V

Декабрь, 1990 год. Академия Невермор. Следующие пару месяцев проходят без особых происшествий — Айзек как всегда пропадает в своей лаборатории в компании профессора Стоунхерста, Франсуаза регулярно сбегает в город к своим бестолковым «нормальным» подружкам. Благодаря тому, что Гомес периодически уходит к Мортише, двойняшки могут проводить время наедине. После отбоя Фран тайком пробирается в его комнату — когда дверной замок тихонько щёлкает, они сбрасывают надоевшие маски вместе с одеждой. Каждый раз, когда он в лихорадочном порыве избавляет её от ненужных слоёв ткани — всегда только руками, без применения телекинеза — Найт мечтает, что однажды они смогут жить, не таясь. Где-нибудь далеко-далеко отсюда. Каждый раз, когда она бесстыдно стонет в голос от его прикосновений и прижимается всем телом, стремясь быть ещё ближе, Найт мечтает, что однажды у них будет целая вечность только для двоих. Каждый раз, когда она достигает пика эйфории с его именем на зацелованных губах, Найт верит, что сможет заменить ей весь мир, — а ему самому остальной мир никогда и не был нужен. Лишь она одна. Сегодняшний день вытянут из череды множества таких же — низкое небо затянуто свинцовыми тучами, на западном горизонте разлитой алой акварелью пламенеет закат. Распрощавшись со Стоунхерстом, Айзек спешит в свою комнату. Ему пришлось задержаться в лаборатории, чтобы во всех подробностях записать результаты нового эксперимента, и Франсуаза наверняка уже заждалась. Вот только его ожидает внезапное разочарование — в их комнате сестры не обнаруживается. Недоумевая, почему она опаздывает, Найт выжидает примерно полчаса — но затем терпение иссякает, и он решает сходить до Офелия-Холла. Под ногами хрустят заиндевевшие листья, а на территорию академии уже опустились мягкие синие сумерки. — Она ушла примерно час назад, — пожимает плечами её соседка-оборотень, сидящая за учебниками. — Вроде бы собиралась поговорить с кем-то по телефону. Хм. Довольно странно. Усилием воли Айзек отгоняет нехорошие подозрения — излишняя мнительность ещё никого не довела до добра. Вероятно, она просто увлеклась болтовнёй с подругами и забыла о времени. Будучи несколько легкомысленной по характеру, Фран никогда не отличалась особой внимательностью и уже тем более пунктуальностью. Но их нечастые встречи наедине всегда ценила и честно старалась не опаздывать. Как и говорила соседка, он находит Франсуазу у телефонного аппарата в главном холле башни. На улице уже совсем темно, основное освещение выключено, и единственным источником света служит тусклая лампочка, висящая прямо над телефоном. Айзек интуитивно замедляет шаг и останавливается в конце примыкающего к холлу коридора, чтобы прислушаться. Подслушивать чужие разговоры невежливо, однако если этот разговор — причина её опоздания, он обязан знать правду. У них ведь никогда не было секретов друг от друга. По крайней мере, у него. — Нет, не надо приезжать на каникулах, — громким шёпотом щебечет Фран, держа трубку обеими руками. — Отец ненавидит нормисов. Он взбесится, если тебя увидит. Вдобавок ты не очень нравишься моему брату. Я постараюсь что-нибудь придумать и вырваться на пару дней, договорились? Нет, только не на Рождество. Возможно, после… Не упрямься. На первый взгляд, в диалоге с неизвестным человеком нет ничего подозрительного — её подруги и раньше пытались навестить Франсуазу на каникулах, но каждый раз она отвечала категорическим отказом, опасаясь гнева Арчибальда. Однако что-то неуловимое в её тоне заставляет Айзека напрячься. Пока он всерьёз раздумывает, не повредить ли дурацкий телефон с помощью телекинеза, сестра бросает взгляд на наручные часы. — Чёрт, мне пора… — бормочет она, воровато оглядевшись по сторонам. Найт тут же отступает в темноту коридора, чтобы его присутствие оставалось незамеченным. — Увидимся завтра на вечеринке. Нет, заезжать не нужно, я доберусь на автобусе. Да, да… я тоже. Пока. Я тоже… что? Внутреннее напряжение нарастает — медленно, но верно. Он честно старается не скатиться в маниакальную подозрительность, но червячок сомнения точит разум, никак не желая уняться. Слишком уж