Глава 8. Фронт сдвинулся на восток

Впервые Елена сбегает из Илиона через месяц после начала войны. Раньше она только выходила на крепостную стену — сначала битвы шли совсем далеко, но постепенно отдельные отряды приходили все ближе. Как первые волны, предсказывающие шторм. Сюда бежали воины, испугавшиеся смерти, а их догоняли и добивали — Елена видела, как те падают на землю, а песок заливает кровь.  Сначала ей было страшно, потом она привыкла и начала смотреть внимательнее — запоминать удары, то, как воины уклонялись от мечей. Внутри все сковывала тревога, ее начинало тошнить — таким сильным было ощущение ужаса от того, сколько людей умирает у нее на глазах.  Но она не могла отвернуться. Она была обязана смотреть, потому что знала, что она в этом виновата.  Сначала Елена задумалась — так ли это? Ведь сбежала та, другая Елена. Но, по большому счету, разницы не было — ведь сейчас в Илионе жила она сама, а значит, это за нее боролись все эти люди.  Но как же глупо было то, что они сражались за нее, хотя она даже не была настоящей Еленой! И, когда война закончится, она, скорее всего, просто исчезнет. Елена не была уверена, говорил ли об этом Гермес, но это казалось правильным — ведь ее создали только для того, чтобы она заменила здесь настоящую Елену, а, когда будет не нужна, ее... уничтожат?  Интересно, сможет ли она попасть в загробный мир — она ведь не была живым человеком, а значит, едва ли имела это право. Хотя, конечно, сильно этого хотелось — почему-то казалось важным найти там все души, увидеть их еще раз, узнать, все ли у них теперь спокойно.  В это же время Елена впервые увидела Ахилла — он несся впереди войска, алый длинный плащ развевался за его спиной. Он был обычным человеком, но казался выше и крепче остальных — догонял врагов за пару мгновений, его меч рубил головы, а копье не знало промаха. За ним Елена следила внимательнее всего.  Хотелось знать, появился ли хоть один воин, способный ему противостоять? Выходило, что пока нет.  Елена думала, что это может сделать Гектор — тоже крепкий, высокий, хороший воин, но Гектора она видела редко, и с Ахиллом тот пока не сражался. Может быть, ждал другого повода — великого, серьезного, чтобы разом показать всем, чего тот достоин.  Иногда Кассандра ходила с ней, но, казалось, ей это нравилось не особо — она отводила взгляд, хмурилась, быстро убегала. Потом, когда они разговаривали об этом, Кассандра говорила, что иногда видит будущие смерти этих людей, и ей так страшно долго на них глядеть.  — Понимаешь, как это ужасно? — шептала она, глядя на Елену полными слез глазами. — Видеть этих людей каждый день во дворце, а потом осознавать, что знаю — через несколько дней его голову пронзит копье.  — Мне так жаль, — отвечала Елена и обнимала ее.  И шла потом на стену в одиночку — щурилась, всматриваясь в даль, пытаясь угадать, кто побеждает на этот раз.  Через месяц она не выдержала и выбежала за ворота. Тогда стояла ночь и никто не заметил ее, закутавшуюся в длинный темный плащ. Она сначала бежала, и песок скрывал ее шаги, а потом, приблизившись к лагерю эллинов, начала идти медленнее. На песке проступали кровавые следы, и она старалась их обходить.  Около некоторых палаток еще затихали разговоры, но лагерь все же спал, утомленный после еще одного дня битвы. За месяц эллины продвинулись совсем немного, до стен Илиона оставалось еще так много. Раздражение ощущалось даже в воздухе — эти люди ожидавшие легкой победы, злились.  Но Елена помнила, что сказала Кассандра — пройдет еще десять лет. Раньше эта цифра казалась ей сказочной, невозможной, а сейчас приводила в ужас. Целых десять лет люди будут умирать в битвах.  Будут надеяться, что однажды удача окажется на их стороне.  Может быть, хорошо, что здесь нет настоящей Елены — это должно быть так тяжело, понимать, что эти люди приплыли сюда из-за нее и умирают тоже из-за нее.  