Часть 41 - Второе крещение

— Обещание своё профессор Крюгер, как выяснилось, сдержал. Он действительно запомнил мою фамилию, а вместе с ней, по всей вероятности, и тот день. Но куда большее значение для моей дальнейшей жизни имело совсем другое знакомство, состоявшееся спустя два или три дня. Карл Вайзе, тот самый студент, который тогда стоял возле меня и подсказывал, куда вести скальпель, праздновал день своего рождения. Несколько человек с нашего и старших курсов собрались вечером в одном винном погребке неподалёку от Рыночной площади. Место было давно известно студентам. Там подавали густое рейнское вино, тёмное пиво, жареную свинину с кислой капустой, ну очень вкусные копчёные колбасы, а хозяин смотрел на молодёжь сквозь пальцы, если после полуночи песни становились громче приличного. Позже туда подтянулись музыканты, а ещё немного погодя появились и девушки. Молодым людям всегда кажется, что без женского общества любое празднество остаётся незавершённым. В тот вечер мне казалось, что я пришёл ненадолго. Хотел поздравить Карла, выпить с ним по кружке и вернуться к книгам. После анатомического театра мне хотелось читать ещё больше прежнего. Я вдруг почувствовал, как мало знаю. Но у студенческих компаний есть удивительное свойство: человек собирается уйти через четверть часа, а обнаруживает, что за окном уже глубокая ночь. Я сидел за длинным столом среди новых знакомых, слушал разговоры, большей частью совершенно пустые, когда почувствовал, что кто-то положил мне руку на плечо. — Так это вы лишили меня последних остатков расположения профессора Крюгера? Я обернулся, посмотрел сперва на руку, лежавшую у меня на плече, потом поднял глаза на заговорившего со мной. Он спросил это с улыбкой человека, заранее уверенного, что разговор выйдет любопытным. Вместо ответа я сперва перевёл взгляд на свой стакан, потом на стакан незнакомца и только после этого произнёс: — Нет, господин Бреннер. Полагаю, это сделал ваш стакан. Я лишь оказался возле анатомического стола раньше вас. Маргарита скрестила руки на груди, обняв себя за плечи, зябко пошевелила ими и долго смотрела на Себастиана внимательным, почти детским взглядом, с каким ждут продолжения истории, понимая, что самое важное в ней ещё впереди. — Ох... и что же было дальше? Драка или всё-таки примирение со стаканом в руке? Себастиан улыбнулся, опустился в воду немного ниже, неторопливо провёл ладонями по её ступням, устраивая их поудобнее, и сказал: — За столом сразу притихли. Несколько человек даже перестали разговаривать. Видимо, ожидали, что дело закончится ссорой. Молодой человек ещё несколько секунд смотрел на меня, потом вдруг громко рассмеялся, убрал руку с моего плеча и сел рядом. — Что ж, весьма справедливо. Йоханнес Бреннер. Человек, место которого вы заняли. — Себастиан Фрунзе. Человек, который предпочёл бы, чтобы вы в следующий раз пришли сами. Он снова рассмеялся, поднял кружку и сказал: — За это стоит выпить. Так мы и познакомились. Йоханнес был года на три или четыре старше меня и уже успел приобрести среди студентов весьма своеобразную славу. Учился он прекрасно, когда хотел учиться; вскрывал тела так, что профессора доверяли ему самые сложные демонстрации; разбирался в хирургических инструментах лучше многих молодых врачей. Но вместе с тем он мог исчезнуть на два дня, проиграть половину месячного содержания в карты, появиться на лекции после бессонной ночи и всё равно ответить лучше остальных. Очень скоро я понял, что он знает университет не хуже, чем устройство человеческого тела. Именно Йоханнес однажды сказал мне: — Себастиан, ты совершаешь распространённую ошибку всех сыновей пасторов. Думаешь, что достаточно читать больше других. Университет устроен несколько сложнее. Я возразил, что знание всё же должно цениться выше всего. Он покачал головой. — Знание необходимо. Но знания ещё недостаточно. Люди остаются людьми, даже если надевают профессорскую мантию. Потом начал объяснять мне вещи, о которых прежде я никогда не задумывался. Один профессор терпеть не мог, когда ему возражали при студентах, зато с удовольствием продолжал спор после лекции, если чувствовал уважение к своему возрасту. Другому не следовало задавать пять вопросов подряд, желая показать собственную начитанность. Достаточно было одного — хорошего. Третий с подозрением относился ко всякому, кто слишком часто ссылался на труды его научного соперника. Четвёртый любил редкие книги и гравюры. — Если однажды попадётся хороший лист к анатомическому атласу, — говорил Йоханнес, — не дари его профессору. Скажи иначе: "Мне одному он почти бесполезен. Возможно, кафедра найдёт ему лучшее применение". Он сам услышит в этих словах всё, что ему приятно услышать. Иногда речь заходила и о хирургических инструментах. — Если увидишь удачное усовершенствование, принеси его не как подарок, а как просьбу