странно звучали её интонации и её слова. Стиснув зубы, Айзек делает несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться — если он потребует объяснений слишком грубо, сестра сочтёт это за оскорбление, и они рискуют поссориться. Франсуаза тем временем вешает трубку и быстрым шагом направляется в тот самый коридор, где притаился её брат. Свернув туда и столкнувшись лицом к лицу с Найтом, она взвизгивает от испуга. — Боже, ты меня напугал! — она демонстративно хватается за сердце, переводя дух. — Что ты вообще здесь забыл? — Я искал тебя. С кем ты разговаривала? — он скрещивает руки на груди, окатив Франсуазу цепким сканирующим взглядом. Однако та выглядит совершенно невозмутимо. — Со Стейси, — отвечает сестра, небрежно пожав плечами. — Она хотела приехать к нам на каникулы, но пришлось её отговорить. Ты же знаешь папу… Подожди-ка… Тщательно подведённые шоколадные глаза недобро сощуриваются. Кажется, она догадалась, что он стоит здесь довольно давно. Скверно, чертовски скверно. — Ты что, подслушивал? — в лоб припечатывает Фран, наступая на него. Айзек остаётся на своём месте, и через секунду между ними остаётся всего парочка дюймов расстояния. На бледных щеках сестры вспыхивают пунцовые пятна. — Поверить не могу. Ты не доверяешь мне настолько, что подслушиваешь мои разговоры? Это отец тебя науськал? Или ты сам так решил?! — Я не подслушивал специально, — сквозь зубы цедит Найт, внимательно разглядывая её возмущенное лицо. Даже в гневе Франсуаза умудряется оставаться восхитительной. — Я искал тебя в комнате, но твоя соседка сказала, что ты ушла разговаривать по телефону. — И ты решил постоять здесь и послушать, о чем именно я говорю?! Какого чёрта?! — она смешно морщит нос и сжимает губы в тонкую полоску, как делает всегда в минуты злости или обиды. Эта реакция могла бы показаться забавной, если бы не червячок сомнения в мозгу. — Может, ты не в курсе, но мне не нужен надсмотрщик! — Не кричи, кто-нибудь услышит, — словно в противовес её бурному негодованию Айзек не повышает голос. — Что за вечеринка? Почему ты мне ничего не сказала об этом? — Как раз собиралась! — отрезает Франсуаза, отступив на шаг назад. Найт моментально шагает вперёд, оттесняя сестру к стене и уперевшись руками по обе стороны от её головы. Оказавшись в ловушке, она заметно тушуется и прячет глаза в пол. Теперь её голос звучит гораздо тише. — Я планировала сказать сегодня, просто не успела. Девчонки позвали меня к себе, они устраивают небольшие посиделки в честь будущего Рождества. Я вернусь в школу до отбоя, обещаю. Тебе совершенно не о чем волноваться. Объяснение немного успокаивает. В конце концов, она пропадала в Джерико со своими друзьями с завидной регулярностью — ничего необычного. Возможно, ему впрямь стоило бы прекратить быть таким подозрительным. Айзек заметно смягчается и уже намеревается отойти в сторону, но в эту же секунду Фран поднимает взгляд. Её обострённая, чисто женская интуиция явно подсказывает ей, что буря миновала — в шоколадных глазах вспыхивает хитрое выражение. Слегка усмехнувшись, она приподнимается на цыпочки и тянется с поцелуем, но Найт предостерегающе качает головой. На ум приходит идея. — Есть одно условие, — вкрадчиво произносит он, склонившись к её уху с маленькой серёжкой в форме колечка. — Я хочу поехать с тобой. — Это ещё зачем? — Франсуаза резко отстраняется, вжавшись затылком в стену. Чётко очерченные брови взлетают вверх над удивлённо распахнувшимися глазами. Долю секунды она словно выглядит испуганной, но моментально берёт себя в руки. Что ж, возможно, ему просто показалось. — Тебе же не нравятся вечеринки. Тебе там будет некомфортно, не хочу, чтобы… — Не беспокойся обо мне, — Айзек с деланной небрежностью пожимает плечами. — Я найду, чем себя занять. Просто не хочу, чтобы ты добиралась одна поздно вечером. Не то чтобы он всерьёз намерен подловить сестру на чем-то дурном — но лишний раз убедиться, что всё в порядке, не помешает. Чтобы наконец-то избавиться от дурацких подозрений, которые изрядно портят жизнь им обоим. — Но… — Фран пробует возразить, но явно не находит подходящих слов. После