Глава 2. Кто предсказал рождение Ахиила

Елене кажется, что весь ее мир состоит из песков — пески вокруг дворца и крепости, песок внутри них, песок впереди, вокруг, забивается в волосы, шелестит на руках. Пески желтые, будто в них налили мед, крепость серая, будто на нее всегда смотришь в сумерках, платье Елены белое. И везде песок. Черные волосы Протея и служанок, их темная кожа, цветные бусины в украшениях. Но вокруг все равно песок. Медовое, белое, серое. — Тебе придется остаться здесь надолго, — говорит Протей. — Я знаю, — глухо отзывается Елена. Сейчас все, что было раньше, кажется ей сном. Чудесной сказкой, в которую так легко поверить, но которая просто не могла произойти на самом деле. Муж. Парис. Дочь. Она, сбежавшая от них все на край света к пескам и пирамидам. Служанка рассказывала ей, что по ступеням фараоны — цари — могут подняться на небо, к богам. А к Елене бог приходил сам — она помнила его шепот, помнила, как его дыхание щекотало ей щеки, помнит легкость внутри от его смеха. Помнит и предложение — вместо нее в Трою поедет ее призрак. Это было хорошее решение — так Елене сначала казалось. Она не станет изменщицей, ведь ее рядом с Парисом не будет, но она больше и не будет женой — ведь и рядом с Менелаем ее не будет тоже. Она сможет оказаться в другом, новом месте, а потом... Она пока не думала. Она хотела испытать легкость — с какой о браке говорила Пенелопа. Чтобы морской ветер плел ей косы, чтобы под ногами была палуба корабля, чтобы не приходилось переживать о том, как прожить следующий день. И Гермес это знал — потому и предложил. Елена ступила на корабль вместе с Парисом — он целовал ее, смеялся, обнимал, иногда больно, иногда так, что дышать становилось трудно. Иногда он рассказывал ей о богатствах у себя дома, а Елена думала — если он так богат, то почему украл золото Менелая? Золото лежало в трюме, и Елена чувствовала, как оно тянет корабль ко дну. Поблескивало насмешливо, будто говорило, что еще обязательно вернется на законное место, а как — пусть решают боги. — Ты самая красивая, — шептал Парис, целуя ее в шею. От него пахло морем и чем-то горьким. Елена делала глубокий вдох, задерживала дыхание, а потом отстранялась. — А какого цвета у меня глаза? — спрашивала Елена, Парис щекотал ее, пытался развернуть к себе лицом, а она лишь жмурилась и хотела услышать ответ. Внутри прокатывались мурашки тревоги, но она так сильно не хотела их замечать. Она уже согласилась уехать, уже согласилась оставить Париса и отправиться в Египет — может быть, взамен на это судьба подарит ей пару счастливых дней? — Зеленые? — предполагал Парис. Может быть, если бы он угадал, Елена бы согласилась уехать в Илион. Забыла про предложение Гермеса. Решила, что стоит рискнуть — и поверить в то, что этот мальчишка может стать мужчиной и ее мужем. Когда они доплыли до Эгейского моря, начался сильный ветер — он гнул паруса, кудрями рассыпавшиеся по мачтам, дерево трещало, мышцы на руках гребцов вздувались. — Думаю, придется задержаться, — хмурился Парис, а золото в трюме зло блестело. Оно знало, что задержаться придется. Оно знало, что за задержку Парис поплатится тем, что потеряет Елену. Елена сидела на палубе, позволяла ветру играть своими волосами, как он играл парусами, всматривалась в темное море, вздымающееся острыми скалами впереди. Врежешься в такое — пойдешь на дно вместе со всем наворованным золотом. Но ей не было страшно. Может быть, это еще один третий путь — погибнуть, не позволить мужчинам и богам распоряжаться ее судьбой. Остаться в памяти людей просто похищенной царицей, которую любил муж. — Хорошо, — покорно соглашалась Елена. Она согласна была пойти ко дну — где угодно, главное, чтобы подальше от Спарты. Она не хотела бы приходить призраком в покинутый дворец и смотреть, как Менелай пытается воспитать из ее дочери примерную жену, лучше той, кем была ее мать. За Эгейским морем последовало Египетское, а потом устье Нила, город Тарихеи. Море закончилось рекой, та