Часть 42 - Камзолы, кудри и чулки

Фрунзе и Маргарита сидели на толстом ковре, застеленном несколькими широкими льняными простынями и мягкими турецкими покрывалами, которые слуги заранее разложили перед камином после купания. Волосы Маргариты всё ещё оставались влажными; она неторопливо промакивала их большим тонким полотенцем из выбеленного льна — именно такими полотенцами в богатых домах обычно пользовались после купания, потому что лён хорошо впитывал воду и быстро высыхал. Себастиан некоторое время молча смотрел на огонь, потом неожиданно сказал: — Маргарита... не могли бы вы дать мне лист бумаги и карандаш? Она вопросительно подняла глаза. — Я вдруг вспомнил одну улицу... По ней мы почти каждый вечер ходили в таверну. Боюсь, если не нарисую её сейчас, потом уже не сумею восстановить в памяти так ясно. Она поднялась, принесла из со стола несколько листов плотной бумаги, карандаш и снова устроилась рядом. Фрунзе некоторое время рисовалмолча. Карандаш быстро и уверенно скользил по бумаге. Он почти не задерживался, словно рисовал не по памяти, а видел всё перед собой. Наконец он повернул лист к Маргарите. — Вот. На рисунке тянулась узкая галльская улица. Высокие фахверковые дома так близко нависали друг над другом верхними этажами, что казалось, ещё немного — и соседи смогут пожать друг другу руки из окон. Кривые балки, выступающие эркеры, деревянные вывески над лавками, бочки возле винного погребка, вывешенные под окнами клетки с птицами, бельё, перекинутое между домами, неровная мостовая, по которой текла узкая сточная канава, — всё было намечено несколькими десятками уверенных линий. В глубине улицы виднелась башня университетской церкви, а немного правее — широкая вывеска таверны с гроздью винограда и кружкой. — Вот здесь, — сказал он, касаясь рисунка кончиком карандаша, — продавали лучшие колбасы во всём квартале. Здесь жил переплётчик. А вот отсюда по вечерам уже слышали музыку. Мы ещё не дошли до двери, а Йоханнес уже говорил: "Сегодня дома можешь не ждать." Маргарита долго рассматривала рисунок. — Как будто сама там прошла... Потом подняла на него глаза. — А комнату, где вы жили... вы тоже помните? Он улыбнулся. — Её забыть невозможно. Взял второй лист. На этот раз рисовал медленнее. Маргарита несколько раз наклонялась посмотреть, но, заметив, что он невольно прикрывает рисунок ладонью, рассмеялась самой себе, поднялась, подлила ему тёплого травяного настоя с вином и решила больше не заглядывать через плечо. Через несколько минут он протянул ей второй лист. Комната оказалась совсем небольшой. Узкая кровать под окном, грубо сколоченный стол, заваленный книгами, тяжёлый дубовый сундук, высокий шкаф с двумя створками, возле стены — умывальник с тазом и кувшином, рядом — единственный стул, а под окном — небольшая чугунная печь. На подоконнике он даже обозначил глиняный горшок с каким-то чахлым растением. — Едва ли она была больше вашей спальни, — сказал он. — Вот шкаф... Сначала в нём лежали почти одни книги. Потом появились бутылки вина... несколько новых камзолов... Он усмехнулся. — Оказалось, Йоханнес время от времени оказывал небольшие услуги одному портному. А тот вместе с подмастерьями обладал удивительным искусством так кроить дорогие отрезы для состоятельных господ, что после работы каким-то чудом оставалось достаточно сукна ещё и на вполне приличный камзол. Маргарита невольно расплылась в улыбке. Себастиан заметил это и, отвернувшись к окну, отпивая из кружки, сказал: — Да... если так можно выразиться, именно тогда я начал одеваться по моде. И это, к несчастью, заметили. — Ах вы... — тихо произнесла Маргарита, прикрывая