое. — Что значит «почти»? — Иногда воскресенье наступало слишком неожиданно. Маргарита посмотрела на него с укором, которого он, однако, не принял всерьёз. — Первые письма были длинными. Я описывал город, профессоров, комнаты для занятий, библиотеку, госпиталь. Потом писал короче: здоров, учусь, деньги получил, прошу благословения. Отец отвечал обстоятельно и всегда спрашивал, посещаю ли я богослужение. На этот вопрос я отвечал несколько уклончивее, чем на остальные. — Вы не посещали? — Посещал. Но не каждое. Он медленно, почти рассеянно, словно успокаивая себя этим движением провел ладонями по воде и некоторое время следил, как вода проходит между пальцами. — Учёба началась сразу и оказалась гораздо тяжелее, чем я ожидал. Мы слушали анатомию, физиологию, ботанику, химию, materia medica, изучали свойства лекарств, способы их приготовления, строение костей, мышц и сосудов. Кроме медицинских занятий оставались философия, логика и обязательные диспуты. Профессора говорили быстро, многие читали по-латыни, и тот, кто не успевал записывать, должен был потом одалживать тетради у более расторопного товарища. — А вы? Вы быстро схватывали? Или вам тоже приходилось одалживать чужие записи? — Редко. Я писал быстро и запоминал хорошо. Это несколько испортило мой характер и мою манеру учиться. Из-под чёрных бровей на него скользнул короткий, пронзительный, лукавый взгляд. — Могу ли я позволить себе заметить, что он был испорчен ещё прежде? — сказала она при этом мягко, почти невинно. Фрунзе посмотрел на неё словно примеряя её слова на вкус и отмечая про себя эту неожиданную смелость; в его глазах мелькнуло короткое одобрительное удивление, и только после этого он откинул голову назад и коротко рассмеялся. — Благодарю. Я постараюсь впредь рассказывать правдивее. Он медленно выдохнул, провёл ладонью по затылку, приглаживая намокшие волосы у шеи, затем опустил руки в воду сложил их на груди, словно собирался спать, и, устроившись удобнее, продолжил. — Мне действительно многое давалось легче, чем другим. Я схватывал написанное в книгах быстро, запоминал названия и мог часами заниматься одной и той же вещью, пока она не становилась понятной. Но университет очень скоро показал мне разницу между способностью выучить и способностью сделать. На рисунке всё было чисто, правильно и отделено одно от другого. Кость имела ясный край, сосуд шёл туда, куда ему следовало идти, мышца была окрашена в один цвет, нерв в другой. А потом вдруг мне стало открываться раз за разом, что живое тело не считалось с удобством ученика. Да и мёртвое не считалось. Маргарита перевела взгляд с его лица на руки, покоившиеся на его плечах в воде. Она помедлила, словно не решаясь сразу задать следующий вопрос. Пальцы её на мгновение сжались на краю ткани на коленях, затем разжались, и она, не поднимая глаз, тихо сказала: — Скажите… вы… как вы относились к этому? — она набрала воздуха в грудь и остановила взгляд на поверхности воды, будто не находя нужного слова. — К мёртвым телам. Вам… не было страшно? Или… противно? — Вы ведь… видели их раньше, в детстве наверняка? — добавила она чуть тише. — И потом… в университете… это было иначе? Фрунзе не ответил сразу. Он спокойно взялся руками за бортики ванны, чуть приподнялся, выпрямился, расправляя плечи, словно стряхивая с себя не столько воду, сколько саму необходимость объяснять очевидное. Его взгляд на мгновение задержался на собственных руках — длинных, с выступающими сухожилиями под кожей. Затем он потянулся к маленькому столику, взял лежавшее там мыло и, не спеша, начал намыливать ладони. Поднялась густая, белая пена; он растёр её с спокойно, почти умиротворённо и с видимым удовольствием, тщательно проходя пальцы, запястья, затем локти, плечи, шею, будто для него разговор о теле, живом или мёртвом, своём или чужом, не вызывал никакого смущения. Он на мгновение прикрыл глаза, глубоко выдохнул и, словно окончательно устраиваясь в этом покое, медленно опустился в воду по самый подбородок. — Маргарита, — сказал он наконец совершенно будничным голосом, — вы спрашиваете так, будто речь идёт о чём-то необыкновенном. — Разумеется. Я был сыном пастора. Отец брал меня на похороны, и в небольшом приходе смерть не прятали так тщательно, как её прячут во дворцах. Я видел стариков, детей, младенцев, новорожденных, женщин, умерших после родов, мужчин, которых приносили с дороги или вытаскивали из воды. Но видеть покойника, приготовленного к погребению, и смотреть, как открывают человеческое тело, совсем не одно и то же. Она помолчала. Затем она повернула к нему голову и серьёзно спросила: — Но хоть раз в жизни вам было страшно? — В первый раз? — Да. Хотя бы в первый. Фрунзе задумался, прежде чем ответить. — Нет. Вернее, я думал, что