раскинула свои рукава по земле, а узорами на них выступили города. Это было красиво — как посреди песков вырастают дома, борющиеся со стихией. Место, где сложно жить, но где люди решили остаться. А Елена так не смогла. — Мы можем просто переждать шторм и поплыть дальше, — предлагала Елена. — Ну ты чего, — ласково возражал Парис, гладя ее по волосам, как испугавшегося ребенка. — Нам нужно время, чтобы починить мачты. — Глупая женщина, — шептались за ее спиной члены команды. Наверное, Парис тоже так думал — просто не говорил вслух. Он же ее любил. Хотя и не знал, что глаза у нее карие, как дерево мачт, что они собирались чинить, пусть мачты и стояли ровно, цепко держась за палубу. Хорошо. Елена не была против. Тарихеи, значит. И храм Геракла в них, о котором сразу стали говорить гребцы — чтоб туда нужно обязательно сходить. Как будто и плыли ради этого! Елена ничего не сказала, но нахмурилась. Она помнила, что ей придется тут остаться. Интересно, как это должно произойти? Они с Парисом тоже впервые встретились в храме — Артемиды. Елена тогда гуляла меж колонн, а он подошел к ней, обнял, зарылся руками в волосы. Она помнила этого юношу — видела его среди гостей Менелая, но не была уверена, что правда ему понравилась. Что он хотел ее поцеловать. А теперь вот, храм Геракла. Ведь когда-то он брал приступом Трою. Елене об этом рассказывала Пенелопа — как-то они лежали в саду ночью, смотрели на звезды и искали на небе Геракла. — Ты думаешь, у него есть время смотреть за обычными людьми? — шептала юная Елена, которую только должны были выдать замуж. Съехались женихи, шумели, галдели, обсуждали, сколько за нее дадут приданого. Пенелопа рассказывала ей про Одиссея, и ее щеки горели смущенным огнем. Впереди их ждал целый мир. — Ты не обычная, — возражала Пенелопа. — Ты же дочка Зевса. — Тише, — округляла глаза Елена, закрывала сестре рот рукой и смеялась. — Это секрет. За который ее отец, точнее, получается, все же не отец, Тиндарей, стыдил мать. Это ощущение волной стыда прокатывалось по самой Елене — она не знала, правда ли ее отцом был Зевс. Тогда она даже не была уверена, что рано или поздно сможет это узнать. Но если к ней приходил один из богов, то значит, однажды она сможет увидеть и Зевса? И спросить, почему он бросил мать. Спросить, почему он так не любит свою жену Геру, что решается ей изменять. Хотя, может быть, она не имеет права его судить — она же сама изменила. И в храме Геракла об этом знают уже все. — Он соблазнил жену своего гостеприимца и украл его богатства, — сказал про них страж Фонис. Его имя звучало красиво — как звон монеток. Елена слушала его голос — он говорил на греческом, но тяжело, роняя слова на песок, — и думала, почему они не могут подумать, что она сбежала сама. Она хотела сказать — да посмотрите же вы, как он мог меня соблазнить? Он мальчишка, который не знает цвета моих глаз, впервые получивший чужое богатство и радующийся ему. А я — царица, мать, жена, я женщина. Я сама решила уехать. Посмотрите же на меня! Но Фонис смотрел только на Париса — насмешливо, осуждающе. А ее не видел — потому что она был не царицей, матерью, женой и женщиной, а всего лишь женщиной. Более того, женщиной изменившей. Соблазненной. Так говорил отец, когда вспоминал матери связь с Зевсом — в такие дни она долго плакала в полном одиночестве, а Елена не решалась к ней подойти. Она не знала, имеет ли на это право. Не знала, может ли слушать, может ли просить любовь, если сама желанным ребенком не была. Или была? Но мама никогда ей об этом не говорила — а она боялась спрашивать. — Я отправлю весть в Мемфис, — решил Фонис. — И насколько мы здесь задержимся? — хмуро поинтересовался Парис. Елена неловко улыбнулась. Глупый юный мальчик — а уже хочет, чтобы его считали кем-то важным. — Зависит от ответа, — Фонис, кажется, подумал о чем-то похожем, и на его красивом молодом лице появилось выражение насмешки. Но Парис этого не заметил — он уже отвернулся и направился к своему кораблю. А