Она вытирает слезы и проходит дальше. Елена не знает, что именно ищет — может быть, она просто хочет услышать голоса, понять, что думают люди, о чем они говорят. Чтобы они перестали быть маленькими фигурками далеко внизу — может быть, так Елена сможет лучше их понять.  И спасти Илион.  — Видел, как сражается этот мальчишка? — слышит она, когда проходит рядом с одной из палаток.  — Пелид?* [*] Ахилл. Пелид — буквально означает «сын Пелея» — Наглый птенец.  — Но дерется хорошо, будто сама земля под ним оживает.  — Не дорос еще, чтобы так вперед лезть.  — Ты просто завидуешь! — смеётся второй. — А Пелид принесет нам победу.  Елена знает, что Ахилл сильнейший воин, сын богини, сам почти бог. Когда она впервые увидела его со стены, то пришла в ужас — она так надеялась, что он не покажется здесь. Но это была глупая надежда — конечно, разве корабли могли отплыть без такого человека? В Илионе нет сыновей богов, способных с ним потягаться, только Гектор, но он рожден обычной женщиной и уязвим.  Говорящие настороженно притихают, будто слышал, как колотится сердце Елены. Она делает несколько шагов назад.  Чуть не наступает на валяющийся шлем, царапает об него лодыжку, замирает на мгновение. Они не могут знать, что она здесь. Ее никто не видел — ни один дозорный, ее никто не слышал, потому что никто и не ждал, что в лагерь новую придет девушка.  И никто не ждал, что она может решить помочь Илиону. Эта мысль возникает в голове сначала неуверенно, а потом укрепляется — как нарастет смех в другой палатке. Елена не слышит, что там обсуждают, но эти люди веселятся. А она только хмурится и все обдумывает новую идею, которая кажется до того простой, что даже удивительно, что она не пришла ей в голову раньше.  Она же тоже дочь бога.  Кассандра много раз говорила, что война будет длиться десять лет, неужели за это время она не научится драться?  И тогда сможет побороться с Ахиллом — и кажется почему-то, что победить его наиболее важно. Есть умрет Ахилл — остальные не смогут выстоять, совершенно точно не смогут. Или, может быть, ей даже не придется его убивать, просто показать, что она сильнее.  А она может стать сильнее. Пока Елена бежит обратно, она все крутит эти мысли в голове.  Она же обещала Кассандре спасти Илион? Теперь она знает, как именно.  Но самой Кассандре Елена об этом не говорит: та точно испугается, начнет отговаривать, обещать, что они придумают что-то другое. Елена рассказывает ей только о своей вылазке.  Они сидят рядом на кровати, соприкасаясь коленями, Елена водит пальцами по руке Кассандры и легко, будто невзначай, говорит: — А я была в эллинском лагере.  Кассандра смотрит на нее с ужасом.  — Ты хоть знаешь, как это опасно!  И сжимает руки в кулаки. Елена гладит их еще раз и мягко улыбается.  — Это было не страшно. И я аккуратно.  — Елена!  Елена смеётся и целует ее.  — Все уже хорошо.  Кассандра вздыхает и утыкается лбом ей в плечо.  — Пообещай, что не будешь делать ничего безрассудного.  — Когда это я такое делала? — возмущается Елена.  — Когда сбежала из Спарты? — в голосе Кассандры слышится шуточный вопрос, но Елену он пугает. Ведь из Спарты сбежала не она, а та, другая.  Другая могла быть какой угодно: отчаянной, безответственной, глупой или умной, но она не была ей. Или Елена не права, и они обе одинаковые? Снова тот же вопрос — он возникает в голове каждый день, мучает ее, тревожит, а ответ она найти не может.  И ответить никто другой ей на него тоже не может, ведь никто не знал ее по-настоящему хорошо. Интересно, поняла бы Кассандра, если бы увидела ту, вторую?  Почему-то отчаянно хочется, чтобы поняла, но Елена никак не может этого проверить.  — Но тогда бы мы не встретились, — легкомысленно отзывается она, обнимает Кассандру за талию, ложится на кровать.  