показать, что умеет опытная рука. Поверь мне, тщеславие гораздо охотнее принимает уважение, чем откровенную лесть. Сначала всё это казалось мне почти хитростью. Позже я понял, что Йоханнес вовсе не учил меня обманывать людей. Он учил понимать их слабости и не бороться с ними там, где это никому не приносило пользы. Маргарита шевельнула пальцами ног, чувствуя его ладонь, и, прищурившись и не сводя с него глаз, сказала: — Похоже, ваш новый наставник Йоханнес крестил вас второй раз. Себастиан не сразу ответил. Одну ладонь он так и оставил на её ступнях, другую вынул из воды, медленно провёл пальцами по подбородку, вдруг поморщился каким-то своему воспоминанию и улыбнулся. — И в самом деле крестил, Маргарита. Только вовсе не водой... И несколько позже. Она помолчала, силясь понять, что он имеет в виду. — О чём вы? Он всё ещё улыбался, чуть щурясь, и некоторое время молча смотрел на неё, словно прикидывая, стоит ли рассказывать и эту историю. Потом негромко сказал: — Что ж... придётся и об этом. Только запаситесь терпением. Маргарита ещё несколько мгновений не отрывала от него взгляда, затем медленно откинулась на спинку стула, расправляя плечи. — Ну что же... Себастиан вновь опустил руку в воду и неторопливо провёл ладонью по её щиколоткам. Некоторое время он смотрел в тёмную воду, после чего продолжил рассказ. — Благодаря ему я вскоре перестал тратить силы на бесплодное упрямство. По двум дисциплинам, которые прежде давались мне хуже остальных, дела быстро пошли на лад. Не потому, что я стал больше знать. Просто научился разговаривать с теми, от кого зависела моя учёба. Но университет состоял не только из аудиторий. Йоханнес неизменно находил меня всякий раз, когда где-нибудь собирались студенты. После этого случая Йоханнес словно решил, что теперь имеет надо мной некоторое право. То он затаскивал меня на чей-нибудь день рождения, то после удачного диспута непременно находился повод выпить за здоровье счастливца, то под вечер уводил меня в винный погребок, уверяя, что книги не убегут до утра. Случалось, мы выбирались и за город, где в трактире играли скрипачи и молодёжь танцевала до поздней ночи; случалось, ужинали в одном из тех домов, где вместе с вином подавали и общество молодых женщин, охотно скрашивавших одиночество студентов. Йоханнес любил повторять, что врач, никогда не видевший людей вне больничной палаты, знает о человеке куда меньше, чем ему самому кажется. Разумеется, рано или поздно разговор зашёл и о женщинах. Мне было всего семнадцать лет, и всякий раз, когда он принимался рассуждать на подобные темы, я чувствовал себя куда более смущённым, чем мне хотелось бы теперь вспоминать. Сам же он говорил об этом с таким спокойствием, с каким иной хирург рассуждает о скальпеле или костных щипцах. Йоханнес уверял, что за несколько лет выработал собственные правила и почти безошибочно отличает женщин, с которыми риск подхватить дурную болезнь меньше. Он обращал внимание на лицо, на зубы, на кожу, расспрашивал трактирщиков и прислугу, а случалось, справлялся и у знакомых врачей, словно речь шла не о любовном приключении, а о больной, историю которой следовало узнать прежде, чем брать её за руку. Потом говорил мне с видом человека, открывшего непреложную истину: — Совершенно чистых женщин не существует, мой дорогой. Существуют женщины, которых недавно осматривали, и мужчины, которым очень хочется верить в лучшее. Тогда я верил ему безоговорочно. Мне казалось, что человек, столько повидавший и столько знавший, попросту не может ошибаться. Оказалось, может. Но это открылось мне лишь спустя несколько лет. Маргарита опустила глаза в тёмную воду и замерла. Себастиан не торопил её. Он уже понял, к какому месту своего рассказа подошёл, и потому молчал, ожидая. За окном размеренно падали капли на листву. Маргарита повернулась к камину, зачерпнула ковшом горячую воду и понемногу подлила её в ванну. Потом взяла щипцы, разворошила угли, дождалась, когда между ними вновь проступило ровное красное свечение, положила щипцы на каминную плиту и лишь тогда снова посмотрела на него. Она сидела прямо, положив ладони на колени. — Значит... начались женщины? — спросила она с улыбкой. — Женщины, — повторил он, словно другого вопроса и не ждал. — Не одна. А те, чьих имён я либо не спрашивал, либо потом уже не помнил. Маргарита некоторое время молчала, потом едва заметно поморщилась, не поднимая на него глаз, и, опершись ладонями о края ванны, собралась убрать ноги. Себастиан тотчас приподнялся от высокого бортика, бережно удержал её за щиколотки и, чуть подавшись к ней, поспешно сказал: — Прошу вас, Маргарита... Не бегите от меня, словно от прокажённого. Всё было совсем не так, как вы сейчас себе представили. Она не стала сопротивляться и позволила ему вернуть её ступни на прежнее место. Одна пятка упёрлась ему в солнечное сплетение. — Не