Елена так и стояла у входа в храм — одинокая, не защищенная, и Геракл, если и смотрел на нее сейчас, точно смеялся над тем, что у нее так ничего и не вышло. Протей пригласил их в Мемфис. Елена просила Париса отказаться, просто уплыть, договориться, отдать золото — но Парис говорил, что это будет неправильно. А все остальное, что он делал, значит, правильно! — Почему ты так не хочешь оставаться? — удивлялся Парис. — Ты обещал показать мне Илион! — злилась Елена. Она не хотела видеть Египет — она сбежала, чтобы попасть в обещанный город, чтобы плыть вперед, разве можно останавливаться, когда цель так близко? Слова бога все еще звенели в ее голове, но Елена не понимала, почему должна оказаться в Египте так — униженной и брошенной. Разве Парис не должен был ее защищать? А любить? Почему он не мог послушать ее хоть раз? — И покажу, — Парис целовал ее, и его дыхание пахло вином. Парис сказал, что с Протеем будет говорить сам — Елена только слушала, но больше возражать не собиралась. Если он хочет выглядеть глупцом — так тому и быть. Но она знала — если Протей спросит Париса про нее саму, то ничем хорошим это не знакончится. Конечно, Протей спросил. Конечно, Парис не подумал об этом сразу — а потому запнулся, замолчал, попытался возразить. Елена стояла за его спиной и думала — а Менелай никогда не позволил бы так себя унизить. — По моим законам я не могу казнить чужеземцев, которых ветра привели в мою страну, — начал Протей. Он был еще молодым мужчиной — высоким, статным, выше Париса. Елена знала, что здесь, в египетском царстве правителей считали богами, и могла поверить, что такой человек действительно называет себя божеством. — Потому я не могу отомстить тебе за эллина. — Но Парис никогда бы божеством не стал. — Ты оскорбил царя — ты соблазнил жену человека, который принял тебя в своем доме, уговорил бежать с собой, похитил. — Протей бросил снисходительный взгляд на Париса. Его глаза были совсем черными. — Но и этого тебе не хватило — ты ограбил его дом. Но, — Протей посмотрел на Париса еще раз. Тот поджал губы и был похож на Гермиону, когда той запрещали убегать играть. — я не могу тебя казнить. Сокровища же тебе увезти не позволю, как и женщину, они останутся здесь и будут храниться для эллинского царя, если тот пожелает приехать ко мне и увезти их. — Елена в ужасе подняла взгляд на Протея. — Тебе же в течение трех дней нужно покинуть мою страну и отправиться, куда пожелает душа. — Но... — не выдержала Елена. Парис взял ее руку в свою, но сам возражать не стал. — Если же этого не произойдет, я поступлю с вами, как с врагами. Елена, останьтесь. Она же знала, знала, что все пойдет наперекосяк! Знала, что нельзя было отправляться в Египет. Нужно было схватить Париса, привязать к мачте, уговорить быстрее плыть в Илион. Она бы придумала, как сбежать. Или придумала, как уговорить бога изменить свое решение. Но разве есть честь в том, чтобы быть запертой как трофей? Разве Парис не понимал, что так нельзя? Почему же он не спорил? Почему не пытался отвоевать ее? Неужели он годен только на то, чтобы воровать чужое? А пытаться что-то защитить — это уже слишком сложно для юного царевича? А потом Парис ушел. Елена смотрела ему вслед, и по ее щекам текли слезы. Не так она хотела! Кто она теперь? Брошенная возлюбленная? Потерянная жена? — Вам не нужно переживать, — сказал ей Протей. — Вас когда-нибудь бросали в чужой стране? — спросила Елена. Внутри колотилось сердце — зло, отчаянно. Где Гермес с его обещаниями? Где его слова о том, что она будет на свободе? — А чего вы ожидали, сбегая от мужа? Елена развернулась и вышла наружу. Может быть, это было грубо — но она тоже была царицей, а потому не собиралась показывать Протею, что тот мудрее ее или лучше. Ее уже ждут ветер, шепот, шорох. Дыхание божества щекочет висок. — Ты хотела свободы, она у тебя будет. — Среди этих песков? — злится еще сильнее Елена. — Ты обещал, что нас будет двое! Одна уедет в Илион, другая будет свободна, но теперь Парис