Часть 2. Яд ревности и пламя поцелуя.

Бал, казалось, был создан из осколков зеркал и огня. Каждый поворот, каждый жест отражался в тысячах взглядов, множился шепотком, обрастал выдумкой. Для Люмин этот блеск стал оголенным нервом. После танца с Чайлдом она чувствовала себя еще более обнаженной, чем если бы осталась в одной сорочке. На нее смотрели. Не сквозь, а именно смотрели. С любопытством, с удивлением, с завистью. И самое тяжелое — с ненавистью. Принцесса Лили была воплощением этой ненависти. Она сияла, как отполированный алмаз, ее смех звенел выше всех остальных, ее шутки были острее клинков. Но Люмин, знавшая ее как саму себя, видела — каждая ее улыбка была выточена из льда, каждый взгляд метил точно в цель. И главной мишенью была она. Стоя с подругой, леди Беатрис, и томно обмахиваясь веером, Лили изливала яд тонкой, отточенной струйкой. — Ну не смешно ли? — ее голосок был сладок, но ядовит, как вино с добавленным белладонной. — Смотреть просто больно. Бедняжка вся зажалась, как мышь на коврике для ног. Я уж молчу о том платье… Матушка, конечно, старалась, чтобы она не затмевала королевскую семью, но, кажется, перестаралась. Выглядит так, будто ее одели из милости. Беатрис, верная спутница и подпевала, тут же подхватила: —Ужас, просто ужас. И как он, герцог, мог выбрать ее? На тебя, Лили, не посмотрел вообще! Хотя ты сегодня ослепительна. — О, не стоит, — Лили сделала скромный жест, но глаза ее сверкали от злости. — Герцог, я полагаю, человек простой, военный. Он, наверное, просто пожалел ее. Из милосердия. Видит — стоит одна, никому не нужная, и решил проявить благородство. Это ведь так по-рыцарски, не правда ли? Пожалеть убогую. — Твоя доброта не знает границ, что ты еще и оправдываешь его! — вздохнула Беатрис. — Хотя, конечно, после жизни среди грубых солдат он, наверное, разучился видеть истинную утонченность. — Именно, — Лили улыбнулась, и в ее улыбке было что-то хищное. — Ему нужна… наставница. Та, что сможет вернуть его в лоно цивилизованного общества. Провести по всем тонкостям придворного этикета. Показать, что такое истинная красота и изящество. А не втюриться в первую же жалкую девчонку, что посмотрела на него без восторженного визга. Она наблюдала, как Чайлд, лениво водил взглядом по залу, а люмин все так же ошивалась у колон. Лили не подходила к ней больше. Она действовала тоньше. Из своего окружения придворных щеголей и фрейлин она бросала в сторону Люмин фразы, долетавшие обрывками: «…конечно, герцогу с Севера незнакомы наши манеры, он, должно быть, принял скромность за какую-то новомодную уловку…» «…бедная кузина,ее так редко приглашают, она, наверное, растерялась и не смогла отказать… просто из вежливости…» «…ну,знаете, мужчины такого склада… им иногда хочется попробовать чего-то простенького, после всех этих изысканных яств…» Каждое слово было уколом отточенной иглой. Они не оставляли ран на виду, но Люмин чувствовала, как ее уверенность, та самая, крошечная, что родилась под властным взглядом Чайлда, медленно истекала кровью. Она снова становилась невидимкой, но теперь — невидимкой, на которую показывали пальцами. А потом появился он. Граф Монтегю, тот самый, тучный и краснощекий, на которого ранее указывала Лили. От него пахло дорогим вином, перегаром и потом. Его маленькие, заплывшие жиром глазки блестели неприкрытой алчностью. — Леди Люмин, — его голос хрипел, как несмазанная дверь. — Принцесса Лили столь любезна, что нашептала мне на ушко, что вы томно вздыхаете в одиночестве. Позвольте составить вам компанию. Он не предложил руку — он просто взял ее за локоть, его