Она целует Кассандру, гладит ее по спине и плечам, утыкается носом в ее ключицы, а сама все думает — хватит ли у нее смелости сделать все, что запланировала?  Будь ее воля — забрала бы Кассандру и уехала как можно дальше, только та никогда на такое не согласится.  Она будет защищать свой дом до последнего, и тогда Елене нужно научиться защищать Кассандру. Раньше идея спасти город казалась ей бунтарской, попыткой доказать Кассандре, что она тоже что-то может, но теперь появилась и другая причина — она должна спасти этот город, потому что не хочет, чтобы его царевна страдала.  Поэтому на следующий день Елена идет к Гектору.  Они ни разу не разговаривали — Елена знала, что Гектор не может простить ей то, что из-за нее началась война, злился на Париса за его легкомысленный поступок. Она бы и не попыталась его переубедить, если бы не знала, что он единственный, кто может научить ее драться.  Гектор ее пугал и сам весь состоял из острых граней — скулы, нос, брови. Казалось, что он сам — меч, готовый сразить любого. Но теперь Елена готова с ним поговорить. Она напоминает себе, что это все — ради Кассандры.  А значит, нельзя отступать.  Елена подходит к его покоям, несколько минут нервно мнется у входа, а потом отбегает дальше. Сердце колотится — а ведь даже сбегать в эллинский лагерь было не так страшно. Елена решает поймать его в коридоре, и еще через пару дней ей это удается.  Она выбегает наперерез Гектору, который возвращается в свои комнату, упирает руки в бока.  — Тебе что-то нужно? — сухо спрашивает Гектор, и она кивает. Можно, конечно, начать издалека, объяснить, почему она вообще это все придумала, но кажется почему-то, что Гектор даже не станет слушать.  Поэтому Елена просто говорит: — Я хочу научиться сражаться. Кажется, Гектор даже немного удивляется — чуть приподнимает брови, глаза его сверкают.  — Зачем?  — Чтобы тоже выйти на поле боя.  Гектор хмыкает. Елена чувствует себя провинившимся перед родителем ребенком, которого вот-вот должны наказать — стыд и тревога растекаются по телу, хочется сделать пару шагов назад, закрыться руками, отвернуться, — но она не позволяет себе этого. Выше поднимает голову, скрещивает руки на груди.  — Глупая и отчаянная.  — Я смогу!  И тогда Гектор соглашается — вероятно, больше из желания посмотреть, как она сдастся. *** Лотарь уезжает на фронт через два месяца после свадьбы. Йетер принимает это безропотно, так и не научившись с ним спорить. Кто она такая, чтобы пытаться ему противостоять?  Его жена. Но в стране Йетер жена была годна лишь на рождение детей, и единственное, что ей остаётся — надеяться, что она вскоре узнает о своей беременности.  Ее никто об этом не спрашивает, и это пугает Йетер больше всего — неужели они не верят, что она вообще сможет родить ребенка? А если Лотарь захочет с ней развестись?  Наверняка это будет сложно, но Йетер кажется, что в Германии есть возможности для развода — особенно, если жена не может родить сына.  Она старательно учит язык и пытается запомнить, как можно объяснить фрау Дельвиг, почему ребенка до сих пор нет. Это кажется ей очень важным, ведь иначе, если Лотарь уедет, она останется одна с этой строгой, неприветливой женщиной.  Герда, кажется, совершенно не понимает ее тревог. Она все такая же радостная, взволнованная, много болтает обо всем на свете, особенно о своей близкой подруге, Кларе, с красивой фамилий Кëниг, что, как уже знала Йетер, означало «король». С Кларой она уже была знакома — по рассказам Герды выходило, что та «самая добрая и умная», а дальше начинались бессодержательные восторги, и Йетер ждала кого-то, похожего на саму Герду — шумную хохотушку, но Клара оказалась довольно закрытой и тихой.  