Глава 3. Ноябрь

Лэйн была везде. Невозможная, невыносимая и до болезненного необходимая. Воздух пах её любимыми старыми книгами, короткие рабочие разговоры оседали меловой пылью на губах. Её тёмно-красный кардиган мелькал в школьных коридорах сигнальным огнём: она здесь, рядом, рискни или сбеги, сделай уже хоть что-нибудь. Внутреннему голосу вторил голос Анны, с каждым днём всё более едкий и недовольный. Дмитрий мог с точностью шпиона пересказать каждую встречу с Лэйн: от коротких просьб снять несколько человек с урока до смущённо-язвительных пыток выяснить, что происходило между ними. Они врезалась в память, вытесняя оттуда всё прочее. Заменила собой весь мир, даже не подозревая об этом. Приходила во снах, мучила в реальности, а он всё не мог подобрать верные слова. Они застревали в глотке, стоило только заметить её красный кардиган рядом с идеальной чёрной жилеткой и белой рубашкой. Малек Синнер. Лэйн так ни слова и не сказала о том, какие их связывали отношения, и память услужливо подкидывала образ её красной от крови губы. Он причинял ей боль? Ей нравилось? Дмитрий не знал и мог лишь прожигать ненавидящим взглядом затылок школьного психолога, желая ему самых мучительных пыток в Аду. Желая самому стать его палачом. Лэйн сидела между Малеком и Одри, и Дмитрий не слышал ни слова из того, что говорила Донован. Очередной бесполезный педагогический совет, одновременно затрагивающий итоги первой четверти и планы на вторую. Он пришёл, потому что не мог не прийти, и теперь ненавидел себя за то, что не нашёл достойного повода остаться в тренерской. Анна посмеивалась над его ревностью, называла её пустой и бесполезной. И разумом Дмитрий понимал: ничего между Лэйн и Малеком Синнером нет. Но понимать не значит перестать чувствовать, и ревность выжигала в душе всё. — Дмитрий Дмитриевич. — Раздражённый голос Донован ворвался в сознание, заставил вздрогнуть и, наконец, отвести взгляд от спины Лэйн. Несколько раз Дмитрий замечал, как она случайно касалась плечом плеча Малека. Случайно? — Да? — Голос не подвёл, остался ровным и сдержанным, взгляд встретился с недовольством Донован. — Я попросила вас поделиться с новыми педагогами опытом по ведению практики у студентов, — раздражённо повторила она. Что-то такое зудело на краю сознания, когда Дмитрий выныривал из удушающей ревности и на несколько секунд включался в реальность. Практика, студенты. Ещё с первого года его работы школа принимала у себя будущих учителей: молоденькие девушки из педагогического колледжа стайками занимали раздевалки у спортивного зала, обмениваясь карточками, мягкими игрушками и флешками; слепые, как новорождённые котята, студенты университета бродили по этажам, спускались к расписанию и атаковали учительскую, разыскивая своих наставников. С приходом Донован школа закрепила за собой статус базы практики, и ни один год не обходился без атаки студентов. Дмитрий видел, как облегчённо вздыхали другие педагоги, когда их классы забирали на месяц студенты, пришедшие на преддипломную практику, и не разделял их радости. Те несколько раз, когда Донован удавалось вручить ему практикантов, Дмитрий вспоминал с дрожью. Разбитые носы, вывихнутые ноги и выбитые пальцы — лишь малая часть всех «благ», которые сваливались на него вместе с пустоголовыми парнями и девушками, считавшими, что десяти лет их занятий в спортивных секциях, достаточно, чтобы стать первоклассными преподавателями. — Кому и что я должен рассказать? — Лэйн и Одри в этом году возьмут двух студентов на время практики «пробные уроки». — Донован опустила взгляд в свои записи. — По два студента на каждую. Позаботьтесь, чтобы они обе получили всю необходимую информацию по заполнению документов и ведению… — Больше рассказать некому? — Ругаться с Донован никогда не было любимым занятием Дмитрия. Сейчас была весомая причина. — А вы у нас на каком-то особом положении? — Голос Донован стал отвратительно холодным, стальным, и не обещал ничего хорошего. — Может, считаете, что ваши полторы ставки снимают с вас остальную нагрузку? Напомню вам, Дмитрий Дмитриевич, что за первую четверть вы не направили ни одного учащегося на соревнования. Дмитрий в ответ только хмыкнул. Его электронная почта распухла от приглашений на конкурсы: дистанционные и очные, городского и областного масштаба соревнования. У него всегда был костяк, — несколько человек почти в каждой параллели, которые занимались спортом дополнительно вне школы. На них он мог опереться, пообещать поблажки и даже отпускать с уроков, если займут одно из призовых мест. В этом году он напрочь забыл обо всём, в мыслях — Лэйн, Лэйн, Лэйн. Даже себе не удавалось соврать, что надеялся на невнимательность Донован. Нет. Он просто забыл. — Ладно. Когда начнётся практика? — Он сдался слишком быстро, заранее проиграл бой. Потому что для встреч с Лэйн всегда нужен повод, потому что так легче. В груди теплилась надежда, что наедине в его маленькой тренерской или её пустом классе они смогут поговорить. Он подберёт правильные, нужные слова, а она не станет плеваться ядом в ответ. Он ведь всегда был сильным, никогда не пасовал перед трудностями. Почему с ней терялся, как школьник на первой дискотеке? Почему было так страшно узнать, что на самом деле между ней и Малеком Синнером? Внутренний голос интонациями Анны подсказывал: Потому что раньше ты так не влюблялся. — Я могу помочь. Дмитрий нашёл взглядом говорившего: кудрявая голова, широкие плечи, лёгкость в движениях, с которыми учитель поднялся со своего места. Его представляли среди «новеньких». В память врезалось имя — Давид. Он не выглядел вчерашним студентом: держался слишком уверенно, двигался легко и немного пружинисто, как человек, никогда не бросавший занятия спортом. Ещё один кандидат на сердце Лэйн? Дмитрий нахмурился, вспоминая. Видел ли их вместе, замечал интерес? Нет. Давид обитал на третьем этаже, часто спускался в учительскую и много шутил, но это всё, что знал о нём Дмитрий. Дико видеть в каждом мужчине потенциальную опасность. Повод для ревности. Дмитрий хотел винить её: Лэйн не давала ему чёткого ответа, вела себя так, будто ничего между ними никогда не было, а потом взгляд загорался, и всего несколько секунд она сияла, будто луна на беззвёздном небе, недостижимая и прекрасная. Верилось, что в эти несколько секунд она думала о нём. Обо всём, что между ними было и исчезло. По его вине. Обвинить Лэйн не удавалось. В конечном итоге, именно он — мужчина, ему и прояснять отношения. А она — хрупкая девушка, запертая в своём книжном мире. Три недели он изучал её, как филологи изучают особо сложный роман. Подбирал ключи, разгадывал отсылки и аллюзии, понимая, что всего времени мира не хватит, чтобы познать её. Лэйн манила своей загадочностью, влюбляла искренностью, скрытой за тысячью замков. Не было ничего красивее в мире, чем её восхищённый взгляд, направленный на высокое небо над морем. Дмитрий помнил, как она шептала строки русских классиков, и стихи впервые казались ему понятными. Она была разгадкой всего мира, а он упустил. — Лэйн. — Дмитрий нагнал у выхода, не думая, взял за локоть. Она обернулась, и ледяной взгляд обжёг. Дмитрий отдёрнул руку, будто мгновение назад схватил раскалённую сковороду. Этот взгляд. Он ненавидел, когда Лэйн смотрела так. Будто он пустое место, будто ничего не стоит. Но тяжелее всего была мысль, что она права: он её не стоит. Разница в возрасте ничто в сравнении с тем, что ей хватало мужества подойти и заговорить, а он, будто мальчишка, прятался от неё. — Нужно выбрать время. Я объясню вам, какие документы необходимо подготовить. — Донован дала повод, и Дмитрий ухватился, как утопающий за хрупкую соломинку. Перед внутренним взглядом предстали возможные долгие вечера вместе. Он позовёт в библиотеку, чтобы ей было спокойнее, и обязательно найдёт дома тёплую кофту, чтобы подать ей, когда она замёрзнет. Найдёт тысячу поводов задержаться до позднего вечера, до самого закрытия, и потом предложит проводить. Если не удастся объясниться, что ж, ладно. Он достаточно мужественный, чтобы признать свою слабость. Если не удастся вернуть, он начнёт снова и сделает всё правильно. Будет дарить букеты и провожать по вечерам, сопровождать на каждом мероприятии вне школы и заказывать такси домой. Дмитрий не умел ухаживать, не умел угадывать чужие желания. Жизнь научила другому. Но ради неё переучится. В тридцать девять, — почти сорок, — поздно думать о десятках будущих отношений. Они и не нужны. Нужна Лэйн, осталось лишь признаться в этом самому себе. — Найдёте для меня время? — она повернулась к нему всем телом, сложила руки на груди, запахнув красный кардиган. Невыносимо красивая, закрытая и холодная. Дмитрий представил, как она будет стареть. Сейчас ещё рано об этом думать. Лэйн всего двадцать шесть, у неё впереди целая жизнь. И всё-таки однажды появятся первые морщинки: соберутся сеточкой вокруг глаз, врежутся в уголки губ, расчертят шею. Думалось, что она на всю жизнь останется такой, ни время, ни возраст не смягчат. Холодная отстранённая стать, не подходящая ни школе, ни этому миру. — У меня не такое загруженное расписание. — Снова они ходили по тонкой грани между руганью и вежливым сотрудничеством. Не такое загруженное расписание, — приятная маленькая ложь. Дмитрий педантично внёс уроки в расчерченный лист и повесил его над рабочим столом в тренерской. Каждый день забит уроками, иногда приходилось буквально бегом добираться из одного корпуса в другой, чтобы успеть забрать у молодых учительниц начальных классов их малышей. Но ему нравилось. Нравились горящие глаза первоклашек, их почти одинаковая форма: он специально пришёл на собрание тридцатого августа, чтобы подойти к каждому классу и лично напомнить о белой футболке и синих шортах. Кто-то из родителей спорил, но большинство согласно кивало, ведь он передал это заранее через будущих классных руководителей. И теперь первоклассники появлялись перед ним все как один в белых футболках и синих шортах почти до колена, похожие друг на друга и совершенно разные. После урока у них горели щёки, они шумно обсуждали прошедшую игру или дулись друг на друга из-за проигрыша в «Весёлых стартах». Именно начальная школа стала отдушиной в самом тяжёлом учебном году. Продумывая занятия для первых-вторых-третьих-четвёртых классов, Дмитрий увлекался, мог до ночи просидеть, проверяя нормативы, подгоняя их под особенности того или иного класса. И иногда, когда приходилось сажать слишком заигравшихся на