толстые, влажные пальцы впились в ее кожу сквозь ткань платья. Люмин поморшилась от отвращения и попыталась отстраниться, но его хватка была цепкой. — Я… я прекрасно провожу время, благодарю вас, — попыталась она вырваться, но ее голос прозвучал так тихо, что он сделал вид, будто не расслышал. — Ну что вы, что вы! Такая прелестная девушка — и одна? Непорядок! — он тянул ее за собой, к столу с напитками. — Выпьем за ваше здоровье! А потом, я слышал, вы прекрасно танцуете. Герцог Тарталья был в восторге! Она понимала, что это — работа Лили. Это и был тот самый «претендент». Ее наказание за дерзость привлечь внимание того, кто не принадлежал ей по праву. Люмин чувствовала, как ее тошнит от его прикосновений, от его запаха, от навязчивого шепота. Из дальнего конца зала за этой сценой с холодной улыбкой наблюдала принцесса. Ее план был прост и гениален: выставить Люмин в глазах всех, и особенно Чайлда, как отчаянную и доступную девицу, готовую принять ухаживания кого угодно, лишь бы не остаться в старых девах. А потом, когда репутация кузины будет окончательно подмочена, Лили сама подойдет к герцогу — прекрасная, недоступная, чистая — с словами утешения и поддержки. И он, конечно, не устоит. Чайлд тем временем отвечал на бесконечные тосты. Кубок за кубком опустошались в его честь. Вино — густое, крепкое, как сама Альтерия — ударяло в голову. Он чувствовал, как привычная маска высокомерного безразличия начинает трещать по швам. Эти люди, их фальшивые улыбки, их пустые речи… Его тошнило от этого всего сильнее, чем от алкоголя. Его взгляд, помутневший от хмеля, инстинктивно искал в толпе одно единственное спокойное место. Он нашел Люмин. И увидел, как тот толстый увалень, граф Монтегю, держит ее за руку, наклоняется к ней слишком близко, а она пытается отстраниться, и на ее лице написано такое откровенное отвращение и страх, что у него сжались кулаки. Какой-то барон что-то говорил ему о новых налогах на северные рубежи. Чайлд не слушал. Он видел только, как Монтегю наливает ей в бокал вина, навязывая его, и как ее пальцы дрожат. «Просто попробуй, сука, тронуть ее…» — пронеслось у него в голове с такой ясностью, что он сам удивился этой внезапной, дикой вспышке собственничества. Она не была его. Она вообще никто. Просто тихая, странная девушка с глазами, в которых он увидел отражение собственной усталости. Но это не имело значения. Он ненавидел насилие над слабыми. В любом его проявлении. — Извините, — перебил он барона, даже не глядя на него, и направился через зал, рассекая толпу, как ледокол. Но он не дошел. Лили, словно появляясь из ниоткуда, мягко, но настойчиво взяла его под руку. — Герцог, вы выглядите немного разгоряченным, — ее голос был сладким сиропом - слишком приторным. — Позвольте предложить вам немного прохлады. На террасе чудесный воздух. Она лгала. Ее целью было отвлечь его, не дать испортить тщательно спланированную унизительную сцену для Люмин. Она повела его, и он, пьяный и раздраженный, позволил, бросив последний взгляд через плечо на Люмин, которую граф теперь уже пытался обнять за талию. Терраса действительно была пустынна и прохладна. Отсюда был виден спящий город, усыпанный огнями, и бархатное, усыпанное звездами небо. Воздух пах ночными цветами и свободой. Чайлд с силой оперся о каменные перила, стараясь прогнать хмель и непонятный гнев. — Эти вечера такие душные, не правда ли? — томно произнесла Лили, приближаясь к нему. — Все такие наигранные, такие фальшивые. Иногда кажется, что нечем дышать. Она стояла слишком близко. От нее пахло дорогими духами — цветочными, удушающими. Он предпочитал