Глава 175

Пространство схлопнулось, будто глубокий погреб без единого окна и со сломанной лестницей. Тьма сплела просторный, непроницаемый мешок, поглотив стены ― и базы, и пещеры. Остались лишь смутные очертания выложенных костями узоров ― за каменным алтарем, перемазанным кровью. Изуродованные тела десятков людей, убитых здесь. И непроницаемо черные очертания громадного демона ― у противоположной стены. Воздух был не ледяным ― нет. Если и существовало в Аду место, наполненное не пламенем, а льдом, то это его дыхание сейчас пришло сюда. Смешавшись с могильным холодом и пустотой. Вытягивал из легких саму способность дышать, волю к существованию, оставляя во рту привкус пепла и тлена. Гнетущая, страшная аура этого места и этого существа давила на плечи невидимой, запредельной тяжестью, пытаясь заглушить все иные эмоции, кроме бесконечного, животного страха и отчаяния. Тщетности и неизбежности кончины. В воздухе висел тугой, тяжелый коктейль из запахов горелой плоти, серы, крови, гнили и костной пыли — аромат самого небытия. Пурпурный отсвет тонкого тумана, скрывшего углы зала, мешался с мертвенно-зеленым холодным светом ХИСов, от чего инфернальность картины приближалась к завершенности, словно гнилой плод, готовый лопнуть. По «стенкам» мешка из мрака проскакивали багровые всполохи. Будто колыхалось огромное черное, как Ничто, чрево, поглотившее все и готовое переварить поглощенное. Где-то звякнули цепи. Раз, второй. Тьма вдруг стала еще более плотной, сгустилась. Очертания демона стали более четкими. И Дмитрий приготовился к атаке. Тьма уплотнилась еще… И вдруг прорвалась светом. Из окна. А за окном был их старый сад. Яблони, вишни, старая слива. Обветшалый сарайчик, где хранился садовый инвентарь и где было много ящериц, которых ловила Аня. Давящий мрак пещеры отступил. Черная утроба исчезла ― как не бывало. Смертельный холод сменился уютным теплом. Исчез запах смерти: его вытеснил знакомый, щемяще-родной аромат — свежеиспеченного хлеба, земляничного мыла и старого дерева. Это был их старый дом. Под Новосибирском. Такой, каким Дмитрий его помнил. Когда ему было немногим за двадцать. А Анечка… ― Мить, помоги раздвинуть стол и сдвинь комод в угол. Анька вот-вот придет. Звонила из института. Она поступила. Марго тоже скоро приедет. Такая радостная. Говорит ― на одного умного человека в нашей семье станет больше. По сравнению с боевыми дуболомами. Может, и отец к ночи вырвется от своих штабных дел. Обещал… Дмитрий замер, чувствуя, как ноги прирастают к полу. Этот голос… А на пороге залитой солнечными лучами комнаты появилась… ― Мама. ― Давай, не стой столбом. Она закинула на плечо полотенце. И грозно смотрела на сына, который уже давно вымахал больше нее самой раза в два. ― Мама, что здесь… Дмитрий почувствовал, как начинает сходить с ума. Потому что этого быть не могло. Никак! Уже давно, очень давно. Он помнил этот день. Сестра поступила в университет. Мама накрыла стол. Приехала тетя Марджери ― тогда еще Ллойд, а не Донован. Вечером пришел отец. Они праздновали. Вот только… Они уже переехали, когда Аня поступила. Они не жили в старом доме. Не могло этого быть. Или могло?.. Эта мысль услужливо появилась совсем вовремя. ― Ты опять подрался? Не настираешься на тебя футболок, ― продолжала ворчать мать. Нет! Невозможно! Они… Они должны быть на базе «Сибирь». Провалившейся под гору. Он только что видел Лэйн. И он… готов драться с