минутных раздумий она сдаётся окончательно. — Ладно. Как хочешь. Но обещай не читать нотаций, если я захочу выпить или что-нибудь в этом духе. — Обещаю, — с готовностью отзывается Найт, хотя его не вовсе не вдохновляет перспектива снова вытаскивать сестру из ванной. Но он не имеет права запретить ей развлекаться — даже если сам считает эти развлечения дурацкими. — Идём к тебе, пока нас учителя не застукали, — она обвивает рукой его локоть и увлекает Айзека вдоль по коридору. Её близость и ненавязчивый аромат цветочного парфюма успокаивают Найта окончательно. К моменту, когда они достигают его комнаты в Калибан-холле, он и думать забывает о странном телефонном разговоре. Сегодняшней ночью они снова будут принадлежать друг другу целиком и полностью — а всё остальное не имеет значения. Проснувшись следующим утром, он ожидаемо не обнаруживает её рядом — Фран всегда уходит до рассвета, чтобы не попасться никому на глаза. Возможность проснуться вместе, увы, всегда была для них недоступной роскошью. Зато в комнате вовсю хозяйничает Гомес, зачем-то затеявший уборку с самого утра. — Славная была ночь? — понимающе подмигивает Аддамс, кивнув на валяющийся на полу форменный пиджак. Одним из лучших качеств друга всегда являлась ненавязчивость — он никогда не задавал вопросов о загадочной девушке Найта, которую никто не видел в глаза. И хотя Айзек ещё лет в четырнадцать выдумал легенду о некой сокурснице Да Винчи, объяснение ни разу не потребовалось. Если Гомес что-то и подозревал, то ничем этого не показывал. — Вроде того, — уклончиво отзывается Найт, запустив ладонь в смоляные кудри. — Рад за тебя, mi amigo, — Аддамс широко и мечтательно улыбается, обнажив ровный ряд белоснежных зубов. — А мы с Тиш всю ночь гуляли под Луной. Плавали на остров Ворона, посетили склеп Крэкстоуна, а потом кладбище… Что может быть лучше прогулки по местам захоронений? — Не сомневаюсь, — Айзек слегка усмехается, поднимаясь с развороченной постели. За годы жизни с Гомесом он давно успел привыкнуть к специфичности его интересов. — Сразу после школы мы с Тиш поженимся, — доверительно сообщает друг, продолжая копаться в своём шкафу и примеряя на себя один галстук за другим. — На каникулах я поеду к Фрампам, чтобы познакомиться с её матерью и попросить благословения. — Уверен, всё пройдёт отлично, — и, хотя Найту нет особого дела до чужих взаимоотношений, Аддамс выглядит чертовски взбудораженным. Приходится создать видимость дружеской поддержки. — Мортиша совершенно особенная, я никогда не встречал таких, как она… — продолжает Гомес благоговейным тоном. — Между нами словно искры летят. В подтверждение своих слов он вскидывает ладони и пропускает между ними трескучий электрический разряд. Как-то раз, когда они ещё были детьми, Айзек из научного интереса затащил друга в свою лабораторию, чтобы замерить максимальную силу его электрошока. Вышло ни много ни мало двадцать килоампер, что было почти сравнимо с ударом молнии. Без особого интереса выслушав восторженный монолог Аддамса об их с Мортишей пылкой любви, Найт быстро приводит себя в порядок и отправляется прямиком в башню Яго. По своему обыкновению, он пропускает завтрак, ограничившись порцией свежезаваренного крепкого американо. Кофеин помогает запустить мыслительный процесс — в башне его уже ожидает Стоунхерст, и они с наставником целиком погружаются в исследования. Сегодня на повестке дня очередной опыт по созданию автономной системы жизнеобеспечения для профессора Орлоффа — несколько месяцев назад тот оказался полностью парализован. Сохранить атрофировавшиеся мышцы не представлялось возможным, и тогда Стоунхерст загорелся идеей отсечь голову Орлоффа от тела и спасти хотя бы мозг. Им удалось подсоединить к аппарату голову лабораторной шимпанзе за считанные минуты, чтобы не допустить гибель нейронов в мозгу, однако по неизвестным пока причинам обезьяна издохла через семьдесят два часа. Нужно было выяснить, в чём загвоздка. Они засиживаются до шести вечера — здесь, в его личном царстве виртуозных изобретений, Айзек всегда теряет счёт времени. Его цепкий ум препарирует факты и вычленяет данные со