Часть 43 - Воскресное утро и обмороки

Маргарита лежала на коленях у Фрунзе. После горячей воды и тепла камина её совсем разморило. Ей казалось, стоило лишь моргнуть — и она тотчас уснёт. Но в её ладонях покоилась тёплая рука её нежданного рассказчика, и потому она твёрдо решила не пропустить ни единого его слова. — Ну и что же? — спросила она. — Ваш разум всё-таки сказал вам, что пора бы образумиться? Она медленно погладила его ладонь. Фрунзе молчал. Маргарита провела кончиками пальцев по его пальцам и задумчиво произнесла: — Значит, не сказал... Или сказал, но слишком тихо. — Да, мадам. Голоса Йоханнеса и молодой плоти оказались куда громче. Прошло не менее полугода, и однажды вечером мой друг объявил мне, что знаком с двумя сёстрами, которые... — Отборные, как те самые кобылы? Он тихо рассмеялся. — Ох, Маргарита... Да. Примерно так он и выразился. Фрунзе умолк и чуть крепче прижал её руку к её груди. Она приподняла голову. — Что вы делаете? — Не хочу, чтобы вы дали мне пощёчину. На её губах появилась улыбка. — Постараюсь сдержаться. Теперь я стараюсь думать исключительно вашими врачебными категориями. Вы ведь познавали мир через людей, а женщины — будь то в анатомическом театре или в таверне — были его такой же неотъемлемой частью. — Верно. Он наклонился к ней, поднёс её ладонь к губам, поцеловал кончики пальцев и бережно вернул её руку ей на живот. — Но на сей раз всё произошло не в таверне. Фрунзе ненадолго задумался, словно и теперь не вполне понимал, каким образом всё это могло случиться. — Мой отец, воодушевлённый письмом профессора, который с того самого дня, когда я осмелился выйти к анатомическому столу, запомнил мою фамилию и отзывался обо мне всё благосклоннее, решил навестить меня в Галле. Одному Богу известно, каким образом я то ли не заметил его письма среди книг, бумаг и прочего хлама, которым была завалена моя комната, то ли прочёл его и попросту забыл день его приезда. Он виновато улыбнулся. — Как бы то ни было, отец приехал и меня дома не застал. Расспросив хозяйку, он отправился искать меня к Йоханнесу. Фрунзе перевёл взгляд на огонь. — Йоханнес снимал большую, по тогдашним меркам почти роскошную комнату у одной вдовы. Он оказывал некоторые врачебные услуги ей самой и её гостям, за что пользовался в доме особым расположением и жил почти даром. По несчастливому стечению обстоятельств хозяйки как раз не оказалось дома. Будь она там, она непременно остановила бы моего отца. Но в то воскресное утро она ушла к богослужению, а слуги, решив, что перед ними отец господина Йоханнеса, без лишних расспросов проводили его наверх. Он ненадолго умолк. — Представьте себе эту картину. Отец открывает дверь и видит большую кровать с пологом. А в ней самым безмятежным образом покоятся моя грешная голова, не менее грешная голова моего друга, головы тех самых двух сестёр... и ещё одной их подруги. Все пять голов мирно лежали на подушках, словно ничего предосудительного в мире никогда и не существовало. Маргарита поспешно высвободила руку из-под руки Фрунзе, закрыла лицо обеими ладонями и едва слышно прошептала: — Страх Божий... Фрунзе улыбнулся. — Наверное, именно так и подумал мой отец. Он покачал головой, словно и теперь видел перед собой ту самую комнату. — Когда я открыл глаза, он уже сидел на стуле возле окна и совершенно спокойно читал какую-то книгу. Одна из девушек проснулась раньше меня. Она успела узнать в его одежде протестантского пастора и теперь сидела, натянув простыню едва ли не до самых глаз, боясь пошевелиться и, кажется, даже дышать. Маргарита медленно опустила руки. — И что же он вам сказал? — Всего три слова. Фрунзе развёл руками. — «Больше ни талера». Он тихо усмехнулся. — Потом поднялся и ушёл. Несколько мгновений он молчал. — С того дня я не получил от него больше ни одного письма. Через пару недель, уже в конце месяца, я написал ему сам, но ответа так и не дождался. Тогда я рассказал обо всём Йоханнесу. Он задумчиво посмотрел в огонь. — Тот неожиданно посерьёзнел. Долго сидел молча, усадив меня напротив себя, потом