демоном, но… ― Что ты приволок опять? Поставь эту палку в угол и помоги мне уже. Спина третий день болит. Разбери мебель… Лэйн… Мир вздрогнул. А фигура матери стала будто зыбкой. Черты лица ― более правильными, симметричными ― до уродливого совершенства. Две… равные, пугающе одинаковые стороны лица, будто отзеркаленные посередине. ― Митя… Что же ты делаешь… ― голос матери стал приглушенным, шепчущим, вкрадчивым. Страх подошел к горлу. Замолотило сердце. ― Неужели ты настолько все забыл. Забыл, как мы страдали, когда они пришли. Неужели ты не хочешь отплатить. Твои отец и тетка были верны до конца. Они верили в человечество и его силу. Победу над крылатыми крысами… Голос матери проникал в самые глубины сознания и подсознания, добираясь до потаенных, сокровенных уголков. Крошечных теплых оплотов абсолютной, безусловной защищенности. Куда не было хода никому. Кроме нее. Мама… ― Неужели я погибла, чтобы стать жалкой прислужницей у них? Неужели… Митюш… Ты забыл… Как же можно идти против того, кто создал нас? Против его воли? И воли его детей, его сына? Мы должны исполнить свой священный долг. Опусти копье. Вернись домой… Вернись… Домой… «Домой?…» ― пронеслось в голове Дмитрия. Он вспомнил: «Хочу гусей…» ― «Я обещаю тебе дом с садом. Наш дом…» Лэйн… Пространство снова вздрогнуло. Опять послышался звук цепей. Фигура матери исказилась. ― Нет! Ты ― ложь! ― прогремел генерал, делая широкий замах Копьем. Острие со звоном распороло несколько цепей, уже подбиравшихся к его ногам, к туловищу. Послышался жуткий, наполнявший тело и душу животным ужасом инфернальный рев. Свет померк в единую секунду. Вернулся запах гнилой плоти и крови. И тогда Дмитрий увидел его ясно, отчетливо. Огромное, полностью обратившееся в плоть существо… отродье… чудовище… Баала. Невероятная, чудовищная, уродливая тварь высотой метра в три, если не больше. Напоминавшая прокаженного. Болезненно, мертвенно-бледная кожа в струпьях. Крылья в гнилых язвах, отливающих почему-то перламутром, сочившихся гноем. Оскал, будто у гадины не было губ. Разного размера глаза ― с ледяной пустотой и… интересом следящие за ним. Тело же его было… обмотано цепями и грязными, омерзительными лохмотьями. Цепи протянулись к нему со всего пространства. Или… от него… Расползаясь по черной утробе, с одной стороны упиравшейся в стену костей и черепов. Баал, казалось, изучал стоявшего перед ним смертного. Не спеша атаковать. Не спеша делать что-либо. Взгляд его впивался в душу стальными когтями, пронзал насквозь, видел каждую трещину в его сознании, в его сути, каждую тень сомнения, и, казалось, был способен убить одним лишь намерением, пожеланием. Демон не шевелился. Его грудь не вздымалась при вдохе — ему, существу из иного пространства, дыхание было не нужно. Глаза перводемона пылали адовыми углями. Перекатами звенели цепи. Баал посмотрел на Дмитрия, задержался на Копье. И пространство разорвал рокот — глухой, многоголосый гул, исходивший, казалось, из самых глубин Ада. Рождая в душе лютый, запредельный, ломающий все и вся ужас, страх безумия и немедленной смерти. ― Зачем же ты пришел сюда… Ты думал прежде? Выбор Шепфа… Лучшего он не нашел. Смертный прах. Подножная пыль. Сиюминутная прихоть и вынужденная надобность нашего отца. Ты правда думаешь, что можешь изменить хоть что-то? Что есть выбор? Воля ― твоя собственная? Шепфа привел вас всех на бойню. И вы захлебнетесь собственной кровью. Славя