Часть 12

      — Зовите его!       Сквозь тёмный до непроглядности и плотный кокон вязкой тишины, в котором медленно тонуло угасающее сознание, как будто с другого конца вселенной пробивался слабый, едва уловимый голос.       Нет...       Голоса́!       — Тьерри, сынок, мальчик мой... — Один голос старческий, дребезжащий, сбитый. — Слышишь меня, а, сынок? Врач говорит, что слышишь... Ну так вот давай, слушай... Жива она — девочка наша... Слышишь меня? Жи-ва!       — Тьерри, — Другой голос чистый, как звон хрусталя, нежный, мягкий. — Сообщение пришло только что... Николя передал... Она жива и невредима. Всё хорошо...       — Говорите ещё, давайте! — Голос напряжённый, резкий, упрямый.       — Ты всегда был сильным, сынок. — Снова заговорил старик, с сипением и одышкой. — А я... смотрел на тебя и думал всё... Ох и силён! И откуда берётся столько? Ну поднажми ещё чуток, мальчик мой! Ну, как умеешь! Не смей сдаваться! Ты нужен!       — Ты нужен ей, Тьерри. Дочке! Тебе надо жить! — Вновь певучий женский голос, только вспомнить бы — чей.       Что за голоса?       Зачем зовут?       Зачем, когда так тихо и спокойно вокруг... Когда покой окутывает со всех сторон, обнимает, обволакивает, проникает внутрь... Забирает к себе. Навсегда...       Дочь...       Удар!       Оглушает, подбрасывает, делает больно.       Дочка...       Ещё удар!       Разрывает кокон вожделенного покоя.       Доченька...       Ещё удар! Ещё и ещё!       — Есть! — вспыхивает нестерпимо ярким светом и тут же вновь тает в небытии.

***

      Картинка перед глазами прояснялась медленно, неохотно.       Стена. Окно. Какие-то приборы...       — С возвращением, господин Абье.       Тьерри моргнул и с трудом перевёл взгляд к источнику звука.       Врач.       — Где... — прохрипел Тьерри, отчаянно пытаясь хоть что-то сообразить и вспомнить.       — В центральной многопрофильной больнице Фаланжины, в отделении интенсивной терапии, — ответил человек в медицинской униформе и, взяв Тьерри за безвольную пока ещё ладонь, представился. — Доктор Курис, ваш лечащий врач.       Тьерри прищурился: то ли от того, что свет был слишком ярок, то ли из-за гулкой пустоты в голове.       — Дочь... — выдохнул он наконец, и приборы вокруг тут же наперебой тонко и пронзительно заверещали, словно стая потревоженных триксимонов.       — Тише, тише! — невозмутимый доктор встал, подошёл к Тьерри, положил руки ему на плечи и принялся успокаивать: — Мы так не договаривались, господин Глава. Давайте вот что... Делаем глубокий вдох — и... вы-ыдох. Вдох — вы-ыдох... — заговорил он так размеренно, что волей-неволей пришлось подчиниться. — Ваша дочка жива, здорова, сейчас находится здесь, в этой же больнице, но если вы не прекратите так волноваться, то я вынужден буду пока не пускать её к вам. А мне бы этого не хотелось. Поэтому давайте ещё разочка так два-три: вдох — вы-ыдох, вдох — вы-ыдох.       Тьерри, весь, до последней клеточки, охваченный волнением, изо всех сил пытался унять его. Его накрыло неудержимым шквалом эмоций, ни одну из которых он не в состоянии был ни выделить, ни обозначить, ни осознать.       Вдох — вы-ыдох, вдох — вы-ыдох...       Невидимые триксимоны, притаившиеся со всех сторон в корпусах медицинской аппаратуры, продолжили верещать, но Тьерри, до мозга костей ответственный и привыкший владеть собой, наперекор им... дышал. Сперва часто, надрывно и тяжело, но с каждым вдохом-выдохом всё глубже, спокойнее и легче.       — Ну вот и замечательно, — похвалил его доктор Курис и добавил уже более строго и назидательно: — Вот только расслабляться мне тут не надо! Запомните: здесь не вы — Глава, а я. Пока вы тут, в стационаре, пока после выписки будете проходить лечение амбулаторно, вы обязаны неукоснительно выполнять все мои требования, все рекомендации, все назначения! Это понятно? Ну? Я жду ответа.       — Понял... — выдавил непривычно слабый, едва способный шевелить губами Тьерри.       — Я надеюсь, — покачал головой врач. — А то ведь и спросить боюсь, когда вы в последний раз были на медосмотре. Или хотя бы просто ложились в медкапсулу, которыми, как вы знаете, оборудованы многие общественные места и транспортные средства, — он отошёл от койки Тьерри и присел на стул возле неё. — В последний раз никогда, так ведь?       Тьерри на это нечего было ответить. Он продолжал успокаивать нервы, и, надо сказать, вполне успешно — надоедливые триксимоны почти умолкли.       — Так... — ответил за него доктор. — Вы вот знали, что у вас была киста головного мозга? Следствие какой-то серьёзной травмы.       — Т...равмы? — вновь прищурился Тьерри, привычно чувствуя себя перед всеми виноватым, но теперь ещё вдобавок и перед самим собой. — А... Да...       Доктор Курис, кажется, хотел что-то ответить ему, возможно, даже не совсем цензурно, да ограничился продолжением своей обличительной речи.       — Только не говорите, что было не до того, что боялись узнать о какой-нибудь болячке и сбить этим график своей работы, что вы, мелитинцы, лучше знаете, чем и как поправлять здоровье... — Врач кисло усмехнулся, но закончил немного — самую чуточку! — мягче: — Ну, надо сказать, что, наверное, лишь благодаря вашей мелитинской медицине вы со своим графиком и протянули так долго... Ну что ж, ладно. Надеюсь, вы меня поняли, и теперь будете ответственнее относиться к себе и своему здоровью. Оно, в конце концов, нужно не только вам. Вы же взрослый человек, должны понимать.       — Хорошо, — ответил на всё это Тьерри и умоляюще поглядел на доктора. — А с ней точно всё в порядке? С дочерью?       Врач посмотрел на него немного устало, но с нескрываемой теплотой. Наверное, сам был отцом. Возможно, таким же «дочкиным папой».       — Точно, господин Абье, точно. Но будет ещё лучше, если ваша дочь согласится на беседу с психологом. А она отказывается. Говорит: пока папу не увидит, ни с кем не станет разговаривать. Так что давайте-ка продолжайте глубоко и спокойно дышать, а я пойду за ней.       И Курис ушёл, а бедного Тьерри всего прошибло холодным по́том и невыносимым, бесконтрольным ужасом, таким, что электронные триксимоны снова заверещали на все лады нестройными, пронзительными нотами.       Как? Как он будет смотреть дочери в глаза? Мать Гестина, спаси и помилуй!       Лозы Небесные!       Вдох — вы-ыдох, вдох — вы-ыдох, вдох...       Будь сильным, Тьерри. Тебе сказали: будь сильным!