наконец сказал: «Послушай, ты сейчас окажешься в весьма скверном положении. На пару месяцев я дам тебе денег взаймы. А ты будешь работать вместе со мной». — И вы испугались? — Ещё бы. Мне предстояло учиться несколько лет, а он уже имел собственную практику. Я тотчас принялся возражать, но Йоханнес даже слушать меня не стал. Он лишь махнул рукой и сказал: «Пора тебе наконец высунуть нос из-под пасторского крыла и стать настоящим врачом». Маргарита улыбнулась. — И что же он вам предложил? Фрунзе задумчиво провёл рукой по волосам Маргариты, затем удобнее опёрся локтем о покрывало позади себя и продолжил: — К тому времени Йоханнес уже окончил университет, получил докторскую степень и успел приобрести небольшую, но весьма прочную практику. Его приглашали к городским жителям, он помогал при тяжёлых случаях городскому врачу, иногда его звали в больницу, но всё это составляло далеко не главную часть его доходов. Он улыбнулся. — Куда чаще к нему приходили молодые люди и женщины с вопросами, которые доверяют далеко не каждому лекарю. Фрунзе ненадолго задумался. — У Йоханнеса была превосходная библиотека. Книги стояли повсюду: на полках, на столах, на подоконниках. Там были труды почти всех университетов Европы — Галле, Лейпцига, Йены, Лейдена, Падуи, Монпелье. Но больше всего меня заинтересовали два больших рукописных тома, которые заметно отличались от остальных. Маргарита приподняла голову. — Чем же? — Они были переводами, выполненными профессором Иоганном Кристофом Рейнгольдом. Лет за двадцать до моего поступления в университет он сопровождал одну дипломатическую миссию Священной Римской империи в Константинополь. Однако путешествие не закончилось Турцией. Он провёл почти пять лет, разъезжая по Смирне, Алеппо, Дамаску и Египту, беседуя с местными врачами, аптекарями, знахарями, народными целителями — словом, с людьми, которых многие европейские профессора сочли бы едва ли не колдунами, а самые ревностные богословы и вовсе не отказались бы отправить на костёр. Он усмехнулся. — Рейнгольд оказался человеком куда более любопытным, чем набожным. Вместо того чтобы спорить с ними, он записывал всё, что видел и слышал. Вернувшись домой, он составил два объёмистых труда, где рядом с наблюдениями европейской медицины соседствовали восточные рецепты, способы ухода за больными, описания растений, масел, припарок и таких способов лечения, о которых в Германии почти никто не слышал. — Он дал вам эти книги? — Разумеется. Более того, Йоханнес велел мне начать именно с них. — Почему? — Потому что, как он сказал, осмотреть больного, выслушать его жалобы и прописать порошок сумеет и он, и я, и почти любой немецкий врач. Но рассказать человеку что-нибудь неожиданное, почти похожее на народное предание, вселить в него надежду на выздоровление и сделать так, чтобы в его глазах вновь появился интерес к жизни, способен далеко не каждый. А иной раз именно надежда помогает лечению не меньше лекарств. — Вы стали... — Маргарита, чуть прищурившись, на мгновение задумалась, подбирая слово. — Кем-то вроде шарлатана? — Упаси Бог, Маргарита. Фрунзе покачал головой. — Нет, так я не удержал бы возле себя и первых двух пациентов. Молва разносится удивительно быстро. Нужно было действительно лечить. Порошок или настой мог дать и другой врач. Но внимательно выслушать человека, рассказать ему что-нибудь, что вселило бы в него надежду, прийти к нему ещё раз, сделать записи, поинтересоваться спустя месяц, изменилось ли его самочувствие, — вот это уже было совсем другое отношение. Он улыбнулся. — Именно его люди и запоминали. Постепенно приглашать стали не только Йоханнеса, но и меня. Иногда мы ездили вместе, иногда порознь. Но самое любопытное произошло несколько позже. Маргарита открыла глаза и посмотрела на него. — Вы исцелили короля? Фрунзе рассмеялся. — Ах, полноте. До королей тогда было ещё очень далеко. Он устроился немного удобнее. — Нет. Однажды нас вызвал молодой человек, сын одного купца. Он был страшно напуган, но, как мне показалось, ещё сильнее была напугана его любовница. Ей