нашего господина. И отдавая ему свои сердца и души без раздумий. Шепфа не доверил своим детям. Выбрал самое ничтожное из творений. Решив, что клочок его воли в руках смертного может что-то изменить. Одна из ошибок, что привели к смерти его самого. ― Захлопни пасть, ебанная тварь, ― процедил сквозь зубы Дмитрий, чудовищным усилием воли давя в себе ужас, не позволяя ему взять верх над рассудком. Сжал крепче Копье. Оно согрелось в его руке. Ободрило, придало сил. Стал менее ощутим мертвенный, кладбищенский холод пещеры. ― Сучья падаль. Что ты сделал с Лэйн… Что она пережила из-за тебя, мразота херова… Он стоял, сжимая древко так, что пальцы белели. Тело сотрясала мелкая дрожь — кипящая ярость, согревавшая его в этом ледяном аду. Снова звякнули цепи. Еще раз. Звук нарастал, превращаясь в мучительный монотонный звук, доводящий рассудок до исступления. Дмитрий шагнул вперед, намереваясь добраться до демона. Копье сверкнуло слабым отблеском и… Стены утробы растворились опять. Резкий запах антисептика ударил в нос. Холодный белый свет люминесцентных ламп, блеск хромированного металла. Блики на кафеле. Писк приборов. Гудели мониторы. Дмитрий снова был на базе «Сибирь». В самом сердце кошмара. Перед ним стоял его отец, в форме, с привычно жестким, требовательным, пронзительным взглядом. «Ты должен был наблюдать и учиться, Дмитрий. Вместо этого — ты их жалеешь?» — голос отца был ровным, без единой эмоциональной ноты. «Они не люди. Они — инструменты. Расходный материал. Как и ты сейчас…» Взгляд Дмитрия скользнул мимо отца. Он увидел тетку. А рядом с ней ― операционный стол. С прикованным к нему ангелом. Его ослепительно белые крылья были сломаны и зафиксированы в креплениях. Глаза, некогда полные небесного света, теперь были затуманены невыносимой болью и вопросом, на который не было ответа: «За что?..» А потом снова вышла мама. Тоже в лабораторном халате. Холодная, презирающая. И голос опять изменился. В него ворвалась знакомая, ядовитая интонация Баала, звучавшая теперь устами матери: «Ты и сам стал инструментом! Разве не так? Ты никогда не требовал ответа. Верил лжи и пустым посулам. С твоего незнания творились зверства. Во имя человечества. Ты и прежде поступал, как послушный автомат. Ты верил родным. Ты убивал ради них! Ради нее! И что она тебе дала в итоге? Она послушала меня, а не тебя! Ушла ко мне по своей воле! Отдала моему сыну все знания! Вернула меня из заточения! Она обманула тебя, Дмитрий! Обманула и заманила сюда ― на погибель!» Дмитрий сжал кулаки, чувствуя, как старые раны в его душе отворяются вновь. Чувство вины, жгучий стыд. Неизбежность. Он не смог отречься от семьи, отвергнуть ее. И теперь принимал вину и ответственность за сотворенное его родной кровью. Ощущение растоптанности, использованности. Будучи преданным всеми. «Это не реальность. Это ложь! Все ложь», — прошептал он себе, заставляя разум цепляться за эту мысль, как за спасительную соломинку. Лэйн… Пространство поплыло. Смыло черной волной очертания «Сибири». Теперь он стоял в том же костяном зале, но у его ног лежало тело Микаэля. Крылья архангела были сожжены, а в груди сидело несколько инъекторов с ядом. Над ним, с Книгой Апокалипсиса в руках, стояла Лэйн. Но это была не его Лэйн. Ее глаза были пустыми, бездонными колодцами тьмы, а на губах играла чужая, холодная улыбка. «Ты верил, что я свободна? Ты убеждал меня, что нет над нами чужой воли. Что лишь нам