скрупулезностью бывалого патологоанатома. Он мог бы проторчать в лаборатории до полуночи, если бы не предстоящая вечеринка. Фран уже дожидается брата в пятиугольном дворе, нетерпеливо поглядывая на часы. На ней синее платье до колена с белым воротничком, волосы тщательно уложены по последней моде. — Ты очень красивая, — констатирует Найт, незаметно касаясь её руки. — Спасибо, — она смущённо хихикает и тепло улыбается, склонив голову к одному плечу. По пути в Джерико он рассказывает ей о результатах сегодняшних исследований — мало что понимающая Фран молча кивает, наблюдая за тем, как за окном автобуса мелькают деревья. Остаток пути они проходят пешком, держась за руки. Но как только двойняшки приближаются к нужному дому, Франсуаза мягко высвобождает свою ладонь. Эта вечеринка почти не отличается от прошлой — всё те же шумные подростки, всё те же красные пластиковые стаканчики, всё та же громкая современная музыка. Сестру моментально окружает стайка галдящих девчонок, и Айзек решает подыскать для себя более укромное место. Устроившись на широком подоконнике в дальнем углу гостиной, он без особого интереса разглядывает нормисов и машинально крутит серебряный перстень на мизинце. Так проходит какое-то время. Во рту не было ни крошки со вчерашнего дня, поэтому он решает поискать что-нибудь съестное — и в этот самый момент в дом заходит тот, кого Найт меньше всего ожидал здесь увидеть. Проклятье, что он вообще здесь забыл? Чёртов Донован Галпин вальяжной походкой пересекает гостиную… и вдруг обнимает Франсуазу со спины. Так, будто делал это уже не раз. От увиденного у Айзека буквально пол уходит из-под ног. Сердце в одну секунду пропускает удар и разгоняется до тахикардии. Сестра резко разворачивается и отшатывается — на её лице явственно проступает испуг. Она что-то говорит ему, но слов не разобрать, их заглушает грохот музыкальных басов. Найт тут же взвивается на ноги, намереваясь вышвырнуть наглеца вон. Когда он подходит ближе, до его слуха доносятся обрывки разговора. — …хотел сделать сюрприз. Ты не рада? — недоумённо тянет ублюдок нормис, таращась на Франсуазу с глупым выражением лица. — Я же просила не приезжать сегодня! — явно паникуя, она переводит взгляд с подошедшего брата на Галпина и обратно. — Боже… — Что происходит? Какого чёрта ты к ней пристал? — ледяным тоном осведомляется Айзек, прожигая нормиса взглядом, полным стальной ненависти. Тот высокомерно хмыкает и задирает подбородок. — Слушай, чувак, я всё понимаю. Но будь добр, не мешай, когда я разговариваю со своей… — начинает ублюдок, но Фран мгновенно его перебивает, не позволяя договорить. — Донован, не надо! — с её лица схлынули все краски, а голос звучит выше и звонче обычного, что свидетельствует о крайней степени испуга. От осознания, что Галпин только что назвал Франсуазу своей… кем? в груди Найта разом поднимается волна сокрушительной ярости. Какого чёрта этот поганец о себе возомнил? Какого чёрта он ведёт себя так, будто имеет на неё какое-то мнимое право? Правая рука рефлекторно дёргается, и Фран моментально это замечает — решительно выступает вперёд, встав между братом и нормисом. Заслонив Донована собой. Айзек не может поверить своим глазам. Она что, действительно его защищает? Даже в теории подобное кажется бредовым. — Айзек, нам надо поговорить, — сестра тщетно пытается скрыть дрожь в голосе. Напряженно кусая губы и переминаясь с ноги на ногу, она шепчет почти умоляюще. — Давай куда-нибудь отойдём. Я всё объясню. Пожалуйста. Безуспешно стараясь унять кипучий гнев, Найт коротко кивает и следует за Франсуазой — они поднимаются на второй этаж и заходят в первую попавшуюся комнату. Судя по интерьеру, это детская. Хотя сейчас Айзек мало способен воспринимать окружающую обстановку, всё ощущается совершенно побочным. Она отходит к незашторенному окну, обнимает себя руками, опускает голову… Но молчит, словно никак не может подобрать подходящих слов. Да что с ней такое творится? Нехорошее подозрение оцарапывает сердце, но Айзек старается держать нервы в узде. Тишина в комнате кажется такой плотной и осязаемой, что её впору резать ножом. Настенные