ни в коем случае нельзя было заболеть именно теперь: её муж отсутствовал, а сама она гостила у друзей семьи. Он ненадолго умолк. — Она дважды падала в обморок. Молодой человек всякий раз выходил к ней в соседнюю комнату, уверяя, что сейчас приведёт господина врача и тот непременно её осмотрит. После второго обморока они вместе с горничной поднесли ей под нос нюхательную соль. Когда она наконец пришла в себя, молодой человек вышел уже совершенно раздосадованный и, признаться, не менее испуганный тем положением, в котором они оба оказались. Фрунзе усмехнулся. — Тогда Йоханнес посмотрел на меня и сказал: «Пусть мой друг осмотрит вашу даму. У него очень мягкие руки, обходительный тон... и очень благожелательный вид». Маргарита широко раскрыла глаза. — Очень благожелательный вид? — переспросила она, искренне пытаясь понять, что именно имелось в виду. — Да. Он имел в виду, что я выглядел... как бы это сказать... опрятнее. Уже носил один из тех проклятых камзолов, которые, как выяснилось, удивительно мне шли. Был тщательно причёсан. Йоханнес уверял, что мои кудри, ангельское выражение лица и ноги в белых чулках скорее заставят даму забыть о страхе, чем вспомнить о болезни. Маргарита широко улыбнулась и поспешно зажала рот ладонью. Смех так и рвался наружу, но она лишь зажмурилась на мгновение, стараясь совладать с собой. Фрунзе развёл руками. — Представьте себе. С этим самым ангельским выражением лица, за которым скрывался смертельный страх стать причиной третьего обморока, я вошёл в комнату. Что-то совершенно невразумительное пробормотал с порога, поклонился... Он усмехнулся. — И вдруг произошло то, чего никто из нас не ожидал. Вместо того чтобы лишиться чувств в третий раз, дама приподнялась на софе. Она сначала растерянно, а потом всё внимательнее посмотрела на меня, будто на пороге стоял вовсе не врач. Маргарита уже смеялась глазами. — Затем она спокойно сказала служанке: — «Оставьте нас». — Служанка вышла. Я подошёл на ватных ногах, почти убеждённый, что следующий обморок всё-таки состоится. Но дама, опершись на локти, ещё раз внимательно посмотрела мне в лицо, а потом ниже, и совершенно спокойно спросила: — «Вы осмотрите меня?» Маргарита молчала. Потом шумно выдохнула, опять закрыла лицо обеими ладонями, ненадолго так и осталась лежать, а после медленно посмотрела на Фрунзе сквозь пальцы и спросила: — И вы её осмотрели? — Самым подобающим образом, — ответил он. — Правда, при этом изо всех сил старался скрыть дрожь в пальцах. К счастью, у дамы оказалась всего лишь небольшая женская неприятность, которую можно было легко вылечить за неделю. Я дал ей несколько советов, выписал рецепт и, когда уже поклонился, собираясь уходить, она вдруг спросила, осмотрю ли я её ещё раз. Потом добавила, что муж убьёт её, если узнает о её неверности, и попросила сохранить всё случившееся в строжайшей тайне. Фрунзе ненадолго умолк. — Я приехал к ней ещё раз ближе к концу недели. Она уже чувствовала себя значительно лучше. За мой весьма скромный труд она расплатилась более чем щедро. Вернее, расплатился её любовник. Благодаря этому я смог вернуть Йоханнесу половину долга. Он улыбнулся. — Впрочем, плата оказалась ещё щедрее, чем я тогда предполагал. Через несколько дней после этого случая меня прямо возле университета нашла служанка одной благородной дамы и передала записку. Моя пациентка рекомендовала мои услуги своей подруге, которой также требовалась помощь — очень деликатная и столь же тихая. Он развёл руками. — Я помог и ей. Фрунзе задумчиво посмотрел на огонь. — После этого я буквально прильнул к книгам. Читал всё, что только мог найти о лечении женщин. Мне было совершенно безразлично, что одни сочли бы ересью, а что безоговорочно рекомендовали бы все европейские профессора. Постепенно я начал замечать противоречия. Тогда стал делать собственные пометки. Потом этих пометок становилось всё больше. Всё чаще мне попадались выводы учёных мужей, противоречившие друг другу, а иногда и самим себе. В такие минуты я снова обращался к тем двум восточным манускриптам. Он