оправдывайтесь, месье. Ноги она, однако, не убрала. Он осторожно погладил её щиколотки и, почти виновато улыбнувшись, сказал: — Господи, мадам... Будь всё так, как вы подумали, я давно остался бы без носа, без волос и без зубов. Прошу вас, дослушайте меня. И... не лягайтесь. Маргарита тотчас подняла брови. — Это вы сейчас сравнили меня с кобылой? Тоже, стало быть, отборной? Или из числа недавно осмотренных, как там вас учила ваш друг осматривать? Себастиан невольно рассмеялся, выпрямился, отчего её ноги немного опустились в воду, потом осторожно поднял одну её ступню, склонился и легко коснулся губами щиколотки. — Прошу вас... не покидайте меня и не судите прежде времени. Вы вовсе не кобыла. А любимая у меня действительно была. Долго была одна. Правда, иногда она исчезала, и тогда её место... Договорить он не успел. Маргарита с притворным негодованием толкнула его стопой в грудь. Он послушно откинулся обратно к бортику ванны и, смеясь, поднял свободную ладонь. — Бейте, если вам так хочется. Только не уходите. Она выпрямилась и посмотрела на него с откровенным торжеством. — Так-то лучше. — Ну же... дайте мне обратно ваши ножки. Она без возражений вернула их ему. Он крепче обхватил её щиколотки, медленно опустил ступни ниже, пока они снова не легли ему на бёдра, погладил их обеими ладонями и, взглянув на неё с едва заметной улыбкой, сказал: — Хотя... ведь это вы сами требовали полной правды, мадам. Не могли же вы ожидать, что после стольких настойчивых расспросов я вдруг окажусь человеком, которому совершенно нечего рассказать. Маргарита даже не ответила. Она вдруг стремительно наклонилась к воде, зачерпнула её обеими ладонями и с неожиданной решительностью плеснула ему прямо в лицо. Он только рассмеялся. Но вслед за первой волной тотчас последовала вторая, куда щедрее первой. Себастиан закрыл глаза, прикрыл лицо ладонью, потом и второй рукой, отворачиваясь от её неожиданной мести. Она ещё несколько раз брызнула в его сторону, а потом сама не выдержала и засмеялась. Смех постепенно стих. Он отнял руки от лица, вытер глаза, прищурился, заметив, что Маргарита опять наклонилась к воде, но она лишь подняла край полотна, успевшего промокнуть у неё на коленях. — Вот и прекрасно, — пробормотала она. — Только я опять вся вымокла... Погодите. Она вынула ноги из воды, поднялась на расстеленное у ванны полотно и огляделась, отыскивая взглядом сухие ткани, которые сама же совсем недавно куда-то убрала. Едва её ладонь легла на край ванны, как поверх неё мягко опустилась его рука. — Маргарита... Она обернулась. — Не убегайте. Подойдите ко мне. Она молча сделала несколько шагов, опустилась возле ванны на колени, положила локти на бортик и, сложив на них руки, опустила подбородок. Себастиан повернулся к ней; вода тихо качнулась. Он поднял ладонь, коснулся её щеки, потом приблизился почти к самому её уху и сказал совсем тихо: — Не ревнуйте... прошу вас. Это было очень давно. И... не уходите. Она ответила так же негромко: — Хорошо. Но теперь выходите из воды. Давайте погреемся у огня. Волосам ещё сохнуть. — Как скажете. Маргарита уже собралась подняться, однако он легко коснулся её плеча. Она посмотрела ему в глаза, снова опустилась на колени, придвинулась ближе и, прислонившись лбом к его лбу, тихо сказала: — Ну же... Но вместо того чтобы подняться вслед за ней, он обеими ладонями обхватил её лицо и неожиданно поцеловал. Поцелуй застал её врасплох. Она лишь чуть отстранилась и, не открывая глаз, почти шёпотом спросила: — Вы так пытаетесь уйти от рассказа? — Напротив. Он легко коснулся губами уголка её рта, затем щеки. — Я как раз пытаюсь вам его рассказать. И, наконец отпустив её, уже совсем другим, весёлым голосом добавил: — А теперь позвольте мне выбраться отсюда, не устроив потоп в вашей спальне. Маргарита улыбнулась. Она наконец нашла сухие полотенца: в одно тотчас завернулась сама, сменив промокшее у колен, другое поспешно подала ему. Они устроились ближе к камину, так что жар уже начинал припекать щёки и колени. Маргарита неторопливо растирала полотенцем длинные влажные волосы, Себастиан с заметным усердием взъерошил свою шевелюру, потом повернулся к ней почти с мальчишеской гордостью. — Ну вот, мадам. Как видите, юность и молодость мои всё-таки прошли весьма благополучно. Мне тоже ещё есть что сушить на голове. Она бросила на него короткий взгляд. — Я вас ещё не всего осмотрела. — Боюсь, сегодня для этого слишком темно. Да и вообще мне сейчас скорее следовало бы следить, чтобы вы, рассматривая, не слишком увлеклись. В ближайшие дни вам всё-таки не следует. В следующее мгновение полотенце звучно хлопнуло его по спине. Он почти успел увернуться, но удар всё-таки настиг его. Себастиан коротко рассмеялся. — Благодарю небеса, что полотенце оказалось сухим. По спине меня уже очень давно не секли. Ещё немного — и я бы вспомнил собственного отца.