скамейку запасных, Дмитрий задумывался, что хочет ребёнка. Мальчишку, чтобы играть с ним в футбол, учить, как правильно общаться с девочками, учиться драться, но не лезть первым, а только уметь дать сдачи и защитить тех, кто ему дорог. Дмитрий вот не сумел. Наоборот, сам причинял боль и видел это каждый раз, когда встречался взглядом с серо-льдистыми глазами Лэйн. Верил, что однажды оттает, но не верил, что с ним. — Сегодня после… — Не забудьте подготовиться к приезжающей проверке, — оборвала его Лэйн и, словно вспомнив, что слишком надолго осталась с ним наедине, поспешила уйти, оставляя после себя тонкий запах книг и нового, непривычного парфюма. Дмитрий устало вздохнул ей в спину и потёр пальцами ноющий висок. Невозможная девушка. Прекрасная, но невозможная. Сколько бы ни пытался, не мог её разгадать. Ноги сами принесли в кабинет медсестры. Заперто. Ещё пять минут, чтобы погрузиться в мысли о Лэйн. Лэйн, Лэйн, Лэйн. Въелась в подкорку, вставала перед внутренним взором, стоило закрыть глаза. Помешательство, а не девушка. Сложная. Дмитрий любил сложности, любил вызовы, с которыми тяжело справиться. Но ведь не он один? Малек выглядел как человек, любящий сложности не меньше. Но если Дмитрий воспринимал их вершинами, то Малек… Очередная задачка для его ума? Решит и бросит. Наверняка. Дмитрий не сказал ему и двух слов, а уже выстроил в голове его характер, додумал привычки и представил женщин, с которыми у Малека могли быть отношения. И слишком уж хорошо в портреты неизвестных вписывалась Лэйн. — Мне пора проверить, не истекло ли твоё разрешение на оружие? — М? — Дмитрий тряхнул головой, слепо моргнул, сбрасывая с себя наваждение. Рядом стояла Анна. На щеках и носу расцветал морозный румянец, подбородок подпирал обмотанный в несколько слоёв вокруг шеи шарф, на плотной ткани пальто таяли снежинки. Правое плечо оттягивала объёмная сумка, из которой торчал рукав белого халата, а левую руку оттягивал пакет. — Выглядишь как человек, который планирует убийство. Хотя ты всегда так выглядишь. — Анна плечом оттеснила Дмитрия в сторону, со второго раза попала ключом в замок и открыла кабинет. — Заходи и поставь чайник. Дмитрий повиновался. Спорить с сестрой не хотелось, слишком хорошо она его знала, слишком легко читала. Когда-то, ещё во время службы, подчинённые шутили, что никогда не знают, что на уме у их командира. Могла начинаться война, а на лице Дмитрия не дрогнул бы ни один мускул. Лэйн была хуже войны. Его личная заранее проигранная битва. Под шуршание пакета и стук доставаемых чая и печений, он сел на кушетку и поднял взгляд на скудный пейзаж за окном. Ноябрь всегда был самым нелюбимым месяцем. Застрявшие в безвременье дни: первый снег, слишком быстро таявший на грязном асфальте, холодный дождь и голые деревья. Нулевое время года. Настоящая точка отсчёта. Не первое января и даже не первое марта, а весь затянувшийся серый ноябрь. Природа уже не жила, но ещё и не умерла. Каждый день такой же, как предыдущий, только одна серость вокруг, сейчас удивительно гармоничная с его мыслями. — У тебя сейчас разве не урок? — Анна включила чайник, отодвинула стул так, чтобы он стоял напротив кушетки, и села. — Последний день осенних каникул, — напомнил Дмитрий, не отрывая взгляда от окна. В школе оглушительно тихо. Раньше каникулы казались маленьким отпуском: ходи по пустым коридорам, заполняй документы, проверяй спортивный инвентарь, и можешь идти домой пораньше, ведь никаких уроков нет. Сейчас не хватало шума в коридорах, шуршания и смеха в раздевалках, удушливого запаха дезодоранта. — Сегодня ещё и праздник. — Анна наполнила два пластиковых стаканчика кипятком, закинула в оба по пакетику дешёвого чая и принялась развязывать пакет с печеньем. — У Донован совсем шарики за ролики заехали. За вызов в праздничный день можно и жалобу в трудинспекцию подать. — Практиканты придут. И проверка. — Дмитрий повторил слова Лэйн. Слишком погрузившись в мысли, он ни слова о предстоящей проверке не услышал. Те трепали школу с завидной регулярностью: то одни, то другие приходили проверить и уйти, оставив после себя злющую Донован и пару листов предписаний. — Ты пришёл пожаловаться, что тебя заставляют выполнять твою работу? — Анна подпёрла голову рукой и с аппетитным хрустом откусила уголок печенья. — Не похоже на тебя. Стареешь. — Мне тридцать девять, — хмуро напомнил Дмитрий, наконец, переводя взгляд на отогревающуюся после ноябрьского мороза сестру. — Молодеть я перестал лет двадцать назад. — Ну и дурак, — легко пожала плечами Анна. — Если решил себя похоронить, меня не втягивай. Как там говорится. Дорогие гости, чай дохлёбываем и уё… — Ань, — одёрнул сестру Дмитрий. При нём она почти не ругалась матом, хотя он отлично знал, как сестра умела приложить хлёстким словом. Просто маленькие условности их семьи: Анна не ругается при нём матом, не рассказывает совсем уж интимные подробности своей личной жизни, а Дмитрий в ответ… что? Будто только сестра шла на уступки. — Дим, — в тон ему протянула Анна. — Выкладывай. В такие минуты он ненавидел младшую сестру: ничто не могло укрыться от пронзительного взгляда, и никак не увести разговор в менее опасное русло. Он и сам не знал, зачем пришёл, что хотел сказать и услышать в ответ. Пришёл, потому что медкабинет сейчас казался самым спокойным местом в школе. И всё-таки стоило попробовать. — Соскучился, решил узнать, как у тебя дела. — Дмитрий и сам слышал, насколько жалкой вышла попытка соскочить с болезненной темы. — Дела нормально. Зарплату дали. С бывшим не сошлась. Что ещё волнует моего любимого старшего брата в моей бестолковой жизни? — Анна звучала, как офицер на допросе: холодно чеканила каждое слово, будто заученный текст, и терпеливо ждала, когда перестанут задавать бестолковые вопросы. Когда Дмитрий терял связь с реальностью, она всегда подставляла плечо. И в такие дни он жалел, что не додавил когда-то. Из Анны вышел бы первоклассный офицер: холодная голова, умение мыслить рационально даже в самых нестандартных ситуациях, железная выдержка и при этом человечность, тёплая понятная человечность, которую она не утратила даже спустя столько лет. Таких людей не хватало на службе. На любой. Дмитрий видел её скорее в тёплом кабинете, может, во ФСИНе. Упорство было семейной чертой, и Анна вполне могла бы к своим годам попасть в ГЛАВК. Сейчас её рвали на части несколько школ, а денег не всегда хватало на новую, даже не очень дорогую одежду. Дмитрию повезло чуть больше: военная пенсия и полтора ставки обеспечивали комфортную жизнь, да и квартиру он не снимал. — Может, вернёшься? — Желание Анны жить отдельно они обсуждали всего дважды: когда она впервые объявила, что ищет съёмную квартиру, и когда уже сидела на чемоданах. Чувство вины вытеснило неловкость от попытки увести разговор от Лэйн и беспокойных мыслей о ней. Осталась только Анна и паршивые воспоминания о дне, когда они с сестрой разругались. Родители умерли, когда Дмитрий ещё был студентом, а Анна ещё училась в школе. Трагическое стечение обстоятельств, и дом лёг на плечи старшего брата, ставшего совершеннолетним всего два года назад. Пришлось искать работу, договариваться об индивидуальном графике посещений. Тогда в школу взяли в середине учебного года, — всем не хватало рук, а у Дмитрия было преимущество. Он — парень, готовый работать хоть учителем, хоть сторожем, лишь бы платили. Трёхкомнатная квартира враз стала слишком большой: он и сам это ощущал, и замечал те же чувства во взгляде Анны, которая ходила по большим комнатам и не находила себе места. Квартира давила пустотой и тишиной, а он бросил, уехав после окончания института в армию. Едва вернулся, сестра поставила в известность: она ищет квартиру. В тот вечер не было сил на обсуждение, на плечи давило предложение остаться на службе, перевестись в часть в родном городе, если надо. И разговор был отложен. Дмитрий надеялся, что навсегда. Аня в его глазах застряла в возрасте школьницы, когда её опека непосильным грузом ответственности легла на него. — Опять вспоминаешь, как выгнал? — Анна будто читала мысли. На пухлых губах замерла горькая улыбка. Она не простила. Прошло много лет, а она так и не сумела простить ни два года его отсутствия, ни того вечера, когда он вернулся и застал её в коридоре, прощавшуюся с родным домом. Разговор перетёк в скандал за доли секунд. Она, подгоняемая давящим одиночеством, и он, не справляющийся даже со своей жизнью, выплёскивали друг на друга всё болевшее, злое, обиженно-детское. — Хочешь жить одна? Думаешь, достаточно взрослая стала? — Собственный злой крик до сих пор стоял в ушах. — Так выметайся. Он помнил, как одну за другой выбрасывал в подъезд её сумки и чемодан, и те с грохотом летели по ступеням, открываясь и вываливая на лестничных пролётах аккуратно сложенные вещи. — Прекрати, всё равно не вернусь. Не хватало ещё, чтобы ты моим ухажёрам фейсконтроль устраивал, — Анна хмыкнула уже веселее. — Так. Настоящее обсудили, прошлое вспомнили. Всю обязательную программу семейной встречи выполнили. Выкладывай, что опять с твоей ненаглядной случилось. То, как умело Анна отбрасывала эмоции, переключаясь между темами в разговоре, всегда вызывало восхищение. Дмитрий потянулся за чаем, но, повинуясь порыву, сжал руку сестры в своей. Тёплые отношения остались в далёком счастливом детстве, когда всё было понятно, мороженное стоило пять копеек, а родителям каждый год давали две путёвки в областной летний лагерь. Теперь были только два взрослых уставших человека, готовых протянуть руку помощи, но всегда помнящих о старых обидах. — Не пытайся меня задобрить, Дмитрий, — пригрозила Анна. — Ты. Лэйн. Что там? — Мои отношения стали для тебя сериалом, да? — тяжело вздохнув, он взял со стола остывающий чай. — Верно, «Бедную Настю» досмотрела, решила посмотреть «Бедного Дмитрия». — Ладно… — Чай неприятно горчил и обжигал язык. — Мне кажется, у неё кто-то есть. — И? — Что «и?»