Часть 44 - Сирота

— Ты не мёрзнешь? Она покачала головой. Фрунзе, приподнявшись на локте, поднялся не сразу. На несколько мгновений он задержался, глубоко выдохнул, затем подошёл к кровати, принёс тонкое летнее шерстяное покрывало, уложил на полу подушки с кресел — ей под спину и рядом, для себя, — после чего снова устроился возле неё. Они вдвоём натянули покрывало на ноги, и Маргарита положила голову ему на плечо. — Ты ведь поцелуешь меня? Сначала он молча смотрел на огонь. Потом повернул голову к ней и, словно на мгновение задумавшись над смыслом её слов, тихо ответил: — Почему я не должен целовать тебя? Он коснулся её подбородка и коротко поцеловал. Заглянул ей в глаза, затем поцеловал снова, уже дольше. Потом откинулся на подушки позади себя и потянул её к себе. — Тебя не смущает, что я... — она не договорила. Она оперлась локтем ему на грудь и стала смотреть ему в лицо. Он несколько секунд лежал молча, затем приподнялся, прищурился и вдруг расхохотался, снова откидываясь на подушки. Тут же поморщился и осторожно убрал её локоть со своей груди. — Больно. Нет, мадам, меня не смущает. Он продолжал улыбаться, и улыбка то и дело срывалась на смех. — Я лишь задаюсь вопросом, кто вас этому научил. — Никто, — ответила она. Маргарита повернулась и легла спиной ему на грудь, запрокинув голову ему на плечо и стараясь, глядя снизу вверх, заглянуть ему в лицо. Затем подняла руку, прикрыла ему ладонью рот и сказала: — Если ты не прекратишь смеяться, я больше никогда этого не сделаю. Он взял её ладонь, мягко сжал её пальцы в кулачок, поцеловал его и опустил её руку вниз, прижимая к своей груди. — В таком случае я стану камнем. Но каменное молчание продолжалось недолго. Уже через несколько мгновений его плечи снова затряслись от беззвучного смеха. — Ладно, смейся. Она тихо выдохнула, пошевелилась, высвобождая волосы из-под спины, и уложила их набок. — По крайней мере, не тот, о ком ты думаешь. Фрунзе положил ей ладони на грудь, скрестив их, вздохнул и ответил: — Хоть в чём-то я счастливее Цезаря. Они лежали молча, каждый думая о своём. Оконная створка дрогнула от порыва ветра, тихо скрипнула, и металлическая щеколда с лёгким стуком ударилась о раму. Они оба посмотрели в сторону окна. Маргарита покачала головой и спросила: — Так что же привело тебя сюда, ко двору нашего Цезаря? Ты говорил, было ещё два события. — Да. Одно связано с отцом. — Ты всё же примирился с ним? Фрунзе глубоко выдохнул. — У тебя волосы мокрые. Давай присядем поближе к огню. У меня на спине они не высохнут. Они поднялись и пересели ближе к камину, устроившись на подушках. Маргарита сидела боком, между огнём и Фрунзе: одним бедром она касалась его, с другой стороны её согревал жар камина. Она медленно перебирала пальцами влажные пряди волос. — Я написал ему где-то через полгода, даже позже. Дело шло к осени. От него пришёл ответ. Он писал, что обе мои старшие сестры вышли замуж и он дал за ними приданое. Мне было неловко оттого, что я ничего не знал... и не... и не появлялся. — Младшему брату на следующую осень предстояло отправиться учиться в гимназию. Я обрадовался и решил приехать домой. В университете мне удалось получить освобождение на сентябрь. Этот месяц учёбы я потом нагнал бы без труда: профессор уже покровительствовал мне. Дома меня встретили радушно. Брата я почти не узнал: он вытянулся и почти догнал меня ростом. Мачеха оставалась всё такой же, но выглядела заметно грустнее. Сначала я не понимал почему. Казалось бы, хозяйство теперь должно было вестись легче, когда дочери разъехались по своим семьям. Вскоре я понял причину. На второй неделе моего приезда, когда я уже успел немало помочь по хозяйству, мы остались после воскресного богослужения в церкви. Я помогал отцу разбирать дела с несколькими прихожанами. Потом он остался один в ризнице, а я разбирал вещи в большом старом шкафу. Отец меня не видел. Фрунзе провёл рукой по лбу и, зажмурившись, ненадолго замолчал. — Он, видимо, думал, что остался один, но я видел его из-за угла шкафа, из тени. Он сел на скамью, склонился вперёд, опершись локтями о колени. До сих пор помню это так ясно. Достал из кармана платок, сначала вытер им лоб, а потом его плечи стали беззвучно вздрагивать, и он раскашлялся. Я поднялся, вышел из-за шкафа и подошёл к нему, невольно напугав его. Извинился и присел рядом. Помню, спросил, не устал ли он. Отец ответил, что устал, что слишком много работал, и снова вытер лоб. Я забрал у