часы отсчитывают секунды и минуты с ужасающе противным тиканьем. Тик-так. Тик-так. Он нервно сглатывает и прикрывает глаза, терзаясь от мучительного ожидания. С каждым мгновением ему становится всё больше и больше не по себе. В голове подобно могильным червям копошатся самые гнетущие мысли, самые жуткие фантазии, однако Найт из последних сил пытается сохранять самообладание. Не стоит волноваться. Сейчас она скажет, что он просто неправильно понял — и всё будет хорошо… Франсуаза резко разворачивается на каблуках, словно разом решившись. — Давай пока возьмём паузу. — Что? — глухо переспрашивает Айзек, будучи твёрдо убеждённым, что его подвёл слух. Не могла же она в самом деле сказать такое. Очевидно, это просто нелепая галлюцинация или внезапное помутнение рассудка. Отец ведь предупреждал, что любой Да Винчи должен быть осторожен со своим даром — человеческий разум чертовски хрупкая и нестабильная вещь. Айзек никогда не слушал, считая, что его подобное уж точно не коснётся. И вот пожалуйста, это случилось. Тряхнув головой, он проводит ладонью по зачесанным назад волосам и выдавливает механическую улыбку. — Повтори, пожалуйста, — сдержанно просит Найт, всё ещё недоумевая, как мог услышать настолько… ошибочно. — Я… ты… Нам нельзя, — Франсуаза отчего-то не спешит разрушить дурацкое наваждение. Она выглядит чрезвычайно взволнованной, дёрганой, напуганной ещё больше, чем это было в гостиной. Кусает губы, потупляет взгляд, хмурит брови. И вдруг произносит. — Так больше не может продолжаться, понимаешь? — Что именно? — терпеливо осведомляется он, отказываясь верить в происходящее. Нет, с ним определённо что-то не так. Он наверняка бредит, как это часто случалось в тринадцать лет на больничной койке. Похоже, механическое сердце по неизвестным причинам дало сбой, и недостаток кислорода в крови начал отравлять мозг, порождая иллюзии. — Это всё неправильно… Мы были детьми, поэтому запутались, совершили ошибку… Так нельзя, и я… я… — заламывая пальцы, вымученно бормочет сестра. Затем набирает в лёгкие побольше кислорода, словно собираясь с силами, и выдаёт на одном дыхании. — Я хочу попробовать построить нормальные отношения. Обычные... С Донованом. К горлу разом подкатывает ком. Реальность всё ещё кажется изломанной, сюрреалистичной, однако секунду спустя до Найта постепенно начинает доходить смысл её слов. — С Донованом? — эхом переспрашивает он. Должно быть, это розыгрыш. Не может же это быть правдой, это абсолютно невозможно. — Да ты же видела его три раза в жизни. — Нет. Это не совсем так. Вернее, совсем не так, — она сокрушенно вздыхает, морщит лоб, а потом вдруг принимается сбивчиво тараторить. Слова льются так быстро, будто кран с водой развернули на полную мощность. — Прости, мне пришлось солгать. Мы виделись уже много раз. Когда я говорила, что поеду к Стейси, я ездила к нему. Я хотела, хотела сказать тебе раньше, но не могла. Никак не могла. Знала, что ты взбесишься и… — Ты мне… врала? — он чувствует себя так, словно пропустил ступеньку, спускаясь с крутой лестницы. Сердце обрывается и резко ухает вниз с головокружительной высоты. — А что мне оставалось, Айзек?! — восклицает Фран таким тоном, будто эта фраза способна стать оправданием. — Пожалуйста, не смотри на меня так! Не смотреть так? Найт не знает, как именно он на неё смотрит — потому что даже в самых страшных фантазиях, самых жутких ночных кошмарах не мог вообразить, что однажды услышит от Франсуазы такое. Происходящее попросту не укладывается в голове. — Я всего лишь хочу быть нормальной, почему ты осуждаешь меня за это?! Я не хочу, чтобы в меня тыкали пальцем! — она окончательно срывается в истерику, звонкий голос дрожит от подступающих слёз, шоколадные глаза влажно блестят. — Не хочу вечно прятаться по углам и врать всему миру! Неужели ты не понимаешь?! Я устала, я так устала жить во всём этом дерьме! — Наши чувства для тебя дерьмо? — последняя фраза с размаху бьёт хлыстом по оголённым нервам. Боковым зрением Айзек замечает, что предметы вокруг начинают вибрировать, готовые взвиться в воздух. Кристально чистая энергия разрушения бурлит под