запах пороха и лошадей. — Среди всего этого блеска и лжи так трудно найти кого-то настоящего, — она положила свою изящную руку ему на рукав. — Кто понимал бы бремя высокого положения. Кто не боялся бы силы… а ценил ее. Ее намек был более чем прозрачен. Она предлагала себя. Как самую ценную добычу на этом балу. И многие мужчины продали бы душу за такой шанс. Чайлд медленно повернул к ней голову. Его глаза, блестящие в темноте, скользнули по ее идеальному лицу, по безупречной укладке, по дорогому платью. — Настоящего? — он хрипло рассмеялся. — Вы, принцесса, самое ненастоящее существо во всем этом замке. Вы так стараетесь, что аж тошно становится. Он видел, как ее глаза расширились от шока и ярости. Как с ее губ сбежала наигранная, сладкая улыбка. Никто и никогда не говорил с ней так прямо. Так грубо. — Я… я не понимаю, герцог, — она попыталась сохранить лицо, но в голосе уже прозвучала сталь. — Я всего лишь хотела выразить свое восхищение вашими подвигами. — Мои подвиги — это гора трупов и реки крови, принцесса, — он отстранился от нее, и его лицо исказилось гримасой отвращения. — Не думаю, что это тема для приятной беседы на балу. Идите восхищайтесь своими попугаями. Мне нужно курить. Он повернулся к ней спиной, доставая из внутреннего кармана камзола длинную, темную сигару и серебряный резак. Это был откровенный, унизительный жест пренебрежения. Лили застыла на месте. Ее тело затряслось от бешенства. Унижение жгло ее изнутри, как раскаленное железо. Он предпочел ей эту… эту пустоголовую мышь! И теперь еще оскорблял ее! В ее душе что-то надломилось. Любовный интерес мгновенно превратился в лютую, слепую ненависть. Она ненавидела его за его пренебрежение. И ненавидела Люмин в тысячу раз сильнее. — Как знаете, герцог, — ее голос стал ледяным и тонким, как лезвие ножа. — Желаю вам получить от вечера то, чего вы заслуживаете. Она развернулась и ушла, ее шелковое платье гневно шелестело. Ее планы изменились. Теперь она хотела не просто унизить Люмин. Она хотела ее уничтожить. Чайлд не смотрел ей вслед. Он с наслаждением закурил сигару, втягивая в легкие едкий, крепкий дым. Он чувствовал себя дерьмово. Пьяным, злым, загнанным в угол. И почему-то мысль о той тихой девушке с большими глазами не выходила у него из головы. В это время Люмин, наконец, сумела вырваться из цепких лап графа Монтегю под предлогом того, что ей нужно поправить платье. Она почти бежала по коридорам, ее сердце бешено колотилось, а по щекам катились слезы унижения. Ей нужно было спрятаться. Уйти. Исчезнуть. Она выскочила на первую же попавшуюся террасу — небольшую, уединенную, увитую плющом, — и жадно вдохнула прохладный ночной воздух, пытаясь унять дрожь в руках. И тут она увидела его. Он стоял спиной к ней, опершись о перила, из его руки поднимался в небо тонкий дымок сигары. Широкие плечи, медные волосы, освещенные лунным светом… Узнать его было невозможно. Люмин замерла на пороге, желая немедленно ретироваться, но ее ноги снова отказались слушаться. Она смотрела на него, на этого дикого, опасного, грубого человека, и чувствовала не страх, а странное, щемящее понимание. Он, как и она, сбежал. От этого бала, от этих людей, от этой фальши. Он почувствовал ее присутствие или услышал ее прерывистое дыхание. Обернулся. Его глаза в лунном свете казались почти прозрачными. На его лице не было ни высокомерия, ни скуки. Была лишь усталость и то самое неподдельное недоумение, которое она видела у него во время танца. — И ты сбежала, — произнес он хрипло. Не «вы», а «ты». Как будто они были старыми знакомыми, товарищами по несчастью. В его голосе