него платок из рук, развернул его и увидел на ткани следы крови. Помню, как посмотрел на его поседевшие виски: на них выступил пот. А ведь была осень, и в каменном здании церкви было холодно. Фрунзе глубоко вздохнул. Маргарита повернула к нему голову. — Чахотка? Фрунзе кивнул. — Да. Он неохотно признался мне, что всё началось ещё летом. Правда, тут же принялся оправдываться: говорил, что работал вместе с рабочими в холодном подвальном помещении церкви и там застудился. Тогда я впервые заметил, что он похудел, что цвет лица у него стал совсем не таким, каким я его помнил. Серым. И под глазами пролегли тени. На руках, которые я помнил крепкими, большими, стали отчётливо проступать сосуды и сухожилия. — И что же ты сделал? Маргарита положила ладонь ему на плечо, потом подтянула шерстяное покрывало повыше и, оставив руку у него на локте, молча посмотрела на него. — Я написал профессору всё как есть. Что отец очень болен и я прошу разрешить мне остаться ещё на месяц, чтобы лечить его. Затем написал Йоханнесу, попросив прислать мне книгу, рецепты или всё, что он сочтёт нужным. Он прислал большой ящик. Там было всё: несколько книг о болезнях лёгких, книги об общем укреплении тела, множество баночек с настойками, порошки, пучки трав и целая стопка рукописных рецептов. Я принялся делать всё, что было в моих силах. Отец поначалу только отмахивался от меня, отказывался отдыхать, отказывался есть больше мяса и яиц, говорил, что некому следить за приходом. Как я и боялся, с наступлением холодов ему стало хуже, хотя я следил за тем, чтобы дом прогревали сильнее. Йоханнес прислал мне ещё одну посылку с какими-то непонятными стеклянными баночками и подробным указанием, как их принимать. И денег. Но и ко мне там стали приходить люди из прихода с просьбами помочь им с их болезнями. По иронии судьбы некоторые из них помнили меня ещё мальчишкой, а теперь приходили к взрослому мужчине, садились передо мной с поникшими плечами и внимательно слушали всё, что я говорил. Отцу не становилось лучше. — Он стал кашлять почти постоянно. По ночам плохо спал, а к утру постель становилась мокрой от пота. Мы с мачехой по очереди сидели у его постели. Он совсем ослаб, но всё повторял, что «Господь посылает испытания». Приход временно принял молодой пастор. Одно воскресенье он служил у себя, в другое приезжал к нам, а после богослужения оставался ночевать в нашем доме. Я пропустил уже три месяца учёбы. Писал профессору. Тот ответил, что может освободить меня от занятий на полгода и что я смогу продолжить обучение со следующей осени. Фрунзе замолчал и вдруг закашлялся, поперхнувшись воздухом. Маргарита сразу поднялась, налила ему в чашку тёплого отвара и подала её. Он выпил, немного помолчал и продолжил. — А к началу Великого поста его не стало. За неделю до смерти у него началось кровохарканье. Он уже почти не мог есть, а когда пытался, его рвало кровью. Одной ночью его не стало. Помню, мачеха тогда расплакалась. Меня очень удивили её слёзы. Она всегда казалась мне сухой, строгой женщиной, почти каменной, лишённой сердца и каких-либо женских чувств. После похорон она подозвала меня, когда брат отошёл в сторону, и тихо сказала: — Басти, я знаю, что ты совсем не такой, как твой отец. И никогда не порицала тебя за это. Ни сама, ни перед ним. Ты не пошёл по его стопам. Она ненадолго замолчала, потом взяла меня за руку и продолжила: — Но куда бы ни привёл тебя Господь, помни Его слово: «Ни вдовы, ни сироты не притесняйте. Если же ты притеснишь их, и они возопиют ко Мне, Я услышу вопль их.» Она крепче сжала мою руку. — Не дай богатству, славе или гордости сделать твоё сердце жестоким. Не продавай душу дьяволу. И особенно не обижай вдов и сирот. Сегодня я — вдова. А твой брат — сирота. Когда-нибудь и другие окажутся в таком же положении. Пусть, встретив тебя, они найдут не жестокость, а милосердие. — Я остался у них до весны, помогая привести хозяйство в порядок. Часть имущества пришлось продать, чтобы мачехе было легче управляться с тем, что осталось. Я уже и там работал врачом. У меня была и собственная репутация, и добрая память о моём отце. В начале мая я завершил все дела: помог с ремонтом дома, договорился о поступлении брата в гимназию на осень, оставил мачехе денег на хозяйственные нужды и уехал. Вернулся в Галле, пообещав исправно писать, помогать и, насколько будет возможно, приезжать. А с осени снова пошёл в университет наверстывать тот год, который пропустил.