кожей, отчаянно требуя выхода. Он машинально сжимает руки в кулаки, подавляя стихийный выброс дара. — Боже, нет… Я не об этом. Ты меня не слышишь, не слушаешь… Просто невыносимо! — Фран дерганым жестом хватается за голову, впиваясь дрожащими пальцами в пышную копну волос. Голос звучит с ещё большим надрывом, звенит как треснувший на половодье лёд. — Я не могу так больше, пойми ты наконец! Отпусти меня, прошу тебя, умоляю… Если я хоть немного тебе дорога, отпусти… Позволь мне жить нормальной жизнью. Дальнейшие её слова доносятся словно сквозь плотный слой ваты. Она права — он и впрямь перестаёт её слушать. Потому что отказывается верить, что Франсуаза своими руками подписала их любви смертный приговор. Осознание накатывает постепенно и неотвратимо словно морская волна. Фран хочет прекратить их отношения, Фран хочет быть с другим, Фран его больше не любит. Она больше не проберётся тихой тенью в его комнату. Он больше никогда не сможет к ней прикоснуться. Она больше никогда не будет принадлежать ему одному — и у них не будет целой жизни, разделённой на двоих. А мгновением позже волна превращается в цунами, и на него разом обрушиваются все смазанные прежде чувства. Чёрт побери. Это больно — и больно до чёртиков. Намного больнее, чем удар или даже перелом. Намного больнее, чем когда его сердце начало медленно умирать прямо в грудной клетке. Намного хуже, чем вся физическая боль, которую он когда-либо испытывал — а физической боли в жизни Айзека Найта было немало. Утопая в водовороте невиданной прежде боли, он утрачивает над собой контроль — и все мелкие предметы вокруг одновременно поднимаются в воздух, начинают кружиться как торнадо. Фран перепугано вздрагивает и принимается озираться как загнанный зверёк в поисках выхода. Айзек почти физически ощущает исходящий от неё страх, липкий и холодный, но игнорирует это чувство. Она не думала о нём, когда впустила ублюдка нормиса в своё сердце — и он не будет думать тоже. Хаотичный вихрь усиливается, теперь вещи вращаются с бешеной скоростью, отчего картинка смазывается и словно сливается в единое целое. Франсуаза зажмуривается, зажимает уши руками и как в замедленной съёмке оседает на пол. Должно быть, ей сейчас чертовски страшно. В любой другой момент его механическое сердце сжалось бы от жалости пополам с нежностью — но только не теперь. — Прекрати! Прекрати! Ты меня пугаешь! — визжит она, раскачиваясь из стороны в сторону как безумная. — Пожалуйста! Я хочу уйти! Найт скорее чувствует, чем видит, как дверь сбоку от них начинает приоткрываться — похоже, шум привлёк внимание нормисов. Резким взмахом руки он заставляет дверь захлопнуться с такой силой, что полотно едва не сходит с петель. В ушах грохочет пульс, разум застилает кровавая пелена сокрушительной ярости. Но даже в таком безумном состоянии он попросту не способен нанести сестре вред — кому угодно, только не ей. И пусть она беспощадно вырвала его сердце из груди и растоптала ногами, Айзек не в силах тронуть её даже пальцем. Словно в подтверждение этому пониманию стихийный выброс энергии моментально прекращается. Предметы зависают в воздухе ещё на секунду, после чего одновременно падают на пол. Франсуаза опасливо приоткрывает глаза, не до конца веря, что всё закончилось. Он делает шаг к ней — скорее инстинктивный, чем осознанный. Она вздрагивает, отшатывается как от огня, резко подскакивает на ноги и пулей вылетает за дверь. Двигаясь словно на автопилоте, Айзек покидает развороченную комнату и машинально бредёт вдоль по коридору. Нормисы расступаются перед ним, опасливо косятся вслед, настороженно перешептываются… Ему плевать. Единственный человек, имеющий для него значение, больше не захочет его видеть. Единственный человек, которого он любил, оказался предателем. Все звуки доносятся словно сквозь плотную толщу воды. По пути попадается кухня — в горле воцарилась сухость пустыни, чертовски сильно хочется пить. Даже не попытавшись отыскать воду, он не глядя подхватывает со стола початую бутылку спиртного. Отец находил в этом забытье. Может, и ему стоит? Не обращая внимания на внешние раздражители, Найт выходит на