? Этого недостаточно? — Недостаточно, чтобы ты пришёл и жевал сопли в моём кабинете. — Анна поставила полупустой стаканчик на стол. — Возможно, этот кто-то — Малек Синнер. А ещё… — Дмитрий перевёл взгляд на потолок. Анна ждала от него всей правды. — Я думаю, что не получится её вернуть. Но я могу попробовать снова её завоевать. И… — Слова застряли в горле. — И я хочу детей. Ребёнка. От неё. Когда он вернул взгляд к лицу Анны, та смотрела на него, как на сумасшедшего. Не хватало только покрутить пальцем у виска. — Я правильно понимаю, что на излёте четвёртого десятка ты решил посоревноваться со школьным психологом за фертильность молодой училки? — грубо уточнила она, соединив всё сказанное. — Звучишь как старый полоумный придурок. Ты бы, правда, сходил к психиатру провериться. Ладно. Давай по порядку. С чего ты решил, что она крутит с Малеком Синнером? — Видел их вместе. — Целующимися? — Нет. — Вне школы? — Нет. — Тогда ты несёшь чушь, — строго отрезала Анна. — Твоя Лэйн первый год работает в школе. Ты сам сказал, что на неё навесили классное руководство. А Малек — школьный психолог. Было бы удивительно, не бегай она к нему по каждой истерике своих неуправляемых подростков. Ты ревнуешь на пустом месте. Или сам ищешь причины перестать за ней бегать. — Анна перевела взгляд на стаканчик с чаем, поводила по нему пальцем, раздумывая. — То ты старый пень и не подходишь ей, то решил завоевать и сразу детей побежать делать. На мотоциклы не тянет? — Почему меня должно тянуть на мотоциклы? — Дмитрий непонимающе смотрел на сестру. Да, он нёс бред. Про ребёнка ляпнул, просто потому что в голове крутилось. Не так уж и нужен был ребёнок прямо сейчас. Но в перспективе — да, хотел бы. Одного. Или двух. Но точно не прямо сейчас. Просто всё сошлось в одной точке: и педсовет, и практика, и Лэйн, и воспоминания. Вот только Анне это не объяснить. — Потому что у тебя на лицо кризис среднего возраста, Дим, — удовлетворённо заключила она. — Ты никогда не ревновал. Тем более по такой херне. И Лэйн эта… Ты прав, она младше, но ты всё равно себя ведёшь так, будто с малолеткой встречался. Дети ещё. Давно захотел? Во-от. — Анна потянулась за ещё одним печеньем. — Ты хочешь всю свою жизнь изменить. Просто у тебя это не так сильно видно, как у других. Хоть в чём-то мозги остались, не все ещё футбольным мячом выбило. Давай ты не будешь сейчас никаких резких движений делать? Двери медпункта для тебя всегда открыты. Приходи. Только не с такими тупыми идеями, ладно? — И что ты предлагаешь? Просто посидеть и переждать? Мысль о том, что все чувства к Лэйн могли быть лишь частью «кризиса среднего возраста», неприятно скребла в груди. Нет, это точно не было попыткой запоздалого бунта. Он видел таких «бунтующих»: снимали молодых девчонок в клубах, набивали татуировки, попадали в сомнительные компании в попытке доказать себе, что ещё на что-то способны, что жизнь ещё не закончилась. Он не был похож на них, по крайней мере не в чувствах к Лэйн. — Предлагаю быть мужиком и сделать первый адекватный шаг. А то я иногда забываю, что у меня старший брат, а не старшая сестра. — Цветы я уже покупал, — недовольно буркнул Дмитрий в ответ. — И тайком пронёс их в класс, как влюблённый школьник. Такими темпами ты не только Малеку Синнеру, ты мусорке проиграешь. Дим. — Анна упёрла локти в колени, вся подалась вперёд, будто хотела каждое слово вбить ему в голову. — Вы уже не чужие друг другу люди. Вы как минимум спали. Активно спали. У вас случилось недопонимание. По твоей вине. Возьми на себя ответственность. Вызови на разговор, объясни всё, обсуди с ней. Прямо и чётко скажи, что случилось и чего ты хочешь. — Она со мной разговаривать не хочет, — отмахнулся Дмитрий, но Анна лишь фыркнула. Отговорка была слабой. — Так разговаривать не хочет, что прячется от тебя. Так себя не ведут, когда чувств нет. Ты её обидел. Она, законно, обиделась. И с каждым днём, что ты тянешь, всё становится только хуже. Если боишься, что откажет, найди повод. Как будто у учителей мало заморочек. Предложи в чём-то помочь или обсудить рабочий вопрос. Почему я тебя должна учить, как звать девушек на свидание? — Потому что ты девушка. — Сам себя услышал? Дмитрий провёл ладонью по лицу. Самым поганым было то, что Анна во всём была права. Даже ребёнок — лишь попытка изменить свою жизнь. Готов ли он к детям? Одного желания недостаточно. Ему никогда не было достаточно. Свою жизнь он всегда строил из рационального чёткого плана. Всё сломалось с появлением Лэйн: она вызывала внутри что-то непривычное, тёмное, пугающее своей эмоциональностью. За три месяца, что изводил себя мыслями о ней, неужели успел рухнуть так глубоко? И был ли нужен ей таким, совсем не собой? — Прекрати загоняться. У тебя всё на лице написано. — Анна протянула печенье. — Собирайся и иди домой. Сейчас ты лучше не сделаешь. — Я её обнял, — тихо произнёс Дмитрий, забирая протянутое печенье. Он почти мог услышать, как Анна прикусила язык, чтобы не ляпнуть «какое достижение». — А она? — осторожно уточнила сестра. — Она смотрела так, будто… Будто вот-вот поцелует. — И ты не поцеловал? Дмитрий качнул головой. Огромное упущение с его стороны. Судьба подбрасывала ему шанс за шансом, а он упустил все до единого. Не может человеку так долго везти. И, кажется, полоса невезения началась с её отказа помочь с документами. Теперь придётся выискивать другие поводы увидеться, поговорить. И придётся отбросить идею начать всё сначала. Прошлого не вычеркнуть, с ним можно только примириться. Или попросить за него прощения. — Дим. — Анна пересела на край кушетки, прижалась плечом к его плечу. — Вы два идиота. Но ей простительно, ей всего двадцать шесть. А ты, лоб старый, мог бы быть решительнее. Послушай… Я готова с тобой хоть целыми днями обсуждать твои недо-отношения с Лэйн. Сам знаешь, солдат спит — служба идёт. Но ты намного лучше выглядел ещё два месяца назад. Так что… Пора что-то делать. Разберись в себе. Чего ты хочешь, чего не хочешь. И, главное, что ты хочешь от неё. И уже с ясной головой поговори. Давай, ты в горячих точках был, неужели разговора испугался? — Она толкнула плечом в плечо, подбадривая. — Пока ты сам с собой мысли гоняешь, легче не станет. Тебя, вон, уже на детях клинить начало. — Сама же говоришь, что я старый. — Дмитрий повернул голову, глядя на Анну снизу вверх. — Пора и о детях задуматься. — О гробе тебе пора задуматься, Дим, а о детях думают, когда жена есть. Допивай чай и расскажи, как первая четверть прошла. — Анна откинулась спиной на стену, удобно устроила руки на животе и ленивым взглядом скользнула по спине брата, давая понять, что ничего нового о Лэйн она не скажет.

***

Лэйн, подперев подбородок рукой, устало смотрела в окно. Пятница была одним из самых тяжёлых дней: шесть уроков подряд, потом ещё классный час, на который учеников иногда приходилось буквально приводить. В последние минуты рабочего дня не радовала даже близость выходных. Всё смешалось в одну неприятную рутину, состоящую из проверки сочинений, внесения домашнего задания и оценок в электронный дневник и решения вопросов с другими учителями. Даже постоянная близость Дмитрия стала чем-то само собой разумеющимся. Он просто был. Неприятная константа её существования. Порой Лэйн завидовала Одри, которая ураганом вбегала в кабинет и делилась новыми подробностями своей личной жизни и маленькими победами на рабочем и любовном фронтах. Жизнь обещала сама разбавить рутину: практиканты, которые теперь станут новой головной болью, и предстоящая проверка. Одри выведала у методического объединения иняза всё, что могла, и пообещала, что сильно их трепать не станут. Нужно только предоставить всю возможную документацию по классу. У Лэйн было готово почти всё, оставался лишь журнал по технике безопасности, который она сегодня пустила по рядам во время классного часа. Многие подписи отсутствовали, но начало было положено. — Грустишь? — В дверном проёме появилась кудрявая голова Давида. Лэйн перевела на него взгляд. То, что вспыхнуло между ним и Одри так ярко, сейчас застыло на грани, и Давид стал частым гостем в её кабинете. Лэйн не возражала. Некомфортно было только первые несколько раз, а потом оказалось, что Давиду не нужен собеседник, а под его шутки и истории очень приятно молчать. — Там собрание в холле через пять минут. Идёшь? — Давид подошёл к столу, отстучал по нему кончиками пальцев причудливый ритм. — Иду. Спасибо за помощь с документами. — Лэйн потянулась за любимым кардиганом. С недавних пор в кабинете было душно из-за горячий батарей, и куталась она в кардиган, как в кокон, только выходя в коридор. — Мелочь, — отмахнулся Давид. — Потом остальное сделаем. Впервые увидев его, Лэйн посчитала, что никогда не сумеет найти с ним общий язык. Громкий, улыбчивый, всегда свой, он казался полной её противоположностью. Теперь, из-за Одри узнав его ближе, она думала, что могла бы с ним дружить. Давид ни секунды не смотрел на неё как на девушку, видел только коллегу и возможного друга. И это ощущалось правильно. Взаимно. Когда Донован объявила, что им с Одри придётся взять практикантов, Лэйн решила, что проведёт за документами все вечера. Давид объяснил всё за час. У него был талант к официальным бумагам, их пониманию и заполнению, о чём Лэйн сказала прямо. А он лишь отмахнулся, сказав, что отучился один курс на юриста и отчислился. Это было вполне в духе Давида, и Лэйн не стала задавать лишних вопросов. — Почему ты выучился на физика? — спросила она, запирая кабинет. Молчание не угнетало, но впервые рядом с кем-то она сама хотела говорить. Давид стал вторым уютным местом, где Лэйн чувствовала себя спокойно. Чувствовала себя собой. И потому в ответ хотелось узнавать, открываться, показывать, как много это значит. — Любил в детстве Галилео, — улыбнулся Давид. — Итальянского физика? — Лэйн нахмурилась, расправляясь с заедающим замком. Она так и не нашла время, чтобы поговорить с завхозом и предложить хотя бы за родительские деньги сменить, если не всю дверь, то хотя бы сам замок. — Передачу. Ты не смотрела? — Давид привалился плечом к стене, наблюдая за беспомощными попытками провернуть ключ. — Я выросла в Америке, — напомнила Лэйн. Пальцы уже болели от того, как сильно она сжимала в них ключ. — Точно. Всё время забываю. Отлично говоришь по-русски. Дай сюда. — Не выдержав, он оттеснил её плечом в сторону, навалился на дверь и ловким движением запер кабинет. — Смени замок. Донован будет не в восторге, если у всех классов отменят литературу из-за того, что учительница замурована в кабинете. — Почему все зовут её Донован? — Лэйн протянула руку, и Давид вложил в раскрытую ладонь ключ. — А как? — У неё же есть имя и отчество. Уважительная форма обращения и… — Кому до этого есть дело? Если бы Донован не была собой, кто-то, может, и постарался бы. А ей плевать на всех. Мы для неё только средство достижения цели. Ей плевать на детей, на школу, на учителей. Всё, что она делает, она делает ради себя. И даже не пытается это скрыть. Думаешь, мы все тут горим