мне будет страшно, и потому всё время прислушивался к себе, ожидая, когда же этот страх начнётся. Но он не начался. Маргарита не сразу ответила. Слова его, произнесённые так спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном, словно запоздало достигли её. Она чуть подалась вперёд, и на мгновение её плечи едва заметно напряглись, как если бы холод коснулся кожи. Пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались, собирая ткань, и тут же разжались, будто она спохватилась. Взгляд её задержался на его лице, словно она пыталась уловить в нём хоть тень того чувства, о котором он говорил. Но не найдя её, она медленно отвела глаза. Губы её чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но слова не нашлись. Она провела кончиками пальцев по запястью руки и только после этого тихо, почти недоверчиво переспросила: — Совсем? Фрунзе проследил взглядом за ее движениями, затем медленно поднял руки из воды, сложил их у лица, словно собираясь с мыслями, затем сцепил пальцы у губ и тихо выдохнул, перед этим коротко задержав дыхание. Только после этого он опустил руки, позволив им снова коснуться воды, и, не глядя больше на неё, перевёл взгляд вперёд — туда, где в полумраке комнаты угадывались очертания мебели. — Совсем, — сказал он наконец тихим, почти усталым голосом. — Хотя... - он прищурился, так же глядя куда-то в полумрак, - Мне было неприятно войти. Но потому, что в помещении стоял запах, к которому невозможно подготовиться по книгам. Там пахло холодным камнем, сыростью, уксусом, спиртом, воском, несвежим полотном и телом, которое уже начало разрушаться. Некоторые преподаватели пользовались ароматическими веществами, курили можжевельник, ставили сосуды с уксусом, ученики прижимали к носу платки, пропитанные розмарином или лавандой. Всё это помогало мало. Запах проходил сквозь ткань и оставался на одежде, волосах и руках. Маргарита с некоторым беспокойством спросила: — И вы подошли близко сразу, в первый же раз? — Иначе ничего нельзя было увидеть. — А другие? У всех было так? Фрунзе коротко выдохнул. — Один мой товарищ всю первую лекцию простоял у двери, уверяя, что оттуда ему виднее. Другой зажал нос и дышал ртом, отчего ему стало ещё хуже. Несколько человек побледнели. Один вышел во двор и не вернулся до конца занятия. Фрунзе продолжил все тем же голосом все так же не сводя глаз с чего-то в дальнем углу комнаты, Маргарита невольно повернулась и глянула туда же, куда был устремлен его взгляд. — В первый раз тело лежало на каменном столе. А вот зимой работать было легче: холод замедлял разложение. Летом вскрытия старались проводить рано утром, пока жара не усиливала запах и ткани ещё можно было различать. Иногда тело сохраняли спиртом или обрабатывали солями, но это меняло цвет и плотность органов. Профессор всегда предупреждал нас, что анатомическая таблица показывает порядок, а труп — действительность, и что между ними почти всегда будет различие. Маргарита ответила, вновь подливая горячей воды из ведра себе около ног, а затем склонившись ближе к Фрунзе, и около груди ему. — Не хочу, чтобы вы замерзли, вспоминая такое и рассказывая мне. Так скажите, вы смогли коснуться тела в первый же день? — Нет, что вы, Маргарита. Не в первый день и не сразу. Сначала профессор показывал сам. Потом велел одному из старших студентов отвести кожу крючком. Я стоял во втором ряду и всё время наклонялся, стараясь рассмотреть, куда уходит сосуд. — Господи... сосуд. - прошептала она. - Вам не было дурно? — Дурно? - Фрунзе вопросительно посмотрел на нее. Помолчал, затем продолжил. - Нет, не дурно и не от увиденного. Скорее я почувствовал запах. А потом увидел жир, кровь, которая уже не текла, увидел, как меняется цвет ткани под ножом. Но меня гораздо сильнее занимало, почему всё устроено именно так. Я вдруг понял, что до тех пор знал человеческое тело только по словам. Мы говорили: сердце, лёгкие, печень, желудок, будто одного названия достаточно. А там каждая вещь имела вес, плотность, цвет, поверхность; всё было соединено, уложено, прикреплено и зависело одно от другого. Он поднял из воды правую руку, повернул ладонь и посмотрел на неё так, словно и теперь видел под кожей сухожилия и сосуды. — Помню, что первое, что меня поразило, это была кисть. Я ведь знал названия костей, читал о мышцах, сгибающих пальцы, видел изображения в анатомическом атласе, но лишь увидев живую настоящую кисть осознал, сколько требуется тончайшей работы, чтобы человек мог поднять перо, застегнуть пуговицу или коснуться чужого лица. Маргарита опустила взгляд на собственные пальцы. — Вы уже тогда решили стать хирургом? — Нет. Я ещё не знал, каким врачом стану. Но понял, что не хочу оставаться человеком, который умеет только повторить услышанное на лекции. Он