решать. Что справишься. Что защитишь. Что будешь рядом. Всегда. И что же теперь…» — ее голос был уродливой помесью ее собственного тембра и скрежета Баала. «Я всегда принадлежала ему. С самого начала. С тех самых трех лет в Роткове. Моя воля, мои чувства к тебе… мои слова, признания ― все это была лишь иллюзия, тонкая паутина, чтобы заманить тебя в ловушку. Чтоб ты сделал то, что должен был сделать для нашего владыки. Я повернула тебя в нужную мне сторону. И ты… ты, такой сильный и непобедимый, уверенный в себе, не ошибающийся ― повелся. Ты — просто еще один шаг в его великом плане. Его инструмент…» Внутри у Дмитрия что-то с грохотом рухнуло, обвалилось. Он услышал отзвуки других голосов: ободряющие, направляющие слова Микаэля, сокровенную и простую мудрость настоятельницы Марии, тихую, непреклонную веру Одри. И бесконечную, безмерную, преданную любовь Лэйн. Она не могла так поступить. Она была с ним, в его мыслях ― каждую минуту. Верила в него и доверилась ему. «Прежде, чем услышать Копье, нужно научиться слышать себя… Найдите зерно Святого Духа в вашем сердце… Это ― суть, ради чего все нужно… Не забывай, что я люблю тебя». Голоса тонули в гуле нарастающего безумия. Перед глазами снова была выжженная земля. Метались демоны, тени ужасов всего, что было прежде. С лицами тех, кого было не вернуть. Тех, кого убил он сам. Тех, кого отправил на смерть. Тех, кого любил, а потом проклинал. Тех, кто проклинал его самого. Потоки эмоций начинали сливаться в один-единый, сквозь который пробивалась и пыталась заглушить все страшная, лютая, взращиваемая, накапливаемая годами ненависть, готовая уничтожить всех и вся. Оставалось поднять руку… И разрушить то, что сжимали сейчас его пальцы… Рассудок провалился куда-то очень глубоко. Натолкнулся на глыбу ― спокойную, нерушимую, незыблемую. Стоп. Сознание замерло. Сами собой всплыли строки: «Это будет сердцем велено мне, сердцем велено… Но ведь ты же сильнее меня, сильней и уверенней!» Лэйн… Теплое, зовущее к покою чувство встало в его сознании стеной стекла ― бесконечно твердого, которое невозможно было разбить. Отградившего хаос ненависти. Голова зацепилась за эту точку Абсолюта. Потому что Любовь просто была. С ним. В нем. В их с Лэйн единении. Он мысленно очертил черту. И дорогое его сердцу оказалось за ним, за плечами ― его надежный тыл, к которому без страха можно было повернуться спиной. Который он любил больше жизни. И был готов защищать до последней капли крови. Дмитрий оглянулся ― родные были с ним. Они улыбались. Они верили в него. Такие, какими он их помнил. Отец, мама, сестра, тетка. И Лэйн была рядом с ним. Она знала, что он придет, что все сделает, верила, не усомнилась ни на секунду. Она любит его. И ждет. Дмитрий устремил свой взгляд вперед ― на безжизненную, покрытую огненными трещинами пустошь ужаса. Боли. Вины. Стыда. Ненависти. Отчаяния. Перед внутренним взором встала Лэйн. Его Лэйн. Она улыбалась ему. И он шагнул в пустошь. Шаг за шагом отмеряя ее ужас, идя сквозь него ― туда… Где был итог. Глядя в ее глаза. Ужас, боль и ненависть пронзали его. Не задевая сокровенного в глубине рассудка. Страшный, жуткий, за гранью понимания коридор ужаса. Хватавшего его за ноги, руки, туловище, подбиравшегося к горлу… Идти становилось все тяжелее… Дыхание почти пресеклось… И вдруг тоннель закончился. Рассыпался вокруг него. И Дмитрий инстинктивно, повинуясь иному голосу внутри ― спокойному, уверенному и всеобъемлющему ― взмахнул рукой. Со страшным звоном разлетелись на осколки цепи, на концах которых сверкали лезвия, готовые вот-вот пронзить его грудь. Он качнулся в сторону, взмахнул Копьем снова ― сбивая цепи, успевшие опутать его тело и не дававшие двинуться… ― Сучья блядь! Казалось, сейчас здесь все пространство состояло из цепей. Сплетено из них. Подобно чудовищной паутине. Готовой схлопнуться в любой момент и раздавить его. Собрав всю свою волю в кулак, Дмитрий сделал яростный рывок вперед, расчищая себе пространство. Копье, вспыхнув тусклым сиянием, прочертило в мареве багрового тумана смертоносную дугу. С гремящим звоном рушились цепи. А его самого ударило до оглушительно-белой, страшной боли ― по груди, рукам. Огненный простел сжигал тело и рассудок и начинал расходиться слабостью по туловищу. Демона он не достал. Баал растворился в клубящемся черном дыму, словно его никогда и не было. По залу, обходя Дмитрия со всех сторон, пролетел рокочущий, вкрадчивый шепот: ― Ты так и не понял… Расходный, отработанный материал. Кусок мяса, брошенный в пыль. — ДОВОЛЬНО! ― оборвал Дмитрий новую попытку добраться до его сознания. Перебарывая боль, перебарывая себя. Его собственный крик, хриплый, рычащий, полный хорошей здоровой злости, прорвался сквозь кошмар. Не просто крик — он отрекался. Отрекался от лжи. Воспоминание, яркое и чистое, вспыхнуло в его сознании, как всполох молнии. Последние слова Лэйн перед их роковой разлукой, сказанные с такой любовью и болью, громом встали в голове: «Никогда не забывай, зачем мы все это делаем… Что я люблю тебя». Он соединился с ней в единое целое. Отринув порожденный отцом лжи образ предательницы. Соединился в том самом свете, что он всегда видел в ее глазах. В свете любви. С ревом, в котором смешались вся его ярость, боль, решимость, любовь, Дмитрий через лютую, запредельную боль с силой обрушил Копье на остатки цепей. Раздался оглушительный грохот, и ослепительная вспышка бело-золотого света разорвала багрово-черный мрак. Последние осколки иллюзий затрещали и рассыпались на тысячи осколков, которые испарились, не долетев до пола. Баал, вновь собравший из тьмы свое уродливое, в цепях, тело, издал гортанный дьявольский рык. — Ты ― лишь тень! Прах смертный! Ничтожнейший из слабейших! Ты ― всего лишь человек! И в голове генерала рычание Баала заглушил негромкий спокойный голос, полный уверенности. Дмитрий уже знал, что это голос Копья, голос Шепфы: «Открой мне себя. И я смогу повести тебя… Прими меня в сердце своем. И я пойду рядом с тобой… Доверься. И я пронесу тебя на руках…» Вопрос собрался странным образом не в голове, а у сердца. Будто колыхнулось неясное незаполненное пространство за грудиной. Зерно веры и доверия, про которое сказала настоятельница Мария. Дмитрий расправил свободно плечи. Кровь стекала по виску, текла из глаз, носа, рта. Вздохнуть было почти невозможно, от каждой попытки звенело в ушах. Он чувствовал, что у него сломаны ребра, а рука, держащая Копье, почти не слушалась. Дмитрий сжал, что оставалось сил, древко Копья. А его внутренние слова обрели черты безмолвной, отчаянной, сокрушенно-искренней молитвы: «Господи Боже. Я уж не знаю, как что. Не умею говорить с Тобой. Но… Ты ведь меня слышишь. Я знаю. Через нее. Через это Копье. Через все это безумие. Господи. Помоги. Хотя бы чуточку. А то мы без Тебя с ним не управимся. Помоги мне дойти. Пожалуйста. Веди… меня…» И