желанием отправлять детей десятками на олимпиады? Сидеть после уроков, прорешивать тестовые олимпиадные задания, потом объяснять им. Или практика эта? Ей нужно вернуть своё положение, а лучше — забраться ещё выше, чтобы никто не смог скинуть. — А вам? — Лэйн всё ещё трудно было считать себя частью школьного коллектива. Были «они» — учителя, уверенные в своих знаниях и опыте, умеющие разговаривать с детьми, решить их проблем, — и «она» — совсем неподходящая для преподавания. — А нам нужно, чтобы Донован выбивала годовую премию и как можно меньше лезла в преподавательский процесс. Заметила, что на педсовете она ни разу не упомянуло двоечников? Это одна из молчаливых договорённостей: мы не портим ей статистику — она не учит преподавать. — Ты пришёл вместе со мной. — Кажется, что я тут всю жизнь, да? — Давид спрятал руки в карманы чёрных штанов и перепрыгнул ступеньку на лестнице. — Вот поэтому и пошёл учиться на преподавателя. Тут моя жизнь. Я люблю детей, люблю учить. Я тут на своём месте. — Тебе двадцать восемь. Где пропадал шесть лет? В другой школе работал? — Лэйн спускалась следом за ним, подбирая полы слишком длинного кардигана. — Путешествовал. Смотрел страну, пил настойки, целовал красивых женщин. — Давид остановился, резко развернулся на пятках и серьёзно посмотрел на Лэйн. — Одри об этом знать необязательно. — Всё, что вы скажете, может и будет использовано против ва… Здравствуйте, Дмитрий Дмитриевич. — Едва появившаяся на губах Лэйн улыбка погасла, стоило взгляду коснуться высокой плечистой фигуры за спиной Давида. За два месяца Лэйн примирилась с тем, что от Дмитрия никуда не спрятаться. Эта школа — его территория, и он на ней полноправный хозяин. Куда бы Лэйн ни пошла, всегда был шанс столкнуться там лицом к лицу с тем, кого не назвать ни кошмаром, ни мечтой. Дмитрий просто был, существовал в одном пространстве с ней и вежливо делил этажи на свои и её. Но когда казалось, что всё уже в прошлом, что больше не вспоминаются с тяжёлой тоской тёплые ночи, он вновь появлялся и смотрел так, что болезненно сжималось сердце. Вот и сейчас… Взгляд Лэйн скользнул по чёрной водолазке и тёмным джинсам, отметил синяки под глазами и врезавшуюся между бровей морщину. Сколько у него было уроков сегодня, как сильно он устал? Злость на Дмитрия прошла, унеся с собой и злые ревностные мысли, мешавшие даже дышать в его присутствии. Осталась только тоска: по будущему, которое он у них отнял, по настоящему, которое никак не становилось проще и понятнее. Лэйн ловила себя на беспокойстве о нём. Хотелось быть рядом, учиться помогать и поддерживать. Только он не подпускал. Сколько нормальных разговоров у них было за эти два месяца? По пальцем одной руки пересчитать, а остальные сводились к коротким рабочим беседам. Лэйн понимала, что и сама не пускает его слишком близко. Пусть будет на расстоянии вытянутой руки: так она всегда сможет знать, что всё хорошо, но не позволять себе даже тени надежды. Даже если иногда казалось, что в голубых глазах она видит отражение своей тоски, нельзя. Однажды уже обманулась, хватит. — Ты хочешь с ним поговорить? — прервал повисшее молчание Давид. Он стоял между ними, переводил взгляд с одного на другого, и в обрамлённых пышными тёмными ресницами глазах затаилось озорное понимание. Лэйн не хотела вовлекать других в то, с чем не разобралась сама. Но Давид… Лэйн не успела его детально изучить, но даже короткого знакомства хватало, чтобы понять: он разбирался в человеческих отношениях намного лучше неё. — Я… — Лэйн перевела беспомощный взгляд с Дмитрия на Давида. Хотела. Хотела хоть раз поговорить нормально, рассказать, как тяжело переживала и август, и сентябрь, услышать, почему Дмитрий так поступил. Но не сейчас. Казалось, что сейчас самый неподходящий момент: недостаточно времени, недостаточно правильных слов. Она всё обещала себе написать Дмитрию письмо. Просто отдать и запретить себе ждать ответ. Давид кивнул и, перешагнув через ступеньку, оттеснил Дмитрия в сторону. Лэйн осторожно сделала шаг, наблюдая за тем, как в чужих глазах вспыхнул тёмный огонь. Как легко было принять его за ревность, как легко обмануться. Лэйн почти шагнула к Давиду, чтобы успокоить, попросить оставить хотя бы на пару минут. — Нас ждут, — напомнил Давид и, взяв Лэйн под локоть, повёл по коридору, прочь от оставшегося у лестницы Дмитрия. — Однажды тебе придётся с ним поговорить. Не получится каждый раз от него бегать, — с несвойственной ему серьёзностью произнёс он. — Так заметно? — Лэйн отдёрнула руку. Нет, проницательность Давида была слишком очевидна. Она уже привычно обняла себя за плечи. Одно дело — постоянно повторять себе, что вот-вот найдёт время и поставит точку в слишком затянувшемся напряжении, что связывало её с Дмитрием. Но услышать то же от другого человека намного важнее. И неприятнее. Если заметил Давид, значит, скоро поймут и остальные. Не только Малек и Донован, но и другие учителя, даже ученики. — Ты бегаешь от него, как кошка от собаки, — хмыкнул Давид. — Расскажешь, что между вами было? Или для этого нужен бокал вина? — Пара бутылок, — буркнула себе под нос Лэйн. Чем больше шкаф, тем громче падает, — впервые услышав пословицу, Лэйн поняла, что она лучше всего объясняет её нежелание даже притрагиваться к алкоголю. Держась людей стороной, привыкая к ним слишком долго, она не могла даже предположить, как поведёт себя, если напьётся. Станет лезть к другим с разговорами или замкнётся в себе ещё больше? Может, наконец, даст волю слезам, которые старательно сдерживала всю жизнь? Проверять не хотелось. Просторный атриум первого этажа встретил небольшим скоплением людей: Лэйн нашла взглядом Одри, стоявшую в первом ряду, Малека у противоположной стены, группу учителей начальных классов, нескольких предметников и Донован, тихо обсуждавшую что-то с пожилой женщиной. У самой двери толпилась группка студентов. Потерянные взгляды, пухлые куртки и мягкие шарфы. Лэйн слабо улыбнулась, узнавая в них себя. Только во времена её студенчества всё было организовано иначе, не так демонстративно и открыто. — Зачем нас собрали? — Лэйн перевела взгляд на Давида. Чтобы заглянуть ему в лицо, всегда приходилось немного запрокидывать голову. Возможность спрашивать у Давида практически всё и получать правдивый ответ, пусть и приправленный шутками, подкупала. Это ощущение защищённости, появлявшееся раньше лишь с Дмитрием, отогревало. В такие моменты Лэйн думала, что людям можно доверять, открываться. Будто всю жизнь не хватало именно этого — человека, который всегда готов прийти на помощь. Ни отец, ни мать никогда не были для неё «правильными взрослыми»: отмахивались от вопросов, игнорировали проблемы и слёзы. Всю жизнь их поведение казалось правильным. Другого Лэйн просто не видела. А теперь попала в новый мир, с совсем другими людьми. — Эту практику привнесла Донован, когда заняла место директора, — негромко ответил Давид. — Обычно, всё… — Я знаю, как происходит обычно. Расскажи, что происходит сейчас. Лэйн помнила, как их маленькой подгруппой приводили в школу к началу уроков, как они занимали целую раздевалку, и там, на узких скамейках, утыкаясь затылками в развешанные на крючках куртки, они, устроив блокноты на коленях, записывали слова методиста о том, что из чего будет состоять практика. В раздевалке всегда удушливо пахло духами. К концу дня пальцы болели от постоянных записей, голова гудела, а взятая с собой сумка пухла от бумаг. Лэйн вместе со всеми задерживалась после уроков, подходила к учителю, чтобы взять тему урока из календарно-тематического плана и выписать в блокнот фамилии тех, кого можно поднять на уроке, если ситуация вдруг станет патовой. В моменте казалось, что можно сойти с ума от нагрузки: три часа сна, постоянная беготня между институтом и школой, рассылка презентации одногруппницам, чтобы хоть у одной флешка оказалась с собой, если свою забудет, бесконечные заучивания текста урока перед зеркалом и сотни повторений скороговорок, чтобы хоть немного избавиться от акцента. То, что казалось адом, сейчас Лэйн вспоминала с тёплой улыбкой. В памяти не осталось усталости и беспокойства из-за бесконечных трат на распечатку, только ощущение тёплого единства с такими же замученными будущими учительницами и воспоминания о первом глотке холодного воздуха, когда позади и урок, и отчётность по практике. Та зима не была для Лэйн первой в России, но запомнилась ярче всего. Затапливало ощущение счастья: каждая падающая с неба снежинка казалась особенной, каждый вдох холодного воздуха напоминал, что она жива, что здесь и сейчас справилась и получила твёрдую четвёрку за урок. — Донован считает важным представить учителей студентам. Чтобы потом не было беготни по коридорам и выяснения, в каком же классе урок, — терпеливо объяснил Давид. Лэйн проследила за его взглядом. Одри. — Ты бегаешь за ней, как собака за кошкой, — вернула Лэйн кольнувшее в груди сравнение. — Не упусти. — Хочу позвать её на каток, — признался Давид, и его взгляд вспыхнул тёплой уверенностью. — А если откажет? — Тогда позову тебя, — легко пожал плечами Давид. — Пусть наш физрук немного поревнует. — Обернувшись, он подмигнул Лэйн. — Прости, мне надо… — Иди, — повела плечом Лэйн и, задумавшись на секунду, улыбнулась тепло и искренне. Кого бы ни выбрала Одри, Лэйн останется на её стороне. Отойдя к стене, она прислонилась к ней плечом и прикрыла глаза. Шесть вечера. Хотелось домой, заварить чай с малиновым вареньем, сесть в маленькой гостиной и погрузиться в чтение. Дожидаясь собрания, она успела проверить все заданные работы, а электронный журнал можно оставить на выходные. Усталость тяжёлым одеялом навалилась на плечи. Лэйн пропустила почти всю речь Донован, сумела вытащить себя из объятий мягкого кардигана лишь под конец, когда объявляли, за какими классами закреплены студенты. Ей достались двое парней, кажется, одни из немногих в педагогическом университете. Лэйн поискала их взглядом среди студентов. Говорить сейчас с ними не было желания, но придётся. Иметь проблемы с Донован после хотелось ещё меньше. Учителя расходились по классам, уводя за собой небольшие группки студентов. Рядом с Донован осталась только пожилая методистка, постоянно вздыхающая и косящаяся на телефон в своих руках. Лэйн поджала губы, отлипая от стены. Наверняка другие преподаватели просто скинули на неё свою часть работы. Сами додумались, или Донован постаралась? Заручиться поддержкой преподавателей с разных кафедр — такое вполне