улыбку кулачком. — Не улыбайтесь так, — покачал головой он. — Боюсь, сейчас мне самому будет уже не до смеха. Я наконец дошёл до той части моей молодости, которую предпочёл бы никогда не переживать во второй раз. Он ненадолго замолчал. — Однажды я пришёл к Йоханнесу исказал, что уже дней десять живу в таком положении, что каждое утро начинаю с мучений. Несколько первых дней надеялся, что всё пройдёт само. Потом стало только хуже. Каждое посещение уборной причиняло такую боль, словно вместо воды выходило расплавленное железо. Я почти перестал спать, сделался раздражителен, два или три дня вовсе не показывался в университете, ссылаясь на лихорадку, потому что ходил, откровенно говоря, с большим трудом и уже начал подозревать, что подхватил одну из тех болезней, которыми студенты любят хвастаться вечером и смертельно боятся утром. Маргарита едва заметно поморщилась. — И что же сделал Йоханнес? — И ваш друг начал вас лечить? — Да, Маргарита. Вы не знаете, как тогда лечили этот недуг? — Нет. Он чуть улыбнулся. — Стало быть, ваш брат либо о многом вам не рассказывал, либо всё-таки не настолько волен в своей жизни, как любит казаться. Маргарита вопросительно посмотрела на него. — Почему вы решили, что Лука непременно должен был перенести эту болезнь? — О, мадам... Она тихо вздохнула, задумчиво провела пальцем по краю тяжёлой металлической кружки и, глядя на тёмную поверхность напитка, негромко сказала: — Я ведь уже говорила вам, что о нас ходят самые разные сплетни. И далеко не самые приятные. Вы, вероятно, сами успели убедиться, какого они свойства. Но между нами никогда не было даже малой доли того, что приписывает нам людская молва. Себастиан осторожно положил ладонь поверх её руки, покоившейся на расстеленном покрывале. — Не тревожьтесь. Мне довелось увидеть слишком многое — и в собственной практике, и в домах тех людей, куда меня приглашали. Поверьте, вы с братом похожи скорее на детей, случайно забредших к воротам Содома и Гоморры, чем на тех, кто действительно живёт за дверями, украшенными гербами. Маргарита подняла на него глаза. — Спасибо... Она перевернула ладонь и тихонько сжала его пальцы. Помолчав немного, снова спросила: — Так всё-таки расскажите, как лечат эту болезнь. Он удивлённо посмотрел на неё. — Зачем вам это знать? Маргарита на мгновение задумалась. Потом уголки её губ дрогнули, в глазах появился знакомый лукавый огонёк. Она чуть прищурилась, наклонилась к нему ближе и почти заговорщически сказала: — Буду пугать Луку, когда он слишком разойдётся. Расскажите, прошу вас. Если лечение действительно такое мучительное, я ещё и отправлю его к вам. Пусть страдает вдвойне. Фрунзе рассмеялся. — Мадам, уверяю вас, оно не только болезненно. Оно ещё и чрезвычайно унизительно. Особенно потому, что приходится позволять проделывать с собой весьма неприятные вещи и при этом всячески скрывать свою беду — от родителей, от жены, от любовницы... словом, от всех, кому вовсе не хотелось бы объяснять, отчего вдруг молодой человек на несколько недель исчезает из весёлого общества. Он сделал глоток настоя, на мгновение задумался и продолжил: — Йоханнес прежде всего велел мне забыть о вине, женщинах, верховой езде и любых излишествах. Затем приготовил несколько лекарственных настоев и порошков, которые я должен был принимать ежедневно. Но этим дело не ограничилось. По тогдашнему обыкновению он промывал поражённое место особыми вяжущими растворами при помощи небольшого серебряного шприца. Не стану скрывать — процедура была крайне неприятной. После неё ещё некоторое время всё горело так, словно внутри оставили раскалённую проволоку. Несколько