***

      — А вот и мы! — возвестил доктор Курис, когда вопли чутких приборов снова немножечко улеглись.       И Тьерри увидел её...       Дочь.       Она и впрямь казалась вполне здоровой, её переодели во что-то новое, чистое — должно быть, больничное. Но Тьерри, как и боялся, не нашёл в себе силы посмотреть глубже — в тёмные омуты карих маминых глаз.       Он страшился увидеть там пожар или жуткую пустоту тяжёлой душевной травмы, он боялся заметить там обвинение — то, от чего не скрыться, наверное, даже за гранью смерти. Он до дрожи, до визга проклятых приборов боялся. И никак не мог совладать с собой.       Никак!       — Прости... — ему казалось, что он выкрикнул это слово, но точно не знал, слышит ли его она. Потому что не мог открыть глаза.       Боялся.       До спазмов а горле, до боли в груди, до тремора по всему телу. —       — Прости меня...       И вдруг услышал — громкое и отчётливое, звонкое и надрывное:       — Папочка! — К нему прижались, его обхватили маленькими тонкими ручками, ему в лицо пахнуло сладким дыханием родного, любимого существа. — Не надо так говорить, папочка! Я не хочу, чтоб ты так говорил! Я о тебе буду заботиться! Я всё-всё буду для тебя делать! Я тебя очень люблю, папочка! Только не умирай, пожалуйста! Пожалуйста, папочка, ну пожалуйста!       — Не буду, — только и сумел вымолвить он перед тем, как его задушили слёзы. Слёзы облегчения, благодарности и того, что известно среди людей как родительское счастье.