едет один, а я осталась здесь. — Парис не будет знать, что он едет один. — Что? Гермес смеется, и отзвук этого смеха прокатываетя колкими мурашками по всему телу Елены. — Он будет думать, что смог вернуть тебя. И вы едете вместе. — Но Протей... — Протей поймет. В конце концов, он же египетский царь, а они все тут чуточку умнее. Хотя, — Гермес фыркает. — Мне больше нравится, когда на трон восходят женщины. Они еще умнее, еще сильнее, только от того их и боятся. — Но это не свобода. — У тебя есть столько времени, чтобы ее получить. — Менелай приедет за мной! — Не сразу. — Что ты имеешь ввиду? — Елена хмурится. — Дорогая, — кажется, Гермес наклоняется к ней чуточку ближе. Кладет руки на плечи. — У тебя есть еще десять лет. Десять? Гермес чувствует ее страх — Елена понимает это по смеху, волной прокатывающемуя по ее сознанию. — Они будут воевать за тебя десять лет. — Не за меня, — возражает Елена. — За право мной обладать. Но даже это не совсем правда. Они будут бороться за свою гордость, за свое имя. Не за нее — потому что она всего лишь женщина и сама по себе не важна. Важен статус, который она может дать. И за этот статус будут бороться люди. — Одиссей тоже отправится под Илион? — тихо спрашивает она. — Конечно. Он ведь дал обещание — такое глупое, такое смешное когда-то давно. Он предложил всем ее женихам поклясться — если Елену похитят у мужа, все остальные сделают все, чтобы ее вернуть. Когда они с Пенелопой это услышали, то смеялись — разве не абсурд? Но оказалось, что все готовы заплатить за право получить шанс стать ее мужем. — Как же они глупы! — восклицала Пенелопа. А Елена вспомнила Кастора и Полидевка — глупых мальчишек, похитивших ее задолго до того, как Менелай, Одиссей и другие мужчины задумались над тем, как обеспечить себе право быть мужем Елены навсегда. — Мужчины всегда глупы, — отзывалась Елена. Парис оказался самым глупым из них. Он получил в свои руки бесценное сокровище — и не смог отличить настоящее от подделки богов. — Почему он вообще меня встретил? — шепчет Елена. — А ты не знаешь? — удивляется Гермес. — Расскажи. Елена проходит в галерею, садится и смотрит на пески за окном. Медовое, белое, серое. Маленькие люди ходят туда-сюда и не знают, что теперь в их стране заточена спартанская царица. *** Фетида никогда не любила Пелея. Отец, Нерей, всегда говорил ей, что мужа не обязательно любить, главное — уважать. Мать, Дорида, говорила, что уважать мужчин не за что, но важно понимать, что она никогда не станет свободной от брака. Так уж повелось — коли стала женой, это нужно принять. Нужно полюбить свою жизнь. Своих детей. Дорида любила всех своих дочерей-нереид, заплетала их в косы жемчуг, целовала в кудрявые макушки, рассказывала сказки о далеких землях, где жили прекрасные, смелые юноши и девушки. Фетида думала, что если муж будет таким же замечательным, как герои сказок матери, то она сможет его полюбить. — Тебе не нужно любить смертных, — смеялась мать. — Ты станешь женой Зевса. И тогда Фетида думала, что ее дочь или сын станут героями новых сказок — о прекрасных путешествиях, борьбе с Титанами, — спасающими жизни. Но она не стала женой Зевса. Египетский царь предсказал ему, что ее сын должен был стать сильнее отца. Конечно, Зевс не мог позволить такому случиться — Фетида знала, что он столько боролся с Титанами, а потому не мог отдать трон кому-то еще. Может быть, это было правильно — кто знает, какая бы смута началась на Олимпе, если бы родился бог, способный тягаться в могуществе с Зевсом? — Такой бог есть, — шептала ей на ухо сестрица Галатея. — Точнее, богиня. Один речной бог рассказал мне, что царица загробного мира так сильна, что могла бы победить Зевса. Только ей это не нужно — поэтому он до сих пор сидит на троне. — Ты чего! — Фетида смеялась. — Говори такое тише. Лишь бы мама не услышала! Но была ли царица Аида сильнее Зевса или не была — какая разница? Ведь Зевс боялся, что ее сын сможет его превзойти. Фетида считала это трусостью — бояться