улицу — порыв стылого зимнего ветра покалывает кожу, но не приносит никакого облегчения. В голове набатом звучат слова Фран. На бесконечном повторе — ни выключить, ни на паузу поставить. Словно зажевало плёнку. Мы совершили ошибку. Я всего лишь хочу быть нормальной. Отпусти меня. Пройдя несколько кварталов, он усаживается прямо на бордюр, щелчком пальцев избавляется от крышки и отпивает прямо из горла. Терпкая крепость обжигает горло, заставляя закашляться, затем горячим комом скатывается по пищеводу и разливается где-то под рёбрами волной теплоты. Не дав себе времени опомниться, Айзек делает второй глоток. Затем третий, четвёртый… Примерно на двенадцатом он теряет счёт. Счёт времени теряется тоже — он не знает, сколько просидел посреди пустынной улицы. Физические ощущения возвращаются постепенно. Первым приходит холод — уходя из дома, он не взял куртку, и от прохлады декабрьской ночи кожа покрывается мурашками. В теле зарождается дрожь. Найт не знает, вызвана она холодом или же нервным перенапряжением. В сущности, ему плевать. Больше ничего не имеет значения. Единственное, что имело значение, осталось в доме нормисов в нескольких кварталах отсюда. И теперь уже ничего не исправить. Нет. Стоп. Так нельзя. Он не может сдаться без боя, не может её просто так отпустить — это всё равно что наживую отрезать от себя кусок. Проклятый нормис заморочил ей голову своими сказочками о якобы нормальной жизни. Айзек отказывается верить, что Фран всерьёз способна привязаться к этому придурку. Она просто оступилась, совершила дурацкую и нелепую ошибку. Без ошибок не обходится ни один научный эксперимент, это нестрашно. Главное вовремя внести коррективы — и тогда результат будет успешным. Решено. Он прямо сейчас вернётся и заберёт её назад. Себе. Навсегда. Найт поднимается на ноги, отпивает ещё один глоток, а затем отшвыривает бутылку прочь — ночную тишину разрезает звук бьющегося стекла. Отчего-то очертания тёмной улицы немного смазываются и плывут перед глазами. Он запоздало осознаёт, что пьян. Чертовски странное ощущение — в голове словно клубится густой туман, мысли ворочаются тяжело и медленно подобно скользким медузам, выброшенным на берег. И лишь одно убеждение кажется незыблемо твёрдым. Он обязан её вернуть. Обратный путь до дома Айзек практически не запоминает — шагает словно на автопилоте, слегка пошатываясь от количества выпитого. Только мысленно обещает себе больше не притрагиваться к подобному дерьму. Его мозг — слишком ценный ресурс, чтобы убивать нейроны алкоголем. Поведя пальцами, Найт распахивает дверь, и нормисы одновременно поворачивают головы в его сторону. Не обращая ни на кого внимания, он проходит в гостиную — и его затуманенному взгляду открывается чертовски неприятная картина. Франсуаза тихо плачет, сидя на коленях проклятого Галпина и уткнувшись лицом ему в плечо. Тот ласково поглаживает её по спине, шепчет что-то на ухо, раскрытой ладонью проводит по каштановым волосам — так, словно действительно имеет на неё какое-то грёбаное право. Так, словно она и вправду принадлежит ему. И это больше, намного больше, в сотни тысяч раз больше, чем Айзек способен выдержать. Он делает шаг вперёд. В ушах грохочет пульс. Механическое сердце ускоряет ритм. Тик-так. Тик-так. Тик-так. А секундой позже ему срывает крышу. Не успев осмыслить свои действия, он резко вскидывает правую руку, поднимая нормиса в воздух. Фран слетает с его колен и едва не падает на пол, но каким-то чудом умудряется устоять на ногах. У Галпина, зависшего в футе от пола, от шока буквально отвисает челюсть. Его глупое лицо ошарашено вытягивается, в голубых глазах наконец-то проступает первый страх. Это приятно — и приятно чертовски. Плотоядно усмехнувшись, Найт сгибает пальцы, медленно перекрывая ему доступ кислорода. Ублюдок хватает ртом воздух словно пойманная рыба, но вдохнуть у него не получается. На заднем плане кто-то визжит от ужаса. В считанные секунды воцаряется паника, кто-то вопит, что нужно вызвать полицию, но Айзек полностью игнорирует остальных нормисов, сосредоточив внимание на Галпине. Он мог бы свернуть ему шею в мгновение