в её духе. — Ян и Каин? — Лэйн остановилась перед двумя оставшимися в атриуме молодыми людьми, переводя взгляд с одного на другого. Их фамилии вылетели из памяти, и сколько бы ни пыталась, не могла вспомнить. Кажется, у них даже была одна на двоих? Или какая-то похожая? — Лэйн? — с тем же вопросом в голосе ответил юноша с белоснежными волосами. Она кивнула. В голове не вязались двое красивых парней и филологический факультет. Иногда на филфак заносило представителей сильного пола, но Лэйн успела понять, — такие либо много пили, либо мнили себя лучшими представителями человечества. Обычно, они создавали только проблемы. С ней в группе не училось ни одного парня, но на курс младше был. Единственный на группу из двадцати девушек. На втором курсе его отчислили, как потом узнала Лэйн, из-за того, что он был в запое всю сессию и не явился ни на один экзамен. Невысокий, почти дистрофично худой любитель современной прозы. После него в аудиториях всегда оставался стойкий запах дешёвого вина. Лэйн перевела взгляд с одного юноши перед собой на второго. Какие проблемы будут с ними? Она совсем не чувствовала себя готовой к ещё одному знакомству, к той ответственности, которая ложилась на её плечи. — Давайте поднимемся в кабинет, — устало предложила она. Расписание уроков, темы занятий, обмен номерами, — Лэйн казалось, что встреча не закончится никогда. После удачной попытки открыть дверь саднило плечо, но способ Давида оказался действенным. И всё-таки чем больше говорила, тем сильнее хотелось сбежать. А ещё поблагодарить Давида, который помог не только разобраться с документами, но и подготовить всё, что может понадобиться закреплённым за Лэйн студентам. Каин и Ян казались совсем не похожими на тех студентов-парней-с-филфака, к которым привыкла Лэйн. Каин лишь отдалённо напоминал вечно задирающего нос парня, погружённого в экзистенциальный кризис с пяти лет. А Ян совсем не выглядел алкоголиком, который на кухне под утро толкает речи о Пелевине. Но в душе Лэйн надеялась, что больше никогда не будет курировать чью-то практику. Или что в следующий раз ей попадутся девушки, желательно тихие и скромные, не заваливающие её вопросами и не смотрящие так пристально, будто она по ошибке заняла чужое место. — И распечатайте сразу таблицы, — попросила Лэйн, устало собирая со стола разложенные документы. Вытащила всё, чтобы Ян и Каин сделали фотографии и меньше потом донимали её. — Учебники найдёте в сети. — А год издания? — Каин стоял за спиной, казалось, возвышался недосягаемой снежной вершиной. Лэйн знала: по таким сходят с ума первокурсницы. Наверняка он переспал уже со всей группой или хотя бы с той её частью, которую посчитал достойной себя. — Двадцать третий. — Лэйн упёрлась локтями в стол и зарылась пальцами в волосы. Поскорее бы они ушли, оставив её одну. — Если не найдёте, возьмёте мои для подготовки. Ощущение, что успела всё взять под контроль, ускользало. Теперь две недели за её уроками будут наблюдать, конспектировать, а потом подошьют к отчёту. Две недели над каждым уроком она будет сидеть по несколько часов, надеясь довести их до идеальности, будет вычёркивать любые провокационные вопросы. Сколько от неё самой останется в этих уроках? Лэйн нравилось, как порой обсуждения уводили их от первоначальной темы, как её ученики сами поднимали острые вопросы, не боясь, что она одёрнет или заставит говорить по учебнику. Тонкая нить доверия оборвётся по указу Донован. Собрав вещи и почти пять минут провоевав с дверью, Лэйн спустилась на первый этаж, отдала ключи сонной вахтёрше и поспешно вышла из школы. Казалось, если задержится ещё хоть на несколько минут, не дойдёт до дома, а рухнет без сил прямо в школьном дворе. Прошедшие всего неделю назад каникулы были теперь бесконечно далёкими, и снова отчаянно хотелось в отпуск. Подальше от Донован, Каина и Яна, совсем не похожих на тех, кто поймёт её принцип преподавания, от Одри с её бурной личной жизнью. От Дмитрия. Хотелось запереть себя дома, сварить какао и много читать. Или, наконец, взять билет в другой город и уехать. Хотя бы на неделю. Лэйн давно хотела в Петербург: на фотографиях в сети культурная столица была разной, привлекательной, манящей своей историчностью и литературностью. — Я провожу? Лэйн отшатнулась: последнее, что она ждала услышать в пустом школьном дворе, голос Дмитрия. Он стоял в трёх шагах от калитки, прятал руки в карманах длинного, явно военного пальто. Кончик носа покраснел, губы едва заметно подрагивали от холода. Повинуясь минутному порыву, Лэйн шагнула ближе, поправила сбившийся шарф, закрывая обнажённый кусочек кожи на шее. Пальцы замерли на холодной ткани. После того, как Дмитрий помог поменять батарейки в часах, они пересекались всё чаще. С каждой новой встречей выдерживать вежливо-официальный тон было всё сложнее: воспоминания то накатывали, сжимаясь болезненным комом в горле, то наступала ледяная отстранённость, приносившая с собой уверенность, что всё забыто. Лэйн рассматривала пуговицы на пальто Дмитрия. Все их встречи были рабочими, касались только учеников, а вот так… Она не знала, что сказать, и, будто последняя капля, в груди было абсолютно пусто. Ни злости, ни надежды, ни ревности. Не вспоминался даже тяжёлый взгляд, которым обжёг Дмитрий, когда столкнулись на лестнице. Усталость брала своё. Он накрыл её ладонь своей, тёплой, широкой, мягко отнял пальцы от шарфа. — Провожу? — повторил тихо, и Лэйн коротко кивнула. Может, стоило отказать, отдёрнуть руку и поспешить уйти. Может, так было бы правильнее, и потом Лэйн не винила бы себя в слабости все выходные. Но прошедший день вытеснил не только правильные мысли, а вообще любые. Сил хватало лишь на то, что бы неспешно идти рядом с Дмитрием, рассматривая размокшие от дождей буро-рыжие листья под ногами и тёмный асфальт, ёжась под порывами ледяного ветра и изредка прижимаясь плечом к его плечу. Дмитрий тоже молчал, и Лэйн была благодарна за эту тишину. Он продолжал сжимать её ладонь в своей, иногда, будто вспомнив, поглаживал большим пальцем и чуть стискивал, а после сразу ослаблял хватку. Краем глаза Лэйн замечала, как с каждым шагом он становился всё мрачнее. Дмитрий что-то решал для себя, а ей было всё равно. В эту минуту намного сильнее её волновали чёрные кривые ветки деревьев, разрезавшие ночное небо и отбрасывающие длинные тени, жёлтый свет уличных фонарей и тепло его ладони. Она устала думать, теряться в догадках, несколько раз за день прыгать от холодной отстранённости к горячечной влюблённости. Дмитрия невозможно не любить: Лэйн скользила взглядом по его профилю, тёмному в свете жёлтых фонарей, резкому и безумно красивому, и понимала, что у неё не было шанса с первой встречи. — Здрасьте. — Перед носом Лэйн возникли две головы: улыбающаяся Катина и привычно печальная Алии. — Гуляете? Бесцеремонность подростков — то, к чему Лэйн никогда не привыкнет. Ей и в голову не приходило подойти к Донован на улице и поздороваться. Да они и не пересекались никогда. Кажется, та не закупалась в Пятёрочках, не бегала в без пяти десять в Магнит за йогуртом, потому что жутко захотелось именно его, и гуляла совсем в других парках. Но то, что подобная встреча возможна, Лэйн знала с первого дня работы в школе. И всегда немного опасалась, не представляя, в каком состоянии её могли застать ученики. Она резко выдернула ладонь из руки Дмитрия и спрятала в карман, краем глаза отметив, как болезненно-горько он поджал губы. Как объяснить, что она стеснялась не его, а… себя? Того, что за два месяца не стала примером для подражания и образцом морали? Что боялась именно этого — быть застуканной за тем, что не входит в привычные представления об учительском поведении? В голове Лэйн образ преподавательницы был абсолютно советским: строгая причёска, отсутствие макияжа, сумка с тетрадями и сосредоточенный вид, такая ловила сорванцов в парках, останавливала одним грозным взглядом драки, и даже самые быдловатые гопники при виде неё стыдливо прятали бутылки пива и сигареты за спину. Из всего этого у Лэйн было только отсутствие макияжа. Даже волосы, распущенные и слегка подрагивающие от порывов ветра, не были правильно и учительски строго собраны в пучок. — Здравствуй, Катя. Алия. — Лэйн кивнула каждой. Неразлучная парочка: несколько раз она слышала, как в классе их называли двухголовым монстром, и не могла не согласиться. Первое время Лэйн путала их письменные работы, потом научилась различать: все сочинения писала Алия, а Катя только переписывала в свою тетрадь, — слог был слишком узнаваемым; Катя, будто в ответ, помогала на математике, — Лэйн дважды, опустив голову, слушала едкие комментарии от пожилой учительницы с пучком седых жидких волос. Теперь она легко могла различить их и по голосу, и по почерку. — Здрасьте, Дмитрий Дмитрич. — Катя перевела взгляд на Дмитрия, стоявшего в шаге от Лэйн, и её глаза загорелись почти детским восторгом. Хотелось верить, что это лишь признак влюблённости девочки-подростка в красивого и сильного преподавателя. Будь так, у Лэйн было бы намного меньше проблем. Но Катя не выглядела влюблённой, она выглядела заинтересованной, будто котёнок, ищущий по запаху спрятанный кусочек колбасы. Очаровательная девушка с распахнутыми глазами. Она нравилась Лэйн, нравилась её внутренняя сила и ответственность, нравилось, что за десять лет она завоевала статус в классе. И больше всего нравилось, что Катя всегда оставалась на её стороне. — Катерина, если есть силы гулять, значит, есть силы завтра остаться после уроков и сдать зачёт по прыжкам в длину. — Голос Дмитрия звучал строго, преподавательски жёстко. Лэйн, обернувшись, благодарно улыбнулась ему. Растерявшись, она не знала, ни что сказать, ни как правильно попрощаться. Цепкий взгляд двух пар глаз не обещал ничего хорошо. И надежда оставалась только на Дмитрия. Тот смотрел прямо, хмуро, но в самой глубине глаз Лэйн различала усмешку: никого он не погонит сдавать нормативы, только грозит, чтобы поскорее отделаться. Потому что Катя круглая отличница, или потому что училась в классе Лэйн? Докапываться до правды она не хотела, хотела только поскорее вернуться домой. С каждой секундой сумка, полупустая, всё сильнее оттягивала плечо, по позвоночнику под пальто и тёплой кофтой бежали капельки пота и в то же время щёки и ладони щипал холодный ветер. — Можно я реферат принесу? — Катя тут же переключилась на Дмитрия, голос стал мягче, почти плаксивым, и Лэйн невольно улыбнулась. Порой она забывала, что даже