еще нерожденного мальчика, — но кто бы ее стал слушать. — Зевс отдаст тебя в жены Пелею, — сказала ей мать, когда однажды плела ей косы. — Кто этот Пелей? — Эгинский царь. Прекрасны морские чертоги — можно жить в них вечно, не зная забот. Можно кататься на коньках, можно играть с рыбами, можно плести венки из водорослей, можно украшать наряды ракушками и блестящими камешками, можно жмуриться от солнышка, бьющего в глаза, можно заплывать в самые дальние и глубокие пещеры. Ужасны людские города. Пелей схватил ее, когда Фетида поднялась наверх, чтобы собрать с песка отшлифованные приливом камни. Прижал руки к песку, надавил коленом на живот. Она превратилась в воду и попыталась стечь по гладкому песку — но Пелей закупорил ее в кувшин. Она разбила его, упала на осколки, взметнулась к небу огнем — но Пелей плеснул на него воды. Она обратилась львом и раскрыла пасть, но Пелей связал ее лапы, она обратилась змеей и обвила его руки, но он ударил ее о землю. — Ты обещана мне в жены, — тихо, спокойно сказал он, пока она лежала, отвернув лицо к песку, роняя на него слезы, которые превращались в мелкий, хрупкий жемчуг. Когда берешь то, что тебе не принадлежало — сами Мойры наказывают тебя. На их свадьбу пришли и люди, и боги. Афродита, Гера, Гефест и даже Зевс. Чертоги кентавра Хирона, где шло празднование, завалили подарками. Мечи, фиалы, даже крылья Арки — их подарил сам Зевс, будто насмехаясь, говоря, что никуда улететь на них Фетида не может. — А ты знаешь, что это Хирон рассказал Пелею, как покорить тебя? — спросила Афродита, и глаза ее грозно сверкнули. Фетида робко покачала головой. Она не знала. Она не хотела об этом думать. — Ну же, не плачь, — Афродита вытерла ее слезы своей рукой. — Я думала, все будет не так. — А как ты думала? — Что он будет меня любить. Что... — Фетида закусила губу, чтобы не заплакать в голос. — Что это будет мой выбор. — Так бывает только в сказках. А женщины, наслушавшись их, верят, что можно встретить похожее в жизни. — Разве так не бывает совсем? Афродита пожала плечами. — Иногда бывает. Но проще подходить ко всему, ничего не ожидая — не так будет обидно разочаровываться. — Я бы хотела, чтобы хоть у кого-то так было. — Будет совсем скоро, — Афродита вдруг озорно улыбнулась. — Скоро случится кое-что очень важное. Я думаю, ты узнаешь об этом. И кое-что важное случилось. Когда Эрида только пришла на празднование, Фетида думала, что со всем можно разобраться, что проблему можно решить. Когда через восемнадцать лет она узнала, что Ахилл отправится на войну за похищенную спартанскую царицу, то поняла, что проблему решить невозможно. — Она пообещала Парису самую прекрасную из женщин, если он выберет ее, — рассказала Фетиде Галатея. Они сидели вместе на берегу моря и смотрели на закат. — Афродита и говорила, что случится что-то интересное, — хмыкнула Фетида. Говорить ей было сложно — она плакала последние часы, и теперь голос хрипел, так, как в последний раз хрипел, когда она кричала, пытаясь сбежать от Пелея. И он, и его сын — одна сплошная незаживающая рана. Фетида любила Ахилла. Он рос смешным, добрым мальчиком. Ввязывался в драки, играл с детишками во дворце, у него были мягкие золотые кудри — как у отца, — и голубые, цвета воды в пруду, глаза — тоже как у отца. От Фетиды ему достался нос — упрямый, придававший ему чуть высокомерный вид. И улыбка — Фетиде хотелось думать, что улыбка тоже от нее, потому что она бы не вынесла, если бы он улыбался как Пелей. Ахилл рассказывал ей о том, как он кормил собачек, как они с его другом Патроклом искали на небе созвездия, как папа учил его драться на мечах. Сначала Фетида старалась приходить к нему каждую неделю — он сидел у нее на коленях, дергал за косы, смеялся. Потом, когда научился говорить, замечал, что у нее очень холодные руки. А потом Фетида перестала навещать его часто. Раз в месяц. Раз в полгода. Если бы она знала раньше, что Ахилл умрет так рано, может быть, постаралась забыть его насовсем. — Я знаю