погладил большим пальцем ладонь Маргариты. — Вызовов тоже становилось всё больше. К каждой женщине я относился с величайшей осторожностью, постоянно боясь ошибиться. Делал записи о её состоянии, а потом непременно расспрашивал, как изменилось её самочувствие через несколько дней, через неделю, через месяц. — Вы стали тайным женским врачом? — Нет, Маргарита, не только женским. Болезни любви неразделимы: они переходят от мужчины к женщине и от женщины к мужчине. Но есть и такие недуги, которые возникают у женщин и без всякого мужского участия. Именно они самые коварные, потому что невозможно ни сразу понять их причину, ни заглянуть внутрь человеческого тела. В подобных случаях я вновь обращался к тем восточным манускриптам. Порой на целую болезнь в них приходилось всего две строки, и тогда мне отчаянно хотелось поговорить с человеком, который их написал, расспросить его, узнать гораздо больше. Но, как говорил Йоханнес, автора уже давно не было в Европе. Маргарита поудобнее устроилась на коленях у Фрунзе и, не дав ему продолжить, почти перебила: — А ваш отец? Фрунзе ненадолго задумался. — Я стал независим от него. Конечно, он это понял. Прошло около полугода. Всё это время я не получал от него ни одного талера и жил уже совершенно самостоятельно. Пожалуй... иногда и впрямь полезно вот так рубить с плеч. Маргарита молча взяла его за руку. — А... вы больше не оказывались... Она не договорила. Фрунзе понял её без продолжения. — С теми сёстрами и их подругами? Нет. После всего, что я увидел в книгах, после бесконечных женских жалоб, после вызовов к людям, которые постоянно терпели боли, мучились, испытывали такие же неудобства, какие когда-то довелось испытать и мне самому, не могли по утрам даже без страданий справить естественную нужду, — да и после воспоминаний о собственных мучениях, — всё это отбило у меня подобное желание. Он ненадолго умолк. — А потом Йоханнес дал мне ещё один совет. Сказал, что я ни при каких обстоятельствах не должен заглядываться на своих пациенток и тем более отвечать на их симпатию. Фрунзе слегка улыбнулся. — Особенно если речь идёт о благородных дамах. Там потом либо не оберёшься неприятностей, либо тебя уничтожит муж, любовник, старший брат... а иной раз и сама женщина. Маргарита ненадолго задумалась, потом тихо проговорила, всё ещё прижимая его ладонь к своему животу: — Себастиан... а вы не боитесь, что вас уничтожит Лука? Фрунзе несколько мгновений молчал. Потом вдруг тихо прыснул со смеху, однако почти сразу же сдержался, снова посерьёзнел и всё-таки, не скрывая улыбки, посмотрел на Маргариту, чуть приподняв одну бровь. — Во-первых, насколько я понял, он ваш младший брат. — Но всё же брат, — тотчас парировала Маргарита. — Не спорю. Более того, однажды он уже весьма убедительно подтвердил наше с ним знакомство, ворвавшись ко мне прямо во время занятия, когда я на глазах у студентов и врачей препарировал очередное тело, с рукой на эфесе. Маргарита тихо улыбнулась. — Есть и во-вторых? — Есть, мадам. Видите ли... Лука... как бы это сказать, чтобы не обидеть его... Он всё-таки скорее римский сенатор. — Не обманывайтесь, — возразила она. — Если потребуется, он сумеет поднять бурю и в стакане. Фрунзе снова наклонился к ней, поднёс её руку к губам и поцеловал кончики пальцев. — Мне это известно, мадам. Я уже успел навести о нём справки в высшем свете. Господин римский сенатор весьма хитёр, пользуется расположением очень многих и, если понадобится, способен оказаться опасным. Просто он ещё очень молод. Он вернул её ладонь ей на живот, но Маргарита не отпустила его руки. — Есть ещё что-нибудь? Фрунзе вздохнул. На несколько секунд повернул голову через плечо к тёмному окну, за которым давно опустилась ночь, и негромко произнёс: — Маргарита... опасаться мне следует не вашего брата. Она сразу поняла, о ком он говорит. Не отвечая, Маргарита приподнялась и придвинулась к нему ближе. — Не думайте об этом, — тихо сказала она. Потом подвинулась ещё немного, коснулась лбом его виска и почти шёпотом добавила: — Хотя бы сейчас. Вы ведь