снова положил руку в воду. — Так вот, я так и не рассказал, на первых занятиях нам редко давали инструменты. Мы смотрели, записывали, запоминали. Старшие студенты держали крючки, перевязывали сосуды, делали разрезы под наблюдением профессора. Среди них встречались очень способные люди, но были и такие, кто прекрасно отвечал на диспутах, а у стола становился беспомощным. У одного дрожала рука. Другой боялся сделать разрез глубже и только царапал кожу. Третий торопился, чтобы скрыть страх, и портил всё ещё прежде, чем профессор успевал остановить его. — А вы были уверены, что у вас рука не задрожит? — Уверен? Я, пожалуй, ни в чем не был тогда уверен. Но я очень хотел проверить. Маргарита подняла на него глаза и долго смотрела, прежде чем спросить. — И проверили? — Довольно скоро. После этих слов он задержался, склонил голову на бок, укладываясь щекой на бортик ванной. — В Галле был профессор Маттиас Крюгер. Он читал анатомию и хирургию. На всю жизнь запомнил, что он был человек тяжёлый, требовательный и совершенно убеждённый, что большинство студентов пришло в университет по ошибке. Хвалил он редко, зато всякое незнание воспринимал почти как личное оскорбление. Если студент путал названия, Крюгер мог заставить его повторять весь ход сосуда от начала до конца перед двумя курсами. Если кто-нибудь падал в обморок, профессор велел вынести его, открыть окно и продолжал занятие, даже не оборачиваясь. — И наверное именно этот профессор пришелся вам по душе? — спросила Маргарита. — Нет. Она удивлённо посмотрела на него. — Не так. - поправил себя Фрунзе, увидев удивленный взгляд Маргариты на себе, и посему добавил сразу. - Но я многим ему обязан. — Вам не кажется, Себастиан, что это одно и то же? — Далеко не всегда, мадам. Маргарита.. Фрунзе помолчал, вновь устроился щекой на бортике ванной, прикрыл глаза и продолжил: — Крюгер первым заметил, что я стараюсь стоять ближе. Он дважды велел мне отойти, потому что я закрывал свет старшим. На третьем занятии спросил, не намерен ли я залезть на стол. Я ответил, что оттуда, вероятно, было бы лучше видно. Маргарита прикрыла рот рукой. — Вы так и сказали профессору? — Да. Я тогда ещё не познакомился с одним моим другом, Йоханнесом, и не знал, что некоторым людям не следует отвечать именно то, что думаешь. Маргарита укоризненно покачала головой. — И что же сделал Крюгер? — Поставил меня в последний ряд. — Заслуженно. Но жестоко по отношению к вам. — Несомненно. Но на следующей лекции я пришёл раньше и снова оказался впереди. — Однажды профессор объявил, что на следующее утро соберёт в анатомическом театре студентов младших и старших курсов. Он сказал, что представится редкая возможность показать то, чего многие из нас за всё время обучения могли больше не увидеть, и что опоздавших не впустят. — Он сказал, что именно будут показывать? — спросила Маргарита. — Нет. Крюгер любил, чтобы мы приходили, не зная заранее, достаточно ли крепки наши желудки для приготовленного им урока. Фрунзе продолжил рассказ. - Утром я явился задолго до назначенного часа. Помню, спать хотелось страшно, я вообще не понимал, что я там делаю в такую рань, было ещё темно; во дворе горел один фонарь, на каменных ступенях лежала сырость. А в коридоре кроме меня уже толпились студенты, кутавшиеся в плащи и дышавшие на озябшие пальцы. Старшие держались ближе к двери анатомического театра, младшие старались протиснуться между ними, спорили вполголоса и строили догадки. Кто-то уверял, что привезли тело человека, умершего от необыкновенной опухоли. Другой слышал, будто речь пойдёт о тяжёлом повреждении черепа. Генрих Клаус утверждал, что его знакомый аптекарь передал в университет редкий уродливый плод, сохранявшийся в спирте, хотя никто не мог понять, для чего тогда понадобились студенты-хирурги старших курсов. — А вы что думали? — спросила Маргарита. — Ничего. Я хотел спать. А еще я не знал, что думать. Но профессор велел принести хирургические инструменты, а значит, одним рассматриванием дело не ограничивалось. — Пришел я без завтрака, уж не знаю, сыграло ли это мне на руку. Да от от большинства остальных я услышал то же самое. В коридоре пахло мокрой шерстью, свечным салом и уксусом, которым накануне вымыли столы. Когда двери открыли, все мы, студенты, вошли внутрь и разместились полукругом, младшие сзади, старшие у самого анатомического стола. Крюгер уже стоял перед кафедрой, просматривая инструменты, разложенные на полотне. Рядом находились два служителя и Карл Вайзе, студент старшего курса, которого я прежде видел несколько раз возле профессора. Профессор дождался, пока закроют двери, оглядел собравшихся и сказал: — Сегодня, господа, некоторые из вас узнают, почему одной памяти недостаточно, чтобы называться врачом.