десятиклассники всё ещё дети, вечно ищущие способы откосить от урока и получить лёгкую пятёрку. — Хорошо. — Дмитрий кивнул, но в голосе не звучало ни намёка на милосердие. — К следующему занятию жду реферат о советском чемпионе по лёгкой атлетике. Выбирай сама, будешь писать об Аббясове или о Федосееве. — А можно… — Минимум пятнадцать страниц с титульным и оглавлением, — добавил Дмитрий, сводя брови к переносице. Лэйн знала этот взгляд: спорить, когда Дмитрий смотрел так, было бесполезно. Он уже принял решение, и любая попытка уговорить его смягчиться могла привести только к большим проблемам. Ещё с лета Лэйн помнила, как Дмитрий точно также смотрел на одного из детей её отряда, сбежавшего на обеденном сне из лагеря за чипсами, и спор с Дмитрием привёл лишь к тому, что мальчишке пришлось вместо пяти кругов по стадиону пробежать все пятнадцать. Тогда в груди было так тесно и тепло от ощущения, что за неё заступились. А сейчас? Лэйн прислушалась к ощущениям. Едва тлеющий огонёк надежды вспыхнул робким пламенем: Дмитрий продолжал за неё заступаться. — Ну… Мы пойдём? — негромко подала голос из-за спины подруги Алия. Взгляд её глаз метался от лица Дмитрия к Лэйн, выдавая нежелание находиться в обществе двух учителей ещё хоть минуту. Лэйн кивнула, и две фигуры тенью проскользнули мимо. Она, наконец, облегчённо вздохнула и только теперь поняла, как напряжены всё это время были плечи. Их будто поймали на чём-то постыдном. Лэйн обернулась, столкнулась взглядом с Дмитрием, ища правильные слова. Поблагодарить, начать оправдываться, или..? Что он хотел от неё услышать? Что она должна сказать, чтобы он снова не бросил, не оставил одну в пустом осеннем парке? Ответом на все вопросы стала его рука, всё ещё тёплая, вопреки холодному ноябрьскому ветру, и такая же уверенная, будто и не было этой глупой встречи. Лэйн успела подумать, что это обязательно закончится бедой, а после Дмитрий потянул её за собой, и в голове снова стало пусто. До самого дома она не думала ни о чём: ни о прошлом, ни о будущем, ни даже о давящей на плечи усталости. Приятное безвременье ноября, когда осень почти переродилась в зиму, но выжидала нужный момент, чтобы сменить серость на белизну снега и промозглый ветер на бодрящий мороз. Возле подъездной двери, Лэйн остановилась, обернулась к Дмитрию, не зная, как попрощаться. Как намекнуть, что она не позовёт его на чай и не пригласит переночевать. — Нам нужно поговорить. — Дмитрий смотрел в сторону, как если бы встретиться с Лэйн взглядом было невыносимо. Она часто читала об этом: нет худшей фразы, чем «нам надо поговорить», — так писали люди в социальных сетях, так писали авторы современных романов, которые Лэйн не слишком любила, но иногда брала в библиотеке, чтобы хоть немного понимать литературные тенденции. Всегда страх перед простой фразой казался ей глупым. Человек лишь выражает своё желание что-то обсудить. Почему именно сочетание этих трёх слов вызывало такой дискомфорт? Потому что за ними неизвестность. Сейчас она отчётливо понимала это: неизвестность, которая пугает, не оставляет надежды на то, что разговор будет лёгким и приятным, и от гнетущего чувства дрожат плечи, хочется вжать в них голову, закрыться, спрятаться, совершенно по-детски замотать головой, сделать что угодно, лишь бы им не нужно было говорить. — О чём? — Она не хотела продолжать стоять на холоде, пытаться поймать взгляд Дмитрия, гадать, чем кончится этот разговор. Хотела поскорее сбежать в подъезд, перепрыгивая через ступеньку, добраться до своей квартиры и плотно закрыть дверь. Но упрямо продолжала смотреть на его лицо, чувствуя, как от холода дрожат её пальцы в его ладони. Руку Дмитрий так и не отпустил. — Ты не можешь продолжать бегать от меня. Мы взрослые люди, и… — Могу, Дмитрий Дмитриевич. Но я от вас и не бегаю. — Отгородиться от него ледяной стеной безразличия оказалось слишком легко. Всё то робкое и нежное, появившееся за короткую прогулку, замёрзло. Лэйн не хотела, чтобы эти чувства исчезали, но и позволить им сейчас взять верх не могла. — Если уж на то пошло, наши попытки избегать друг друга взаимны. — Дима. — Дмитрий продолжал смотреть в сторону. Считал окна, подыскивал слова, или просто не хотел смотреть в глаза Лэйн, не хотел увидеть в них… — Что? — Дима, — повторил он тише, совершенно на себя сейчас не похожий. — Летом ты называла меня Димой. Почему перестала? — А почему ты меня бросил? — слова вырвались прежде, чем Лэйн успела понять, что сказала. Прикусить бы язык, но уже поздно. Вопрос прозвучал как пощёчина наотмашь, показалось, что на секунду послышался хлёсткий звук удара. — Не пришёл проводить на автобус, ни разу не написал, тайно принёс букет, а потом бегал от меня всю осень. После этого я должна звать тебя Димой? — У меня была причина. — Он, наконец, обернулся. В темноте голубые глаза напоминали гладь тёмного лесного озера, и в самой глубине озёрной воды таилась вина, такая яркая и отчётливая, горькая. — Какая? — Каким бы ни был его ответ, Лэйн уже знала, что простит. Ей хотелось лишь узнать причину, услышать объяснение, и она сможет простить, забыть проведённые в одиночестве месяцы. Просто знать, почему. Почему он так поступил, почему она должна была ждать. — Иди домой, ты замёрзла. — Дмитрий выпустил её ладонь из своей, спрятал руки в карманы пальто и сделал шаг назад, будто ставя точку в разговоре. — Ты не расскажешь? — Лэйн шагнула следом. Усталость от работы, новых обязанностей и ответственности, от зависшей в воздухе ситуации с Дмитрием давила со всех сторон, сжимала в тиски плечи и руки, сковывала лёгкие, прижимала ноги, не позволяя даже мысли о том, чтобы уйти. — Не расскажешь даже сейчас, когда сам захотел поговорить? Сколько ещё тебе нужно времени, чтобы сказать мне правду? Сколько ещё ты собираешься… От слов, рвавшихся наружу, было тесно в груди. Они путались в голове, лились непрерывным потоком. Так бывает, когда больше нет сил терпеть, когда упала уже тысяча-первая-последняя-капля. Когда усталости так много, что она становится раздражением, и кажется, что оставаться один на один с этим чувством уже невозможно. Но Лэйн не осталась наедине с накатывающим раздражением, теперь их было двое: она, замершая в ноябрьском морозе, как замерзающая птица, и он, целующий её так, будто всему миру осталось существовать лишь доли секунд. Лэйн пошатнулась под напором горячих требовательных губ, вздрогнула, будто очнулась от долгого сна, и подалась вперёд, обнимая за шею, целуя в ответ и надеясь, что это никогда не закончится. — Иди домой. — Дмитрий отстранился немного, ласково заправил выбившуюся прядь за ухо, погладил широкой тёплой ладонью ледяную щёку. — Холодная вся. — А причина? — Лэйн жадно рассматривала его лицо, запоминая блестящие губы, озёрные глаза, чернеющую щетину. Думала, что за три недели лета успела выучить, и всё равно старалась заметить каждую деталь. Ей нужно: нужно продлить объятия, запомнить тепло его рук и сигаретно-горький вкус губ, чтобы потом было что вспомнить, когда он снова оставит её одну на три месяца. — Я слишком… — Дмитрий на несколько секунд отвел взгляд, ища ответ, ища правильные слова. — Слишком стар для тебя. Лэйн шумно выдохнула, выпустила его шею из кольца рук и отошла назад, вжимаясь спиной в металлическую дверь подъезда. Всё оказалось так легко и одновременно непреодолимо сложно. — Тогда больше не подходи ко мне. Никогда ко мне не подходи, — строго произнесла она и, будто прячась от его взгляда, скользнула за подъездную дверь. Её всё должны были починить, но сейчас Лэйн была рада, что домофон не работал. В темноте подъезда Лэйн прижалась спиной к двери, словно бы Дмитрий мог попытаться пойти за ним, и спрятала лицо в ладони. Холодные пальцы больно жгли в миг ставшие горячими щёки, и не понять, от счастья или под подкатывающих слёз был этот румянец. Хотелось думать, что он сейчас с той стороны так же прижимается к двери горячим лбом, винит себя и ищет причину догнать, снова заговорить. Но такое бывает лишь в фильмах, а в счастливый конец своей истории Лэйн больше не верила. Квартира встретила теплом и привычным скрипом старого пола. Лэйн всё делала медленно, будто в полусне: развесила на вешалке вещи, поставила чайник на плиту и зажгла огонь на газовой конфорке, в ванной подставила руки под горячую воду, бездумно глядя на разлетающиеся капли. Всё ждала, когда ком в горле станет слезами. Но их не было. Были только горячий чай с долькой лимона и ложкой мёда, купленного несколько месяцев назад на рынке у сгорбленной бабушки, старая книга с пожелтевшими страницами (Лэйн перечитывала «Алису в Стране Чудес», взяв её в школьной библиотеке) и тёпло-жёлтый свет торшера, стоявшего рядом с продавленным креслом, с ручек которого облупился лак. Взгляд скользил по строчкам, но мысли упорно возвращались к словам Дмитрия. Я слишком стар для тебя. Из всех причин он выбрал ту, с которой Лэйн ничего не могла сделать. Никто не мог. Дмитрий мог быть женат, и Лэйн приняла бы эту причину, покорно согласившись ждать развода. Мог быть болен, и она нашла бы силы его лечить. Мог испугаться, что летний роман перерастал в нечто большее и серьёзное, и они вместе учились бы быть в настоящих отношениях. Лэйн могла бы справиться с чем угодно, кроме его возраста. Не существовало волшебной палочки или Уменьшай Булки, которая сделала бы Дмитрия моложе. И хуже всего было понимание, что эта причина лишь в его голове. Он выдумал себе препятствие, которого для Лэйн не существовало, и решил за неё, что и ей такое не подходит. Всего тринадцать лет. Лэйн гладила мягкую от времени страницу, глядя сквозь книгу. Представляла, что он мог бы сейчас сесть рядом, на диване, и длинные ноги возвышались бы острыми коленями, которые она бездумно гладила бы, глотая слова детской книги. Или мог бы греметь на кухне посудой, готовя ужин для них двоих и ворча, что опять она нормально не ест, перебираясь печеньем. Нет, он бы назвал это «сухомятка», и только отмахнулся бы от её чашки с чаем. А после, когда у Лэйн буду болеть глаза от чтения, и буквы начнут расплываться в полумраке гостиной, они вместе легли бы спать, и там, на старом жёстком матрасе, занялись бы сексом, неторопливым, чувственным, какой бывает, когда вы оба устали, но всё равно жгуче хочется ощущать поцелуи, неторопливые толчки и тихо стонать в обветренные сухие губы. У них всё это могло бы быть, но Дмитрий выбрал считать себя старым, а Лэйн не волшебница, чтобы омолодить его одним лишь своим желанием.