обещали мне... что если не сегодня... Она не договорила. Фрунзе медленно выпрямился, обнял её за плечи. Маргарита положила голову ему на плечо и закрыла глаза. — Я помню, Маргарита. Он помолчал. — А вы обещайте мне хранить благоразумие. Если вдруг оступитесь, я вам об этом напомню. Он тихо усмехнулся и, покачав головой, почти шёпотом добавил: — Хотя... Господи... о каком благоразумии я теперь говорю. Она медленно отстранилась от него, и они снова расположились на ковре. Себастиан сидел, откинувшись назад и опираясь на локти. Маргарита уложила голову ему на бёдра. Её руки с переплетёнными пальцами покоились на животе. Она едва заметно пошевелила пальцами. Одна ладонь медленно соскользнула с живота и коснулась ткани у него на талии. Подцепив заправленный край, Маргарита осторожно потянула его вниз. Ткань легла ему на бёдра, открывая его тело. Его член уже наполнялся и упрямо был обращён вверх. — Благоразумие... — тихо произнёс он, глядя в сторону. Она не ответила. Её ладонь легла ему на член. Она тихо выдохнула, когда пальцы сомкнулись вокруг него. Между ними повисла тишина, наполненная лишь их прерывистым дыханием. Маргарита открыла глаза и посмотрела сначала на его лицо, затем — на возбуждённый член, медленно пульсировавший у неё в руке. Она отняла ладонь, облизала пальцы и снова обхватила его. Себастиан шумно выдохнул и запрокинул голову назад. Она медленно водила по нему пальцами вверх и вниз, наблюдая за тем, как поднимались и опускались его плечи. — У тебя есть женщина? Он сначала глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул, поднял голову и сел прямо. Её рука опустилась на пол. Он притянул Маргариту к себе, развязал у неё на груди узел ткани и снял полотенце. Его ладонь легла ей на грудь. Он на мгновение отстранился, затем вновь склонился к ней, поцеловал её грудь, провёл по ней кончиками пальцев, задержал ладонь, слегка приподнимая её, и принялся целовать, касаясь кончиком языка соска и наблюдая, как тот отвердевает. — Есть, — тихо ответил он. — Но когда я целовал её так, я видел тебя. Она положила ладонь ему на волосы и глубоко вздохнула, предаваясь тёплому чувству, поднимавшемуся от живота вверх. — Я спал с ней. Последний раз был ужасен. Я думал, что мой член в тебе. Что это твою спину я вжимаю в кровать. Маргарита отпустила его голову, мягко отвела её от себя руками, склонилась к его животу, коротко поцеловала его, затем двумя пальцами обхватила его член, отвела кожу и кончиком языка коснулась головки. Живот Фрунзе напрягся, и он шумно, коротко вдохнул. — Разве все женщины не одинаковые внутри? Неожиданно он убрал её руку с себя, затем обнял её за плечи, прижимая к себе. Когда она обняла его в ответ и положила голову ему на плечо, он тихо ответил: — Давай не будем проверять это сегодня. Я ведь говорил тебе. У тебя первые месячные. Мало ли. Затем он погладил её по волосам и добавил: — Я хочу тебя всю. Меня бы это не остановило, но не сейчас. Давай подождём хотя бы дня три. Она подняла голову. — Три дня! Ты пойдёшь к ней. — Не пойду. Я не могу спать с одной, а представлять тебя. Он ненадолго замолчал, затем снова принялся гладить её по волосам. — Когда ты был у неё последний раз? — Когда ты меня нарисовала. Я тогда посмотрел на твои руки и представил не карандаши, а то, как твои пальцы обхватывают мой член. Я пошёл к ней. Но когда склонился над ней и она открыла глаза, я увидел карие глаза вместо твоих синих. И кожа у неё была не твоя. Он медленно провёл рукой по её плечу. — А губы? — спросила она. В ответ Себастиан положил ладони ей на щёки и поцеловал её. Кончик её языка скользнул ему в рот, сливаясь с его языком. Затем она отстранилась и опустилась ниже. Снова положила пальцы ему на член и коснулась языком его головки. — Маргарита, я не буду спать с тобой сегодня, — сказал он, глядя на неё сверху помутневшим взглядом. — Я знаю. Но я не хочу, чтобы ты пошёл к ней проверять, кого увидишь, когда откроешь глаза. Он почувствовал, как её губы опускаются ниже, обхватывая его член, и, зажмурившись, положил руку ей на волосы.