***

      Встреча с дочерью пошла Тьерри на пользу, и в палату общей терапии его перевели уже на следующий день. Всё то время, что девочка могла провести с ним, она с ним и проводила.       Ох, сколько всего она ему рассказала! И о Норберте с Вивой, так похожей на принцессу Брину, и о мерзких похитителях, главарь которых остался без наказания, и даже о том, что... влюбилась. В Фредерика Сепажа. Тут уж откровениям не было конца и края. А Тьерри с интересом и волнением слушал. Он так боялся, что дочь никогда его не простит, а она, его милая девочка, оказывается, по-прежнему доверяла ему, да ещё такое — самое сокровенное. Глазки только стали какими-то совсем другими. В них поселилось так много болезненно-взрослого, слишком серьёзного для восьми-то лет. Да, она вместе с тем стала отзывчивее и добрее, ответственнее, заботливее, но всё же... Всё же Тьерри сильно волновало их с ней ближайшее будущее. Будущее, в котором их ждёт горечь похорон и общее на двоих сиротство.       Тьерри малодушно мечтал как можно больше времени провести в больнице, но ему, благо, скорая выписка и не светила. Как минимум неделю его тут точно продержат.       И ещё Тьерри очень боялся не справиться...       Управление государством выжало его до капли — ох, Лозы Небесные, как воздалось ему за ту подлость в отношении Барбекю! Но ведь воспитывать ребёнка гораздо сложнее... А у Тьерри совершенно не было в этом опыта, и всё ему предстояло осваивать на ходу: от каждодневных бытовых забот до плетения всевозможных косичек...       Прощают ли дети родительские ошибки? Не слишком ли дорого они потом им обходятся?       Ох, Мать Гестина!       В тот же день, как Абье перевели в обычную палату, его пришёл навестить Николя. Мелисса спала на плече у отца — они теперь вообще старались не выпускать друг друга из объятий, — и разговор между Главой Совета и его секретарём был очень тихим, но это не помешало его душевности.       — Вот, господин Глава! — прошептал Николя и протянул своему патрону его любимый медовый батончик. — Вам надо поправляться, вас ждут в Совете!       — Лечение по-мелитински! — усмехнулся Тьерри, вспомнив добрую иронию врача. — Давай, а то я по нему соскучился. — Он взял угощение, но одной рукой не сумел вскрыть упаковку, и Николя пришлось помочь ему в этом. — Вот только тут такое дело... — Тьерри вздохнул. — Врач запретил мне политику и вообще все нервные виды деятельности. Так что придётся уйти с поста. И я попрошу вас в ближайшее время подготовить все документы, всю процедуру...       — Но... Как же? — опешил секретарь, не зная, что и думать.       — Да как-как, Николя, очень просто! — пожал свободным плечом Тьерри, дожевал сладкий батончик с приятным привкусом целительной перги и добавил: — Я, конечно, плохо помню тот день, когда вы привезли меня домой, но всё же кое-что отложилось... Мьель тогда предложила вам немного побыть у нас, но вы сказали, что нужны Совету, а вот мне... надо отдохнуть... Николя, вы даже не представляете, как были правы тогда.       — Да я же не это... Господин Глава! — возмутился было молодой человек, но наставник, скривив лицо и жестом попросив замолчать, твёрдо возразил ему:       — Всё так и есть на самом деле, Николя. Просто есть — и всё. Остаётся только признать это и действовать соответственно.       — Но... Как? Без вас? — продолжал недоумевать секретарь.       — Ну как? Попивая коньяк! — усмехнулся он, вздохнул и пояснил: — Николя, я сделал всё, что от меня требовалось. В то время этим никто не хотел заниматься, не осознавал угроз, не желал напрягать себя... Напрягаться-то они и сейчас вряд ли захотят, но зато с удовольствием посмотрят на то, как это будете делать вы, и никаких препятствий чинить, я уверен, уже не станут. А если ещё и «говорящий» скажет своё слово, и оно не пойдёт вразрез с нашей задумкой, то и вовсе не будет проблем.       — Но... — вновь попытался было возразить альбаринец.       — Да и вообще, я слишком много всего упустил за эти годы... — горько вздохнул Тьерри и красноречиво взглянул на спящую дочь. — Ладно, Николя, пока оставим это до лучших времён, — махнул он рукой. — И всё же сейчас, как уйдёте от меня, сразу начните готовить всё для моей отставки.       — Ну... Хорошо, господин Глава, как скажете, — вынужден был согласиться Николя. — Если врач велел, то что же, конечно... А вообще, вы знаете, в обществе и впрямь грядут большие перемены. Вам дочка не рассказывала про... — Он сверился с информацией в своём МФУ. — Норберта Фараго и про Вивианну Лунд?       — Да, говорила. И очень просила о них позаботиться. Так что и этим попрошу вас заняться, пока я ещё числюсь вашим Главой... Так а что с ними?       — Да то, господин Глава, что этот Норберт был смертельно ранен, спасая вашу дочь, но потом... — удивительное дело! — исцелён Матерью Гестиной. Представляете? Чужак!       — В невероятное время живём, — задумчиво покивал головой Абье, но вдруг резко помрачнел и промолвил: — Николя... Ещё одна просьба к вам, — он замялся, ощущая болезненный, душащий ком в горле. — Съездите в Пеш и подготовьте там всё для похорон. К моей выписке из больницы.       — Да, разумеется, — Николя с сочувствием посмотрел на своего Главу... и вдруг в каком-то неосознанном порыве положил руку ему на плечо, от души сжал, и видно было, что, если б не спящая на другом плече Тьерри девочка, крепко обнял бы того, чтоб выказать всю полноту поддержки.       — Спасибо вам, Николя, — поблагодарил растроганный Абье и добавил: — Тебе спасибо, Николя. Друзей на «вы» не называют.