не было удивления. — Мне… нужно было подышать, — прошептала она, все еще готовая броситься наутёк. — Присоединяйся, — он мотнул головой и снова повернулся к городу, давая ей понять, что не представляет угрозы. Или, по крайней мере, не намерен нападать прямо сейчас. Она неловко, как завороженная, сделала несколько шагов вперед и остановилась в паре метров от него, опершись о холодный камень перил. Тишина повисла между ними, но она не была неловкой. Она была общей. Разделенной. — Монтегю? — спросил он через некоторое время, не глядя на нее. — Вы… вы видели? — ее голос дрогнул от стыда. — Видел. Хотел прибить этого жирного ублюдка. Но меня опередили, — он сделал затяжку, и кончик сигары ярко вспыхнул в темноте. Его грубые, нецензурные слова почему-то не пугали ее. Они звучали честно. — Принцесса Лили… она отвела вас? — Отвела. Попыталась предложить мне себя в качестве приза. Получила по заслугам, — он усмехнулся беззвучно. — Кажется, я нажил себе врага. — О, — только и смогла выдохнуть Люмин. Теперь она понимала, почему Лили смотрела на нее с такой яростью. Это он. Он оскорбил принцессу. И виновата в этом была она, Люмин. — Простите. Это из-за меня. Он наконец повернулся к ней, облокотившись о перила боком. — Из-за тебя? И с чего бы это? — Она… она ревнует. Она считает, что вы проявили ко мне интерес. А ее внимание — это ее собственность. — А я разве не проявил? — он поднял бровь, и в его глазах заплясали опасные огоньки. Люмин смутилась, потупив взгляд. — Не знаю. Вы были вежливы. Или вам было просто скучно. Он громко рассмеялся, и его смех прозвучал громко и неожиданно в ночной тишине. — Боги, ты действительно так думаешь? Вежливость? — он покачал головой. — Милая, я последние десять лет жизни провел в том, чтобы рубить головы и отдавать приказы, от которых зависит жизнь сотен людей. Я забыл значение слова «вежливость». Если бы мне было скучно, я бы просто ушел. Или начал ебанную драку, чтобы развлечься. Он говорил так прямо, так откровенно, что у нее перехватило дыхание. Он был груб, неотесан и пьян. Но он был настоящим. Таким настоящим, что рядом с ним весь ее мир из условностей и притворства казался дешевым картонным театром. — Тогда почему? — рискнула она спросить. Он отставил сигару, внимательно посмотрел на нее, его взгляд стал серьезным. — Потому что ты смотришь на мир так, будто ждешь, что он тебя ударит. Но при этом не опускаешь голову. Потому что в твоих глазах я увидел то же, что чувствую сам. Желание закричать от всей этой чертовой показухи. Желание сбежать. Ненависть ко всему этому дерьму. Он сделал шаг к ней. Потом еще один. Теперь он стоял совсем близко. От него пахло алкоголем, дорогим табаком и чем-то неуловимо мужским, диким. Запах опасности и свободы. — Я не ненавижу… — попыталась она соврать, но голос ее предательски дрогнул. — Врешь, — мягко сказал он. — Ненавидишь. Так же, как и я. И знаешь что? Это блять правильно. Это место того заслуживает. Он протянул руку и нежно, почти по-отечески, смахнул слезу, которую она сама не заметила, с ее щеки. Прикосновение его грубых пальцев к ее коже было подобно ожогу. Она вздрогнула, но не отпрянула. — Они все вас боятся, — прошептала она, глядя на него широко раскрытыми глазами. — А ты? — его голос стал низким, бархатным, соблазняющим. — Я… я не знаю. — Ври лучше, — он усмехнулся. — Я чувствую, как ты дрожишь. — Это не от страха, — вырвалось у нее, и она сама удивилась своей смелости. Его глаза вспыхнули. В них исчезла последняя преграда, последний намек на самоконтроль. Алкоголь, адреналин, ярость от всего вечера и эта хрупкая, дрожащая