оно пришло. Глаза его засияли ярким голубым светом. Боль мгновенно отступила, рассыпалась ничтожно. Избитое, изувеченное тело замолчало. Все его существо наполнилось глубинным, абсолютным знанием, вспыхнувшим внутри. Дмитрий почувствовал, как сила Копья — изначальная, спокойная, созидающая, разумная воля — горячим, очищающим потоком хлынула в него, заполнила каждую частичку, каждый уголок души. Кровь закипела в жилах, даруя невероятную ясность. Он понял. Понял, что делать. Сломанная рука сжала Копье с силой, которой не должно было быть. Древний артефакт в его руках вспыхнул ослепительным, яростным пламенем, сжигающим тьму. — Да, — тихо сказал Дмитрий. — Я — Человек. Любимый и любящий. Это ― мое. Он атаковал. Рассекая Тьму вокруг себя. Снова пошел звон. Цепи с крюками и лезвиями, багровые молнии ― устремились к нему. Короткий, небрежный, наотмашь, удар Копья ― и они разлетелись искрами, погасшими, не достигнув пола. Баал взревел. С когтей его сорвался сгусток чистой, концентрированной тьмы, способной растворить душу. Дмитрий не уклонился. Он пошел сквозь него. И Копье, словно живое, рассекло черный поток надвое. Еще один выброс — Дмитрий принял его на раскаленное острие, словно на щит, и отбросил в сторону. Сознание было пустым и ослепительно звонким. Дмитрий шаг за шагом сокращал расстояние. А свет Копья не давал демону уйти во мрак и раствориться там. Удары сыпались один за одним. И смертное тело не чувствовало ни боли, ни страха смерти. Отвечая на удары ударами. И продвигаясь, продвигаясь вперед. Дмитрий оказался перед Баалом. Чувствуя смрад и тлен. Дыхание Небытия. Холодная, чистая, сверкающая ярость наполнила его. И он ударил. Раздался рев, переходящий в жуткий вой. Отразился от стен, качнул пространство и ушел вглубь, в гранитную породу под базой ― к основанию Адовых глубин. Время почти застыло. Раскаленное острие Копья Лонгина уткнулось в твердое, словно входило в древнюю скалу, — и пронзило его. Вскричал Дмитрий, дергая, поворачивая оружие: ― Сдохни! Сдохни, сучья, блядская, ебаная мразь!!! Сдохни!!! Рев демона смолк. Его тело и тьму прорезали яркие всполохи, разрывая мрак на части. Дмитрий почувствовал, как его обдало огненным жаром. Гнилое тело демона рассыпалось в прах. А потом и прах исчез. Стерся из реальности и бытия. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Снова вокруг была лишь комната на базе «Сибирь». Срезанная посередине скалой, переходящая в пещеру, одна стена которой была выложена уже полуобвалившимися костями и черепами. Пол был усеян трупами людей. А воздух был холодный. Просто холодный. Потому что на поверхности лежал снег. И эта тишина была уже просто тишиной. Не омраченной ничем. Наполненной покоем. Обычным покоем. Тело было немым, будто не существовало вовсе. Потом Дмитрий ощутил, как накатывает слабость, холод. Взгляд его погас. Подкосились ноги. Дмитрий повалился набок, на спину, ловя губами воздух, не имея сил вздохнуть сквозь страшную, разрывающую боль в ребрах. Пламя Копья угасло тоже. Силы покинули человеческое тело, и боль от всех ран обрушилась разом, едва не обрывая сознание. Дмитрий лежал на каменном, залитом кровью полу. В его полуразжатой руке было Копье. Кости, мышцы, кожа стенали и выли от боли. Из перемолотого тела по капле, с кровью, уходила жизнь. В сознании воцарился покой. «Лэйн… Лэйн, мы победили…» ― мысль умиротворяюще согрела его. И он потерял сознание.