предсказание, — тихо сказала Фетида. — О чем оно? — Галатея нахмурилась. — Ахилл умрет молодым и покрытым славой, либо старым, но всеми забытым. — Ты думаешь, он согласится выбрать второе? Фетида покачала головой. Ахилл был так похожим на отца — и характером тоже. Гордый, непреклонный, желающий, чтобы его все любили. Чтобы все знали, как он велик. Он бы не удовольствовался меньшим. — Он захочет умереть. *** — Значит, Парис приехал в Спарту, потому что меня пообещала отдать ему Афродита? — Елена хмурится. — Она захотела получить звание прекраснейшей, — согласился Гермес. — Эрида отдала им яблоко, и богини не смогли решить, кто из них его достойна. И решили предложить рассудить ему. — Ахилл тоже отправится под Илион? — Как и все герои. — И он там погибнет? — Я думаю, что да. Елена прикрывает глаза. Те болят из-за жары и песка, которым наполнен даже воздух, которым она дышит. — Мне ее жаль. Фетиду. — А Ахилла? — Он сам выбрал умереть. Гермес озорно смеется. — Как интересно! — Я надеюсь, что Одиссей сможет вернуться. — Хочешь узнать, будет ли это так? Елена качает головой. — Нет. Про него я знать не хочу. Я верю, что Одиссей сможет справиться со всем этим. Ради Пенелопы. Все же, — Елена замолкает. — Они и есть то чудо, про которое говорила Афродита. Я верю, что он ее любит. — Значит, ты ставишь на него? — интересуется Гермес. — Я... — Елена спотыкается на полуслове. — Ты сказал, что Зевсу сделал предсказание египетский царь? Как его звали? — Протей. *** — Скоро начнется Троянская война, — говорит Персефона. Они сидят на скале и смотрят на дороги внизу — по тем медленно идут души. Гюрай сложно на них смотреть — в душе возникает тоскливое, тяжелое ощущение. Будто ей тоже нужно быть там. Будто ей тоже пора умереть до конца. — Мойры сказали, что ничего нельзя было изменить со свадьбы Фетиды, — отзывается Геката. — Одна боль порождает другую. — Мне так ее жаль. Она этого не заслужила. — Но она все равно любит своего сына. — Который умрет на этой войне. Гюрай только крутит головой, едва успевая следить за разговором. Что за Фетида? Кто должен умереть? Персефона это замечает и мягко улыбается. — Сын Фетиды — Ахилл. Он умрет на начавшейся войне. Мы знаем это. — Потому что такая у него судьба, — кивает Геката. — Сейчас он еще жив, но уже и мертв. Если постараться, то ты сможешь найти его в Аиде. Здесь в каждой секунде все существующее время, понимаешь? Гюрай качает головой. Как же это можно понять? Что человек и жив, и мертв одновременно? — Смотри, — терпеливо начинает Персефона. — Ты ведь родилась в двадцатом веке, верно? А Ахилл на тридцать веков раньше. Но и ты, и он в итоге окажетесь здесь, в Аиде. Здесь каждый день — это все дни, каждый прожитый миром век, каждое прожитой тысячелетие. — Не переживай, ты еще поймешь, — мягко кивает Геката. — Сначала может показаться, что это так сложно, но потом ты будешь думать, что нет ничего более естественного. Гюрай задумчиво кивает. Хорошо. Может быть, это можно понять. Персефона ласково смеется. — Мы совсем тебя замучили, да? — Лучше объяснить сразу, — замечает Геката. Она разглаживает складки платья, выпрямляет спину. Строгая, собранная, серьезная — такая не похожая на нежную, вечно радостную Перефону. Гюрай машет руками, пытаясь показать, что ничего страшного, ей интересно слушать. Ей и правда интересно — кажется, будто сказки, которые ей давным-давно рассказывала перед сном мама, ожили. Она не помнила имен, но знала, что в них тоже были миры мертвых, герои и героини, прекрасные и сложные путешествия. Она бы хотела сказать об этом Персефоне — только не могла. Она ведь даже писать не умела, а потом оставалось только кивать и качать головой. Это злило — неужели она даже после смерти не может сказать о себе, что ее волнует? — Хочешь, я покажу тебе другие места здесь? — предлагает Персефона. Гюрай уже знает и видит, что она тут — самая главная. Царица. Ее боятся и уважают души, ей кланяется перевозчик на реке Харон, ее не может ослушаться