девушка, которая смотрела на него не с подобострастием, а с пониманием, свели все его тормоза в ноль. — Нет? — его голос стал тихим, как шелест змеи. — А от чего же? Он не ждал ответа. Он действовал. Его рука молниеносно обвила ее талию, притягивая к себе так резко, что у нее вырвался короткий, перепуганный вздох. Вторая рука вцепилась в ее волосы, откинув ее голову назад. И прежде чем она успела что-либо понять, его губы грубо, властно прижались к ее губам. Это не был нежный, учтивый поцелуй придворного кавалера. Это был захват. Завоевание. Это был поцелуй мужчины, который привык брать то, что хочет. Грубый, требовательный, почти яростный. В нем чувствовался вкус дорогого вина, дыма и чистой, неразбавленной страсти. Люмин замерла в шоке. Ее разум кричал, что это неправильно, что это безумие, что нужно бежать. Но ее тело… ее тело предало ее. Волна жара накатила на нее, смывая весь страх, всю неуверенность, все годы подавленности. Ее губы, к ее собственному удивлению, разомкнулись под натиском его, отвечая на его властное требование. Ее руки, сначала беспомощно упершиеся в его грудь, не оттолкнули его, а вцепились в складки его камзола, пытаясь удержаться, чтобы не упасть, потому что ноги подкашивались. Он чувствовал ее дрожь, ее безотказности, и это взорвало его еще сильнее. Его поцелуй стал еще глубже, еще жаднее. Он прижимал ее к себе так сильно, что кости трещали, его язык исследовал ее рот с животной прямотой. Он был груб, первобытен, и в этом была порочная, невероятная сладость. Он не просил — он брал. И она… она позволяла. Одной рукой он продолжал держать ее за волосы, другой скользнул вниз, по ее спине, прижимая ее нижнюю часть тела к своей. Она почувствовала его возбуждение, твердое и требовательное, через слои ткани, и тихо, беспомощно простонала ему в рот. Этот звук, полный неопытности и пробудившейся страсти, словно обжег его, но что по настоящему отрезвило, так это звонкая пощечина... Он резко оторвался от ее губ. Они оба дышали часто и прерывисто. Его глаза пылали в полумраке, в них бушевала буря — голод, удивление, ярость, желание. Люмин смотрела на него, ничего не понимая. Ее губы горели, распухшие от его поцелуя. Все ее тело трепетало, как струна. Внутри все перевернулось с ног на голову. Он смотл на нее, на ее растерянное, раскрасневшееся лицо, на ее испуганные, но темные от нахлынувшего желания глаза, и, казалось, сам не мог поверить в то, что только что произошло. Он, герцог Чайлд Тарталья, только что набросился на племянницу короля, как какой-то голодный зверь. — Черт, — хрипло выругался он, отступая на шаг и проводя рукой по лицу. — Черт возьми… Его отступление стало для нее словно ведром ледяной воды. Сознание вернулось к ней, а с ним — и вся тяжесть случившегося. Ужас, стыд, паника нахлынули лавиной. Она только что позволила ему… она ответила ему… Боги, все могли увидеть! Лили… тетя… — Нет, — выдохнула она, и ее голос был полон чистого, неподдельного ужаса. — Нет… Простите.. Она оттолкнулась от перил и, не помня себя, бросилась прочь с террасы, назад, в ад освещенных залов, оставив его одного в темноте с его сигарой, алкоголем и только что пробудившимся демоном, которого он сам же и выпустил на волю. Чайлд не стал ее останавливать. Он смотл ей вслед, сжав кулаки, все еще чувствуя на своих губах вкус ее страха ее неожиданной, сладкой ответной страсти, и горящий след ее ладони на своей щеке. Его тело горело. Его разум отказывался соображать. «Что, черт возьми, это было?» — пронеслось у него в голове. И другого ответа, кроме оглушительного, первобытного рыка его крови, у него не было.