***

— Плохо выглядишь. — Одри подпёрла голову рукой. — Ты тоже. — Лэйн постучала подушечками указательного и среднего пальца по шее, и Одри спешно поправила ворот серой водолазки, скрывая след засоса. — Ты, вроде, выросла из таких забав. Кто это? — Кто это что? — Мечтательный взгляд Одри блуждал по стенам класса, и Лэйн жгуче захотелось её выгнать. Зависть чужому счастью душила. Одри была слишком довольной, а Лэйн… Уставшей, разбитой и совершенно больной. Утро встретило её саднящим горлом, заложенным носом и самой паршивой температурой, 37,5. — Кто это оставил, Давид или Малек? — Внутренне Лэйн болела за Давида. — Я расскажу, когда точно буду уверена, что у нас отношения, — миролюбиво ответила Одри. Казалось, сейчас её ничто не сможет вывести из себя. — Возьми больничный, — ловко перевела она тему и подтолкнула к Лэйн упаковку бумажных салфеток, когда та негромко чихнула. — Заразишь детей, а они по всей школе разнесут. — Я веду уроки в маске. — Возьми больничный, — уже твёрже потребовала Одри. — Донован сказала, что я могу уйти на больничный, только если найду себе замену. — Лэйн закрыла глаза ладонью. Лицо полыхало под холодными пальцами. Ещё утром она написала Донован, понимая, что не сможет вести уроки, точно не сегодня, когда тело било ознобом, и сил подняться с кровати не было. Получив в ответ ультиматум, поняла, что выбора нет. Никто не возьмётся вести уроки литературы и курировать двух практикантов, у одного из которых на днях должен пройти первый пробный урок. — Оставь своих студентов за старших, — предложила Одри. — Как ты себе это представляешь? — Лэйн сползла по стулу, обняла себя за плечи и уронила подбородок на грудь. Прошло всего четыре урока. Окно, пятый, и можно будет уйти домой. Если дойдёт. Всё заманчивее казалась мысль вызвать такси. — Мои отлично справляются. Микаэль и Рафаил… — Откуда они? — Из Франции. Так вот… Голос Одри звучал убаюкивающе: лёгкий акцент, чуть поломанные предложения, иностранные имена. Лэйн слушала как колыбельную, готовая вот-вот провалиться в сон. Совсем немного раздражало, как легко всё давалось Одри. То, что Лэйн вымучивала, Одри получала без усилий. Интерес и внимание двух мужчин (молодых, что отдавалось в груди болью), работа, для которой Одри будто была создана. Даже выглядела она так, будто каждый день у неё был двухчасовой запас времени на макияж и выбор одежды, пока Лэйн прятала свои серые-синие-чёрные кофты-свитера-пуловеры под красным кардиганом, единственной хоть немного яркой и уютной вещью в её гардеробе. — Мисс Лэйн? — В дверь тактично постучали. Лэйн повернула голову и приоткрыла болевшие глаза. Из-за температуры казалось, будто в них насыпали раскалённого песка. Пожилую преподавательницу Лэйн могла узнать, даже не глядя на неё. Лишь один педагог во всей школе продолжал подчёркнуто вежливо обращаться к ней «мисс». Тамара Павловна, учитель русского языка, работавшая на третьем этаже. Она носила строгий брючный костюм терракотового цвета и блузку с пышным воротом, стучала по старому линолеуму стальными набойками на обуви и каждые несколько минут поправляла дрожавшей рукой съезжающие с носа очки в толстой тёмно-коричневой оправе. Весь образ Тамары Павловны должен был внушать педагогический ужас, но Лэйн, вопреки здравому смыслу, совершенно её не боялась. Своим строгим поставленным учительским голосом Тамара Павловна иногда делала Лэйн замечания и была единственной, кто хоть как-то помогал. Именно в её кабинет Лэйн перенесла половину старых книг из шкафов в конце класса, за что Тамара Павловна поблагодарила её конфетой из подаренной на первое сентября огромной коробки. — Да, Тамара Павловна? — Лэйн подобрала вытянутые ноги, постаралась ровно сесть за учительским столом. Перед пожилой учительницей сложно было не ощущать себя провинившейся школьницей. Даже Одри заметно выпрямила спину, немного тушуясь под взглядом слеповатых глаз, брошенным поверх толстой оправы очков. — Я пойду? — Одри приподнялась из-за парты и, только получив величественный кивок Тамары Павловны, выскользнула из класса. — Мисс Лэйн, я хочу серьёзно с вами поговорить. — Цокая металлическими набойками по мягкому затёртому линолеуму, Тамара Павловна подошла к учительскому столу и постучала по его краю жёстким коротким ногтем. — Вам следует быть осмотрительнее, мисс. Лэйн опустила взгляд в стол. Даже не понимая, за что её сейчас отчитывают, она была готова принять любой упрёк. Именно от Тамары Павловны он ощущался частью воспитательного процесса, а не простым желанием ткнуть её носом в очередной недочёт. — Сегодня ваш класс был у меня на уроке. Посмотрите, что я забрала у Галсан Алии. — Тамара Павловна шлёпнула на стол толстую тетрадь. Лэйн скользнула по ней взглядом. Наклейки с неизвестными ей корейцами и глазастыми нарисованными парнями. Это определённо была та самая тетрадь, которую Алия всегда носила с собой и открывала на уроках, когда думала, что её невидно за спинами одноклассников. В голосе Тамары Павловны звучало такое неподдельное возмущение, что Лэйн поспешила открыть тетрадь. Мысль, что Алия просто носила с собой личный дневник, разбилась о карандашный рисунок на первой странице. — Я проведу с ней воспитательную беседу и… — Не нужно. — Лэйн захлопнула тетрадь и подняла на Тамару Павловну глаза. Щёки заливал густой румянец. — Я сама с ней поговорю. Спасибо, что показали, Тамара Павловна. Из-за толстых линз глаза пожилой учительницы выглядели огромными: два карих внимательных глаза строго всматривались в лицо Лэйн, выискивая необходимые раскаяние и стыд. Лэйн сжалась, ожидая выговора, понимая, что Тамара Павловна в каждом слове будет права. Ей необходимо быть осмотрительнее, не гулять так близко к школе с мужчинами, научиться подавать правильный пример детям. Но вопреки ожиданиям взгляд смягчился, гордо поднятые плечи опустились, и будто вся Тамара Павловна стала мягче. — Вы плохо выглядите, мисс Лэйн. Идите домой. У меня нет шестого урока, так что я смогу подхватить вас. Вы знаете, как лечить простуду? — Лэйн непонимающе покачала головой. — Не делайте такое лицо, будто я на костях вам только что гадала! Я вырастила, выучила и выпустила тех, кто сейчас приводит в моей класс своих первых внуков. Простуду я уж могу узнать. Собирайтесь и идите домой. Обязательно попарьте ноги с горчицей, выпейте горячий чай с лимоном и натрите грудь «Звёздочкой». — Тамара Павловна тяжело вздохнула. — Или хотя бы «Доктором Момом». Современное поколение слишком изнеженное. Бросив осуждающий взгляд на тетрадь и поправив сползшие с носа очки, Тамара Павловна вышла из кабинета с видом человека, только что великодушно отпустившего заболевшую пятиклашку домой. И лишь когда звук ещё шагов стих на лестнице, Лэйн подняла руку от тетради и обняла себя за плечи. Она успела увидеть только один лист. Сколько успела пролистать почтенная Тамара Павловна? Лэйн выдвинула верхний ящик и сбросила туда тетрадь, касаясь её только кончиками пальцев, будто та была ядовитой, а после потянулась за телефоном. Лэйн решила, что с тетрадью разберётся позже: заберёт её домой на выходные, просмотрит каждый лист, как бы ни было мучительно стыдно, ведь только так получится не разбрасываться пустыми словами. А пока… — Давид, ты занят? — Экран приятным холодом прижимался к щеке. — У меня метод день, — раздался сонный голос. Лэйн бросила взгляд на часы. — Сейчас полдень. — Ты позвонила, чтобы обвинить меня в том, что я не работаю? Как ты жестока! — даже сквозь сонливость Лэйн различила смеющиеся нотки в его голосе и откровенное актёрство. — Я должен был знать о твоей жестокости. Учительницами литературы не от хорошей жизни становятся. — Давид… — Лэйн тяжело вздохнула. Может, в любой другой день она с удовольствием подыграла бы ему, напомнила, что он не так далеко от неё ушёл, ведь физика не менее жестока, чем лирика. Но сейчас горло саднило, и не хотелось говорить больше необходимого. — У меня температура. Я вызову такси. Ты можешь… — Побыть твоим рыцарем на белой Ладе? Могу. Я вызову такси сам. — Игривость сменилась в его голосе беспокойством. — Я напишу, когда надо будет спускаться. Жди. Голос Давида стих, Лэйн уронила руку с телефоном на стол и опустила голову на предплечье. Простужаться в холодной России — обычное дело. Она любила суровый климат, приносивший засушливое жаркое лето, промозглую серую осень, стучащую морозами зиму и слякотную весну. Но хотя бы дважды в год сваливалась с температурой. Врачи выписывали витамины, напоминали о необходимости заниматься спортом и теплее одеваться. Лэйн кивала, брала листок с назначениями и уходила отлёживаться. Услышанная случайно поговорка, — если простуду не лечить, она проходит за неделю, а если лечить, то за семь дней, — стала её реальностью. Не помогало ничего, кроме постельного режима и шести чашек горячего чая. В библиотеке Лэйн не была незаменима, её легко отпускали на больничный. Не сейчас. Середина ноября. Нужно успеть выдать максимум материала до полугодовых контрольных. Нужно помочь Яну и Каину с их пробными уроками, а потом проконтролировать каждый, написать отзыв на обоих и заполнить ещё кучу документации. И ещё проверка, которой грозила Донован… Спускайся. Д Лэйн кивнула сообщению. До её дома идти двадцать минут, ехать на такси — пять. Как далеко жил Давид? В соседнем дворе? Между её звонком и его сообщением не прошло и двух минут. Но размышлять о том, как быстро может собраться только что проснувшийся мужчина, Лэйн не хотела. Не сейчас и не в контексте Давида, за личную жизнь которого Лэйн болела всей душой, но совершенно не хотела знать ни одной подробности. Тёплый кардиган пришлось оставить в шкафу, Лэйн поспешно обмотала шею и плечи шарфом, — без тёплой одежды было совсем плохо. Сменить мягкие балетки на сапоги, сунуть в сумку непроверенные листы с терминологическим