Геката. Сам Аид повинуется ей — и склоняет голову скалами, расступается вперед дорогами. Но сама Гюрай не боится ее. Разве можно опасаться ту, которая так мягко улыбается? Ту, которая весело, совсем по-девичьи смеется? У которой глаза так ярко сверкают? Гюрай кивает. Да, она хочет, чтобы Персефона показала ей другие места. — Идем, — Персефона берет ее за руку и тянет за собой. — Хочешь узнать, как я тут оказалась? Меня выдали замуж — глава всех богов, Зевс, отдал меня моему мужу, Аиду. Он похитил меня и взял клятву, что я должна буду проводить в его чертогах по половине года. Гюрай испуганно сжимает ее руку. — Не бойся, — мягко отвечает Персефона. — Геката останется с тобой, а я уйду и вернусь, в этом нет ничего страшного. Я не могу оставаться здесь навсегда, иначе моя мама... — она неловко смеется. — Она сложная женщина, понимаешь? И считает, что все должно идти по ее указаниям. Если я не буду возвращаться к ней, она может уничтожить мир. Гюрай недоверчиво хмурится. — Это правда! — восклицает Персефона. — Она ведь богиня, которая отвечает за плодородие земель. А вот теперь Гюрай верит. Да, если урожаев не будет, это может привести к чему угодно — кто знает, сколько людей погибнет. Они продолжают идти вперед — меж скал, равнин, по которым потерянно бродят духи. Интересно, а живые раньше сюда спускались? — Спускались, — кивает Персефона. Кажется, она правда умеет понимать мысли Гюрай — или просто так хорошо их угадывает. — Орфей, чтобы вернуть свою жену. Одиссей. Точнее, он еще только спустится, но ты же помнишь — все происходит всегда. Он спустится и уже спускался. И даже спускается прямо сейчас. Небо в Аиде темное и низкое — как бывает перед грозой на закате. Фиолетовые облака, которые нависают над скалами, насаживаясь на них, мягкий, едва ощутимый свет откуда-то сверху. А здесь ведь красиво. — Тут есть не только скалы, — мягко замечает Персефона. Она подводит Гюрай к лестнице, и они начинают спускаться ниже — кругами, в самую темноту, по которой тоже бродят призраки. Наверное, будь Гюрай жива, она бы испугалась, но теперь — разве ей есть, чего бояться? Она ступает аккуратно, но уверенно, надеясь, что Персефону это впечатлит — и она увидит, что Гюрай смелая, что ей можно доверять. — Эти лестницы ведут в самые разные места, — начинает Персефона. — Дворцы, поля, даже города. Во всех них есть мертвые — у каждого свой мир, все умирают по-разному. Гюрай кивает. Интересно, а если бы она умерла, то каким был бы Аид для нее? — Городом, — отвечает Персефона. — Тебе нравится его шум и суета. Мои города не такие, но и загробная жизнь не похожа на настоящую. Но тебе бы понравилось — ходить меж домов, видеть других призраков. Гюрай в этом сомневается. Как может понравиться такое безмолвное место? А потом она вдруг думает — так ведь и она сама давно уже не произнесла ни слова. Может быть, Персефона права, и ей бы понравилось. — Ты была бы уже мертва, и тебе было бы... — Персефона заминается. — Все равно. Гюрай медленно кивает. Наверное, она права — ведь все души, которые она видела для этого, не пытались высказать недовольство, не радовались, не грустили. Просто ходили, останавливались, снова начинали путь. Так, будто теперь у них не было иной цели. — Я хочу познакомить вас, — вдруг говорит Персефона. — Конечно, ты уже знакома с Аидом, и дальше, когда ты захочешь сама походить по лестнице, ты сможешь увидеть еще больше, но я думаю, ты бы захотела с ним поговорить. И тянет Гюрай за руку вперед. Аида они встречают на одном из поворотом лестницы — тот сидит, свесив ноги куда-то в пустоту. Он кажется совсем юным — может быть, чуть старше самой Гюрай. Персефона подбегает к нему, обнимает со спины, смеется. Снова смеется — Гюрай давно заметила, что Персефона словно... освещает все вокруг. Словно это она — жизнь и свет, та, благодаря кому Аид еще существует. Аид поворачивает к ней и слабо улыбается в ответ. Он очень красив — правильные черты лица, мягкие темные волосы, заплетенные в небрежную косу