Эпилог

Сентябрь 2003. Окрестности Невермора. Каждый раз, когда наступает осень, она впадает в отчаяние — но молчаливое и сдержанное, потому что вот уже много лет Франсуаза Галпин не позволяет себе слёз. Она осознала, что слёзы ничего не изменят, ещё в далёком девяносто первом, когда вместе со смертью Айзека навсегда потеряла часть себя. Словно половина её души оказалась погребена вместе с ним под деревом в форме черепа. Она улыбалась, смеялась, даже радовалась жизни — но всегда в полсилы. Их связь всегда была чем-то большим, нежели связь обычных двойняшек. Это было нечто особенное, нечто уникальное, понятное только им двоим и недоступное всему остальному миру. Айзек знал это всегда — а она поняла слишком поздно, когда его уже не стало. Оставив машину на обочине шоссе, Франсуаза уже в тысячный раз проходит до боли знакомый маршрут. Еле заметная тропинка ведёт между кривых пожелтевших деревьев и кустарников дикой ежевики, пересекает узкий ручей и заканчивается на небольшом холме. — Здравствуй, Айзек, — тихо произносит она, остановившись напротив дерева в виде черепа. Там, где двенадцать лет назад навсегда осталась значительная часть её сердца. Подобрав полы чёрного драпового пальто, Франсуаза кладёт на могильную землю очередное письмо. Где-то там, под ворохом хрустящих мёртвых листьев их истлело уже немало. Она писала ему обо всём на свете, о каждом прожитом дне, — о выпускном балу, на котором была чернее тени, о поездке в Айдахо вместе с Донованом, о тонком ободке обручального кольца, которое Галпин надел на её палец спустя пять лет после окончания школы… Фран никогда не признается вслух, что даже годы спустя отчаянно жаждала увидеть на своей руке совсем другое кольцо — тот самый серебряный перстень, от которого когда-то по глупости отказалась. Они должны были прожить вместе целую жизнь, разделив на двоих все радости и горести — но вместо неё с Айзеком обвенчалась сама смерть. Он обещал ей вечность — но его забрала сырая земля. И теперь ничего уже не исправить. Ей пришлось уговорить себя полюбить другого. После случившейся трагедии она впала в чудовищную депрессию, не вставала с постели неделями, не посещала занятия, едва не вылетела из академии… Все многочисленные друзья куда-то разом испарились — и единственным, кто не бросил её, оказался Донован. Франсуаза так и не набралась смелости, чтобы признаться ему в своём родовом проклятии. Слишком велик был страх вновь быть оставленной. Она боялась одиночества до дрожи в коленях, до истерики, до ночных кошмаров. А Галпин всегда был рядом, и полюбить его оказалось вовсе нетрудно. И всё бы ничего… Вот только эта любовь не шла ни в какое сравнение с тем крышесносным ураганом чувств, которые она испытывала рядом с братом. Фран решила, что такое можно ощутить только раз в жизни, и её срок уже вышел — очередной самообман, призванный заполнить душевную пустоту. Разум атакуют воспоминания. Целый калейдоскоп воспоминаний — от болезненно-трепетных, когда он целовал её в висок и сжимал в объятиях, до обжигающе-чувственных, когда она отдавалась ему каждый раз как в последний, кусала губы в попытках сдержать стоны, утопала в океане запретной страсти и любви. Если бы она только знала, что однажды это и впрямь случится в последний раз… Если бы только ценила то, что имела… Фран зажмуривается, чувствуя, как сердце сжимает в тисках застарелой боли. Глаза остаются сухими. Слёзы кончились уже давно. — Перед смертью ты сказал, что отпускаешь меня, — шепчет она, положив ладонь на стылую землю, которая однажды разделила их навсегда. Так жестоко, так несправедливо, так необратимо. — Вот только я тебя не отпустила. Не смогла. Ты умер, а я прожила с тобой ещё целых двенадцать лет. Двенадцать лет назад Айзек умер для всего мира, но только не для неё. Франсуаза знала, что ждать нечего — но всё равно ждала. Приходила в его разгромленную лабораторию и часами сидела на покрытом гарью полу, обнимая себя руками. Словно надеялась, что вот-вот раздастся звук знакомых шагов. Глупые несбыточные мечты причиняли чудовищные мучения, разум горел в агонии, но прекратить она не могла. Подолгу перебирала его записи, как будто бездушные схемы изобретений могли вернуть ей счастливое прошлое. После окончания академии Фран оставила родительский дом и перебралась в крохотную съёмную квартирку в Джерико. Это могло бы стать глотком свежего воздуха, первым шагом к новой жизни, но не стало — потому что она перевезла с собой большую часть его вещей. — Это довольно… жутко, — сказал однажды Донован, заглянув в шкаф и увидев там кучу чужой одежды. Она никогда не признавалась ему, что могла заснуть только если надевала рубашку Айзека. И чертовски боялась её стирать, чтобы не исчез родной запах. Если у Донована и возникали подозрения, он никогда не говорил об этом вслух — и за это Франсуаза была искренне ему благодарна. Галпин вообще никогда не задавал лишних вопросов. Он просто был рядом. Сжимал её руку, отпаивал успокоительным после многочисленных нервных срывов, мягко заключал в объятия, заставлял не засиживаться дома. Шаг за шагом возвращал Фран желание жить по-настоящему, а не просто существовать как растение. И никогда не требовал ничего взамен. В конечном итоге это бережное отношение её и подкупило. Вдобавок у него оказались чудесные родители — на порядок лучше её собственных. Миссис Галпин учила её готовить фирменный вишнёвый пирог, мистер Галпин вытаскивал в сад деревянный стол, чтобы они могли поужинать на свежем воздухе. Одним таким вечером Франсуаза вдруг подумала, что всё может получиться — что у неё тоже будет нормальная счастливая семья, свой уютный дом, сад, дети... Увы, сработало лишь наполовину. Она так и не сумела научиться не вспоминать. Но теперь, двенадцать лет спустя, настала пора попытаться по-настоящему. Распахнув пальто, Фран кладёт ладонь на низ пока ещё плоского живота. — Я жду ребёнка, Айзек, — с нежностью признаётся она. Уголки губ против воли приподнимаются в улыбке. — Если это будет сын, я хочу назвать его Тайлер. Красивое имя, правда? Она выдерживает паузу, словно дожидаясь ответа, которого никогда не последует. А затем делает глубокий вдох, набирая в лёгкие побольше кислорода, чтобы озвучить следующую фразу. Чтобы окончательно вынести их бессмертной любви смертный приговор. — Прости меня, я больше не приду, — Фран в последний раз обводит долгим взглядом место захоронения, о котором знает всего несколько человек. Айзек не заслужил такого. Пусть даже едва не стал убийцей в своём слепом стремлении спасти ей жизнь. Увы, он всегда был склонен перегибать палку и не отличать чёрное от белого. Увы, даже осознание этого факта не заставило её прекратить о нём думать. — Прости. Я не хочу тебя оставлять, но я должна. Потому что теперь мне есть ради кого жить.