тестом, который писал шестой класс, сама сумка, — Лэйн, стоя на пороге, осматривала класс. Ключи решила оставить в замке, не закрывая дверь: просто не хватит сил, чтобы подпереть плечом, а у Тамары Павловны потом не хватит, чтобы открыть. Лишняя морока. В атриуме первого этажа тяжёлым взглядом её проводила охранница, бряцавшая ключами и каждое утро громогласно напоминавшая о сменке. Лэйн вежливо кивнула ей, прощаясь. Наверняка старая карга давно выучила расписание всех учителей, и едва за Лэйн закроется дверь, она побежит жаловаться Донован или её секретарше. Наплевать, Лэйн разберётся с этим завтра. Сейчас хотелось только лечь, завернуться в одеяло и уснуть. Дожить бы до выходных… — Простыла? Голос не принадлежал Давиду. Ниже, жёстче, роднее. Лэйн скользнула взглядом по фигуре Дмитрия. Всё то же пальто, тот же шарф, те же сведённые вместе брови. Недовольство в глазах и голосе, будто она специально гуляла без шапки в мороз, чтобы пропустить школу. — Я сказала тебе не подходить. — Сколько бы ни пыталась, севший голос отказывался звучать строго и отстранённо, выходило только болезненно и жалобно. — Такси приехало. Спускайся. Мысль, что Дмитрий мог выйти лишь для того, чтобы посадить её в такси, показалась утешающей. И горькой. Он не смог держать дистанцию, когда хотел этого сам. Но стоило ей запретить, он слушался, как образцовый солдат в армии. От такой покорности становилось тошно. Лэйн мысленно усмехнулась: что ж, в чём-то Давид определённо был прав, оттолкнуть, чтобы потом страдать, очень в духе героинь русской литературы. — Ты можешь идти сама? — Дмитрий шагнул ближе. — Что? — Ты уже минуту стоишь и смотришь на меня. Ты можешь идти сама? Лэйн неуверенно кивнула. Всего на мгновение мысль, что он возьмёт её на руки, затмила здравый смысл. Но нет, нет, хватит, достаточно ошибок они уже совершили. Она совершила. Да и, ха, сможет ли такой старик понести её на руках? Летом носил, ни слова не говоря, что слишком стар для неё. Видимо, слишком стар для ответственности. Дмитрий протянул руку, и Лэйн решительно покачала головой. Дойдёт сама. — Упрямая, — выдохнул он облачко пара и забрал из её рук сумку. Такси стояло у ворот школы, всего двести метров, но казалось, за каждым шагом изо всех окон пристально следят и ученики, и учителя. Лэйн старалась выдерживать дистанцию: шла ровно в одном шаге от Дмитрия, легко подстроившегося под её медленный темп, и запрещала себе думать, что на него можно опереться, хотя бы привалиться к плечу, чтобы ненадолго почувствовать себя не такой слабой. Дмитрий открыл заднюю дверцу, и Лэйн протянула руку, надеясь, что он хотя бы мимолётно коснётся пальцами её ладони, и проклиная себя за эту надежду. Сама потребовала не подходить, а теперь, стоило ему появиться рядом, хотела касаться, обнимать, целовать и быть совершенно беспомощной рядом с ним. Глупые дурацкие желания, которые принесла с собой болезнь, не больше. Держалась ведь почти полторы недели: не думала, не вспоминала, запретила себе мечтать. Решила, что это их общая вина. Он считает себя слишком старым, а она не умеет поворачивать время вспять. — Садись. — Дмитрий кивнул на открытый салон машины. — Садись, иначе сам усажу. — На колени? — Что? — Что? — Лэйн смотрела снизу вверх покрасневшими глазами, чувствовала, как дрожали уголки губ то ли в улыбке, то ли перед слезами. — У тебя температура. — Словно это всё объясняло, Дмитрий прижал ладонь к её лбу, и Лэйн не сдержала вздох облегчения. Рука Дмитрия была чуть прохладной, на самой грани с обжигающим холодом, ощущалась правильно, уместно. Хотелось прижаться к ней, повернуть голову, чтобы пальцы скользнули ниже, на пылающую щёку. Но так нельзя. Лэйн покорно юркнула в тепло салона и уже оттуда снова протянула руку за сумкой. Не поедет же он с ней, верно? У него, наверняка, уроки, документы, новая личная жизнь с подходящей ему по возрасту. Но Дмитрий сел следом, оттесняя Лэйн на другое сидение, и положил её сумку к себе на колени, совершенно не стесняясь этого. Водитель бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, и Лэйн почувствовала, как по плечам скользнула рука, обняла и потянула на себя. Что было в чужом взгляде? Она не заметила, просто разрешила себе уронить тяжёлую голову на сильное плечо и закрыть глаза. Всю недолгую поездку, Лэйн слушала тихое урчание мотора и представляла, что всё могло быть иначе. Дмитрий мог быть старше всего на пять или шесть лет, и тогда разница в возрасте не так тяготила бы его. Лэйн могла быть более открытой, и у них определённо был бы шанс быть вместе. Казалось, что Дмитрий говорил совсем не о цифрах в паспорте. Ещё летом, когда он позволял себе быть с ней честным, она замечала, как много боли в глубине голубых глаз. Боли и почти стариковской печали. Рядом с ней был человек, проживший слишком долгую жизнь. Может, поэтому ему так нравились дети? Они всё ещё умели удивляться, заражать своим любопытством. Не расставаясь с её сумкой, Дмитрий помог выйти из такси и подняться на нужный этаж и терпеливо дождался, когда Лэйн найдёт во внутреннем кармане ключи и откроет дверь. — На этом всё? — Нет. Заходи. С непривычной послушностью Лэйн вошла в маленькую прихожую, позволила себя раздеть, прикрывая глаза каждый раз, когда кончики сухих грубых пальцев ласково касались её кожи. Дмитрий хозяйничал в её маленькой квартирке с видом человека, давно жившего здесь. Лишь изредка он спрашивал, где лежит то или это, недовольно хмурился, когда Лэйн говорила, что такого у неё нет. Сил на споры не осталось, и Лэйн с благодарностью наблюдала за Дмитрием, завернувшись в плед на диване. Он сделал горячий чай, принёс стакан воды и таблетку парацетамола, пока Лэйн рассматривала привычный пейзаж за окном. Встречаться с Дмитрием взглядом не было ни сил, ни желания. Во всём его теле клубилось недовольство, будто Лэйн специально заболела. Может, будь она школьницей, у которой на носу сложные контрольные, её можно было бы упрекнуть чем-то таким. Но Лэйн давно не шестнадцать, а контрольных и тестов она никогда не боялась. И всё-таки чувствовала себя маленькой и совершенно беспомощной под тяжёлым осуждающим взглядом Дмитрия. — Ноги заставишь парить? — спросила она, возвращая пустой стакан. Таблетки не действуют моментально, но дома, полулёжа на диване под пледом, Лэйн чувствовала себя лучше. Знала, что через десять-пятнадцать минут температура поползёт вниз, и она уснёт, так что лучше успеть выпроводить Дмитрия и лечь в постель, чтобы не проснуться в час ночи с болящей от неудобной позы спиной. — Что? — он, будто насильно вырванный из своих мыслей, удивлённо посмотрел на неё. — Тамара Павловна сказала, что нужно попарить ноги с горчицей, — отчиталась Лэйн, рассматривая руки Дмитрия. Красивые длинные сильные пальцы сжимали стеклянный стакан, попавшийся в комбо-наборе в одном из популярных фастфудов. — С температурой нельзя, — после короткой паузы произнёс он. — Если вечером температуры не будет, попарь. Хуже точно не станет. — И вы так лечитесь? Парите ноги, ставите… — Лэйн замолчала, подбирая слово. Голова работала отвратительно медленно, и даже мысли через одну срывались на привычный английский, будто устали каждое слово переводить и тянули её обратно, туда, где она родилась и должна быть, туда, где никогда не будет такого, как Дмитрий. — Ставим банки и горчичники, растираем водкой и надеваемый тёплые шерстяные носки. Да, — Дмитрий кивнул, и Лэйн уловила в его голосе и гордость, и попытку оправдаться. Он ведь и правда такой — абсолютно русский, далёкий, непонятный. Сколько бы она ни пыталась читать русскую и советскую классику, сколько бы ни любила угрюмые пейзажи чужой родины, это не делало её такой же, как они. За строгостью и требовательностью Тамары Павловны таилось огромное материнское сердце; за стремлением к успеху и въедливой дотошностью Донован, всеми силами пытавшейся стать в России чужой, скрывалась гордость за то, кто она и откуда. Так же, как за хмурым лицом Дмитрия было намного больше, чем Лэйн могла понять. Он сочетал в себе несочетаемое. — Ты, как русская зима, — слабо улыбнулась Лэйн, чувствуя, как пригрелась под пледом, как тело наливается приятной тяжестью, что вот-вот утащит её в сон. — Снежные бураны, скрипучие ветки, тёмные леса и треск льда на реке. И среди всего этого тёплый дом с жёлтыми окнами, где наливают чай с земляничным вареньем и жарят горячие блины. Дмитрий выдержал паузу, рассматривая пунцовые щёки, и прижал ладонь к её лбу. — У тебя жар, — выдохнул он, позволяя усталости прорезаться на лице морщинами, выдававшими его возраст. — Почему ты здесь? — Лэйн спрашивала не у Дмитрия, у его пальцев, на миг побелевших от того, с каким усилием он сжал стакан. — Я писала Давиду, это он… — А он написал мне. Если тебе неприятно, я уйду. — Как сам хочешь, — повела плечом Лэйн. Дмитрий продолжал игнорировать её прямые вопросы, а у неё было слишком мало сил, чтобы разгадывать, что крылось в его зимне-русской душе. Почему он раз за разом отталкивал, а потом тянулся сам. Хотелось сравнивать его с мотыльком, летящим на огонь, но язык не поворачивался даже мысленно. Скорее уж она была застывшим в испуге зайцем, которого загнал огромный волк, и теперь решал, как поступить с добычей. Воображение выискивало знакомые лирические образы, примеряло, а Дмитрий не подходил ни под один. Лэйн перебрала в памяти все заученные за годы учёбы архетипы и лейтмотивные образы персонажей, все привычные структуры, раз за разом появляющиеся в книжных памятниках. Глаза сомкнулись, когда она пыталась примерить образ Онегина на Дмитрия. Лэйн уронила голову на подставленное плечо и, заворочавшись, улеглась на грудь Дмитрия, прижимаясь к нему горячей щекой. Может, никакой он не литературный персонаж? Может, он просто и есть вся странная, угрюмая, но добрая Россия?