и заколотые лентой, будто бы плела когда-то сама Персефона, глаза только темные-темные, как и все, что Гюрай окружает. Она напоминает себе — это правда так. Ведь Аид и есть все, что ее сейчас окружает. — Она чудесная, — соглашается Аид каким-то словам Персефоны. — А я говорила! — та приподнимается на носочки и сжимает ладонь Аида в своих руках. Гюрай прикрывает глаза. Оказывается, это больно — видеть, как кого-то так сильно любят, когда сама она такой любви не получила. И не получит. — Тебя зовут Гюрай, верно? — Аид переводит взгляд на нее. Гюрай кивает. — Очень рад тебя увидеть. Персефона говорила о тебе. «И я тебя слышал» — это Аид не говорит вслух, но почему-то Гюрай кажется, что эти слова звенят в воздухе вокруг нее. Будто она просто должна это знать. Аид сливается с темнотой вокруг него — пока Персефона не берет его за руку, Гюрай даже не может точно сказать, есть ли у него руки. Пока не тянет за собой вперед — Гюрай не может быть уверена, что у него есть ноги. Будто не будь Персефоны — и от Аида бы остался этот едва слышимый шепот да черный туман, окутывающий лестницы и скалы. — Мы думаем, что Гюрай стоит пока остаться здесь. — Она и не сможет уйти, — кивает Аид. — Думаю, вы ей об этом уже сказали. Гюрай медленно кивает. — Не нужно переживать, — просит Аид. — Я уверен, что Персефона найдет, чем тебя занять. — Будет учить Цербера не грызть камни и чужую обувь, — мстительно отзывается Персефона. — У него от этого портятся зубы. — А у душ — настроение, — соглашается Аид, и Гюрай робко улыбается их шуткам. — Я вас немного провожу, пойдемте. Он берет Персефону под руку и тянет вперед. Интересно, Персефона говорила, что Аид ее похитил, и замуж ее отдали без ее воли — но любит ли она его теперь? Гюрай идет за ними, теперь стараясь следить за тем, куда ступает, внимательнее, потому что чем лестница ниже, тем становится темнее — будто они спускаются к самому нутру Аида. В какой момент тот пропадает, Гюрай заметить не успевает — только поднимает голову и видит, как Персефона стоит одна, сжимая в руках подол платья. — Я его люблю, — говорит она. — Но это... немного сложно. Рассказать? Гюрай кивает. — Мне нравится быть царицей Аида, — начинает Персефона. — Мне нравится ходить по самым разным местам здесь. Мне нравится разговаривать с Аидом. Нравится, когда он носит меня на руках, — она улыбается и озорно подмигивает Гюрай. — Я думаю, я его люблю, потому что я счастлива, пока нахожусь здесь. Но любит ли она его? Персефона понимает этот вновь незаданный вопрос. — Я не знаю. Иногда я счастлива, иногда я думаю, что хочу сбежать и больше никогда не возвращаться. Гюрай прекрасно ее понимает. Может быть, такое чувство хоть раз было у каждой женщины. — Мне кажется, что со временем я пойму, — осторожно продолжает Персефона. — Аид знает, что... Мне сложно привыкнуть. Раньше я жила совсем в другом месте. Как и ты, поэтому ты должна понять. Да. Гюрай понимает — потому что тот мир, в котором она жила до того, как стала невестой и оказалась здесь, был совсем другим. — Может быть, я думаю это назло матери, — продолжает Персефона. — Она ненавидит Аида и считает, что наш брак испортил всю мою жизнь. Это Гюрай тоже понимает — конечно, ее мама так про ее брак не говорила, но говорила про многие другие вещи: про любовь Гюрай к езде на лошади, к ярким цветам в платьях, к тому, что Гюра нравилось вплетать ленты в волосы. Она столько раз говорила, что ей это не идет — и не сосчитать. — Она каждый раз начинает мне говорить, что мне нужно уйти, — объясняет Персефона. — И, наверное, даже если бы я сама этого захотела, я бы не стала. Потому что... Я хочу, чтобы это был только мой выбор, понимаешь? Но ведь это был выбор Зевса, а не самой Персефоны? Та только смеется. — Но я сделала его своим. Зевс не способен отобрать у меня мой личный выбор. Он мог отдать меня в жены Аиду, но только я могла решить, хочу ли я остаться здесь. Понимаешь? Пока не очень. Но Гюрай надеется, что со временем она тоже сможет понять.