***

      Николя Эд был ответственным человеком, и можно было не сомневаться, что он в точности выполнит всё, что обещал. Тьерри, правда, немного жалел его — то ли по-дружески, то ли даже по-отечески. Парню, независимо от того, удастся их затея с постом Главы Совета или нет, предстояло решить много, очень много трудных задач, которые, несомненно, отнимут у него уйму сил и лет жизни. Но ничего другого просто не оставалось — вряд ли хоть кто-то, кроме него, способен был довести до конца всё то, что начал когда-то Тьерри.       Впрочем, надеялся Абье, преемнику будет несколько проще, чем в своё время ему самому. Сейчас и общество наверняка станет куда лояльней к выходцу «не из тех слоёв», и фундамент предстоящих свершений уже выстроен — не пошатнётся.       Когда Николя уходил, Тьерри заверил его, что будет помогать советами, не оставит один на один с целым всепланетарным государством. И секретарь ушёл более или менее успокоенным.       А сегодня... Сегодня к Тьерри явился ещё один посетитель, и уж его-то визита ожидать он никак не мог.       Когда Мелиссу увели на очередной приём к психологу, в палату Абье вошёл брат его фиктивной жены — Фредерик Сепаж.       Тьерри был удивлён и озадачен, но порадовался тому, что шурину хватило ума прийти в отсутствие Мелиссы. Как ни были гестинские родители честны и открыты со своими детьми в отношении подобных дел, а всё же детская влюблённость дочери несколько напрягала Абье.       Фредерик меж тем, зайдя и не сказав ни слова, сел на стул возле больничной койки Тьерри, напряжённо скривился и вдруг выдал:       — Я тут... извиниться пришёл, Абье.       Тьерри, пригвождённый этим странным признанием к месту сильнее, чем послеоперационной слабостью, в недоумении проронил:       — Не понял...       Тьерри не смог припомнить хоть раз в своей жизни, когда б перед ним хоть кто-то всерьёз извинялся. Обычно, и особенно в последнее время, всё было с точностью до наоборот. А уж молодому Сепажу это и подавно не пристало.       — Да вроде не дурак ты, Абье... — съязвил фиктивный родственник, но тут же сменил пластинку. — За башку твою пробитую прости, чего тут понимать-то?!       — А... Это... — Тьерри ощутил фантомную боль в затылке, хотя хирургического вмешательства как такового почти и не было — бо́льшая часть операции, как объяснил врач, проводилась путём введения вещества со специальными нанороботами, которые сейчас постепенно расщепляли остатки злополучной кисты. — Так я ж... заслужил. Что ты был бы за друг для Барбекю, если б не отомстил за него?       — Ай! — словно от боли, поморщился Фредерик. — Ты понимаешь, что твоя дочь из-за меня едва сиротой не осталась? Меня аж передёргивает всего, как представлю... Не, Абье, прав Гийом: это для меня ты сволочь распоследняя, а для дочки — любимый папочка.       Тьерри, признаться, не сразу смог уложить в уме это неожиданное признание. Вроде и понимал, но слишком уж чудна́ была ему такая расстановка.       — Да... — не смог он придумать ответа, но Сепажу этого, кажется, и не требовалось.       — И вообще, побила тебя жизнь за всё «хорошее», — продолжил Фредерик, с кислым выражением на лице оглядывая собеседника от кончиков узловатых, сухих пальцев до рано поседевших волос. — Так побила, что от себя и добавлять не хочется... Да и удар тот был не только за Гийома, — неожиданно выдал Сепаж, — но и... из ревности. Отца к тебе ревновал. Понимаешь? — добавил он. — Ладно, выздоравливай!       Фредерик резко прекратил разговор и встал со стула, чтоб уйти.       Однако Тьерри остановил его.       — Подожди! — окликнул он гостя и торопливо добавил: — Спасибо тебе... За дочь.       Да, любой настоящий мужчина, а в особенности мужчина гестинский, просто не смог бы поступить иначе, но всё же Фредерик показал себя настоящим героем, особенно если учесть, что до сих пор дышал с трудом — и этого было не скрыть, как ни старайся. То, что он принял на себя, наверняка убило бы Мелиссу.       — Не тупи, Абье, — Фредерик устало сморщил лоб и наконец покинул палату.       Тьерри же, проводив его взглядом, крепко задумался.       Что-то подсказывало ему, что, если Мелисса лет через десять не забудет своего отважного спасителя, а тот останется холостым, то Тьерри, как пить дать, придётся идти к нему и просить об «особом подарке» на день её совершеннолетия...