ока, однако это слишком простой исход. Человек, посягнувший на святое, не заслуживает лёгкой быстрой смерти. Он заслуживает мучений. Никогда прежде Найт не чувствовал такого колоссального всплеска энергии — это сравнимо с торнадо, с цунами, с сокрушительным стихийным бедствием самой последней категории. Боковым зрением он замечает, что Фран застывает как вкопанная, зажав рот рукой. Нормис хрипит, выкатив глаза. Его губы медленно, но верно начинают синеть. Айзек слегка ослабляет хватку, позволив ублюдку сделать половинчатый рваный вдох — и тут же с мстительной усмешкой сжимает опять. Мелкие предметы вокруг снова начинают вибрировать. В какой-то момент Галпин безвольно обмякает как тряпичная кукла — очевидно, теряет сознание от недостатка кислорода. Найт грубо встряхивает его, возвращая в чувство. Нет, он не позволит ему просто отрубиться. Он жаждет видеть, как в глазах соперника померкнет свет. Улыбка Айзека становится шире, он почти готов расхохотаться от безумного восторга… И в эту секунду ему наперерез бросается хрупкая фигурка. Франсуаза повисает у него на руке всем своим ничтожным весом. Кажется, она плачет и что-то кричит, но Найт её не слышит. Охваченный огнём ярости мозг блокирует все раздражители. Скулу внезапно обжигает удар — Фран с размаху влепляет ему звонкую пощечину. Вспышка довольно ощутимой боли сбивает концентрацию, и Айзек наконец переводит взгляд на сестру. Она смотрит на него так, как никогда раньше не смотрела, — со злобой. С разочарованием. Со страхом. Словно он какой-то монстр. Невольно оторопев, Найт опускает руку. Нормис мешком валится на пол и хватается за саднящее горло. В его глазах всё ещё сквозит панический животный ужас. — Фран… — Айзек машинально тянется к сестре, но та отшатывается как ошпаренная. — Не трогай меня, — шипит она сквозь зубы как разъярённая кобра, продолжая пятиться назад. А мгновением позже Франсуаза разворачивается к валяющему на полу ублюдку, присаживается на корточки рядом с ним и принимается сосредоточенно ощупывать его лицо. От этой картины Айзеку моментально становится тошно, к горлу подступает противный горький ком. — Фран, пойдём домой… — просит он, растерянно замерев на месте и абсолютно не понимая, что должен предпринять. Вспышка убийственного гнева постепенно гаснет, оставляя после себя сосущую пустоту. — Да что с тобой не так?! — она оборачивается через плечо, прожигая его пылающим взглядом, полным кристально чистой ненависти. — Зачем ты это делаешь?! Боже, просто уйди! — Франсуаза… — Уйди! — взвизгивает Фран, сжав руки в кулаки. В её глазах блестят злые слёзы, щеки пылают алым румянцем. — Я не хочу тебя видеть, ясно?! Никогда больше! Катись к чёрту, Айзек! Ты чудовище! Уходи! Каждое её слово вонзается точно в цель словно остро заточенное лезвие ножа. Она знает, куда бить — и ни разу не промахивается. Разряд болезненного осознания прошибает будто электрошок. Вот теперь он окончательно её потерял. Айзек не помнит, как покинул дом. Когда сознание окончательно проясняется, он обнаруживает себя стоящим напротив мусорного бака в незнакомом районе. Среди отходов копается тощая лиса с облезлым рыжим хвостом. Найт совершенно машинально вскидывает руку и сворачивает ей шею. Затем ломает все четыре лапы — технично и решительно, без единой эмоции. Несколько минут он неотрывно взирает на трупик, который теперь напоминает испорченную детскую игрушку. Но этого недостаточно. Зияющая чёрная дыра внутри требует намного больше разрушений. Оглядевшись по сторонам, он выбирает припаркованный неподалёку автомобиль. Подходит ближе, равнодушно выбивая одно стекло за другим — на асфальт обрушивается россыпь осколков. Следующей целью становится молодой бук — тоненький ствол переламывается пополам с надрывным хрустом. Обрушить одинокий фонарный столб оказывается чуть сложнее, требует усилий и концентрации. Но в конце концов всё получается, и на улице воцаряется кромешная темнота. Внимательно осмотрев результаты своих стараний, Айзек улыбается механической, ничего не выражающей улыбкой — и думает о том, что по пути в академию ему попадётся еще немало машин, деревьев и животных.