недель мне приходилось почти всё время держаться поблизости от дома: позывы следовали один за другим, а каждое посещение уборной вновь напоминало о болезни. Лишь постепенно боли начали утихать, и только тогда Йоханнес позволил мне считать себя выздоравливающим. Он ненадолго замолчал. — Когда всё закончилось, он сказал мне одну вещь, которую я запомнил на всю жизнь. "Тебе необыкновенно повезло, Себастиан. Ты пришёл сразу. Запусти ты эту болезнь ещё на месяц-другой — она могла бы остаться с тобой на долгие годы. А когда-нибудь доставила бы не меньше страданий той женщине, которая стала бы твоей женой." Маргарита внимательно слушала его, не перебивая. Потом тихо спросила: — Так поэтому вы не женаты? Или... вы всё-таки были женаты, а она оставила вас из-за последствий этой болезни? Фрунзе улыбнулся, взял её руку, поднёс к губам и бережно поцеловал кончики её пальцев. — Маргарита, уверяю вас, я не заставил страдать от этой хвори ни одну женщину. Видите ли... после неё мне чрезвычайно захотелось прожить подольше и, если получится, счастливо, а не сгнить заживо. Слишком многих я видел, кому повезло куда меньше. — Французская болезнь? — тихо спросила Маргарита. — Да, мадам. Он медленно кивнул. — И как бы её нилечили, сколько бы ни платили знаменитым учёным мужам, ртуть чаще лишала человека волос, зубов и рассудка, чем самой болезни. Та будто отступала, давала надежду, а потом возвращалась ещё коварнее прежнего и начинала разрушать человека изнутри. Знаете... когда меня позднее стали брать на осмотры господ и благородных дам, познавших это несчастье, мне порой всерьёз хотелось вернуться в лоно католической церкви и принять целибат. Маргарита звонко рассмеялась. — Я ещё сделаю из вас истинного христианина! Он тоже улыбнулся. — Мадам, давайте хотя бы этот спор пока оставим. Не забывайте, что я сын пастора. Завтра утром вы вполне можете обнаружить, что к двери вашей спальни прибиты все девяносто пять тезисов. И не поленюсь прибить ещё один экземпляр к двери Луки. Маргарита удивлённо подняла брови. — Что же, вы и вправду помните все девяносто пять? — Все — едва ли. Но что не вспомню, заменю собственными. — Тогда давайте уж сразу отдадим их в печатню и разошлём под двери всем благородным господам и дамам Парижа. Да и для Версаля оставим несколько десятков экземпляров. — Боюсь, очень скоро догадаются, чья это рука, — рассмеялся он. — И не быть мне более *Leibarzt*. — И не нужно. Маргарита взяла его ладонь обеими руками и крепко сжала. — Вы будете только моим Leibarzt. Я вовсе не намерена делить вас с кем бы то ни было. Она смотрела на него с той открытой, почти озорной улыбкой, от которой её взъерошенные после купания волосы казались ещё живее. Себастиан придвинулся ближе, осторожно притянул её к себе, так что она спиной опёрлась о его грудь, положил подбородок ей на плечо и негромко сказал: — Опасные это слова, Маргарита. Если бы всё было так просто... Она долго молчала. Потом медленно повернула голову, коснулась губами его виска у самого уха и почти шёпотом спросила: — А что же здесь сложного? Он не ответил. Лишь спустя некоторое время медленно выпрямился. Она последовала за его движением, потом устроилась удобнее, положив голову ему на колени, взяла его ладонь и прижала её к своей груди поверх узла полотенца. Закрыв глаза, тихо произнесла: — Ну же... продолжайте. — Вы не устали? — Нет. Себастиан... я ведь ещё почти ничего о вас не знаю. Например... как вы оказались во Франции? Он улыбнулся. — Расскажу. Думаю, до рассвета ещё успею. Но прежде мне следует поведать вам ещё о двух событиях. Без них французская часть моей жизни будет непонятна.