Только смотрела очень чутко и внимательно, отвечала вдумчиво, улыбалась редко, но ласково. Наверное, именно так должны были выглядеть принцессы в сказках Гюрай — высокие, стройные, с тонкими чертами лица, светло-карими глазами, на свету казавшимися медовыми. Свои густые каштановые, в горький дубовый, волосы Клара заплетала в косу, а носила закрытые платья с идеально выглаженными воротничками.  И Йетер испугалась — а если та окажется похожей на фрау Дельвиг?  Но ее опасениям не суждено было сбыться, и с Кларой они подружились, а потом часто стали гулять вместе.  И именно ей Йетер решила рассказать свои тревоги первой — почему-то казалось, что Клара точно поймет.  — Я не могу родить Лотарю сына, — тихо сказала она однажды, когда они сидели в библиотеке в доме Клары и пили чай.  Дом Клары тоже казался вышедшим из сказок: двухэтажный, из красноватого кирпича, с двухскатной крышей. Комнаты были маленькими, в нежно-розовых тонах. Так обставить дом захотела мать Клары — с ней Йетер пока ни разу не встречалась, зато видела ее отца, такого же строгого, спокойного человека, как и сама Клара. Удивительно, что он соглашался жить в окружении розового, пить чай из чашек в цветочек, а на стены вешать пейзажи и котов, но это было действительно так.  Сначала Йетер подумала, что он очень слабый человек, раз не может противостоять своей жене, а потом поняла, что ему, кажется, просто было все равно.  И хорошо, что этим Клара в него не пошла — она всегда очень чутко отзывалась на все, и вот сейчас, когда Йетер заговорила про ребенка, нахмурилась сразу.  — Он от тебя этого требует? Йетер покачала головой.  — Так а чего ты тогда переживаешь? — Клара улыбнулась мягко и ласково: так, как кажется, умела только она.  — Потому что я же его жена, — Йетер беспомощно разгладила юбку на коленях. Немецкий фасон казался ей очень неудобным — такие юбки постоянно задирались, мялись, и приходилось следить за тем, чтобы они оставались аккуратными весь день.  — Знаешь, — Клара замялась, подбирая слова. — Думаю, что сейчас многие начнут говорить, что девушкам нужно рожать сыновей — раз Германия вступила в войну. Но, пока Лотарь не думает об этом, тебе тоже не нужно.  — Но он же женился на мне, а значит... — беспомощно начинает Йетер.  — Скажи, ты сама хочешь сына? Йетер больше хотела дочь — чтобы тоже читать ей сказки, наряжать, играть так, как привыкли они с сестрой, — но прямо сейчас она не хотела.  Йетер все думала о том, что ребенка, будь то сын или дочь, нужно будет любить, нужно будет отдавать им все свое время, но откуда в ней возьмется любовь, если внутри только ужас от потери сестры и боль от расставания с домом? Она вообще не находила в себе никаких чувств — будто все выжгли, будто это в ее сердце шла война, оставляющая за собой только залитые кровью земли и кости.  Йетер не могла полюбить нового человека, потому что сейчас она не любила никого. Ни Лотаря, который забрал ее в чужую страну и не дал нагореваться о сестре, ни Герду — слишком добрую, слишком простую, слишком веселую, ни их мать — сухую, злую женщину. Ни своих родителей, которые не уберели Гюрай. Даже себя она, кажется, не любила, потому что не могла принять, что она так ненавидит других, не может найти в себе силы стать правильной дочерью и женой, хотя это был ее долг.  — Не нужно плакать, — мягко просит Клара.  Йетер закрывает лицо руками и начинает реветь в голос.  Теперь к этой гамме эмоций добавляется и стыд — за то, что она не смогла сдержать эмоции перед Кларой. Что теперь та подумает? И Клара садится ближе и обнимает ее — Йетер окутывает запах лаванды и чего-то шоколадного. Тоже будто сказка — кажется, Гюрай даже когда-то читала ей такую: про мышей и игрушки и про заколдованного принца*.  [*] На самом деле, героиню «Щелкунчика» зовут Мари, но в мультфильме про Барби она Клара, и это такая шутливая отсылка к дому, где живет Клара в этой истории.  Они сидят так несколько минут — в полной тишине, только Йетер иногда всхлипывает, и тогда Клара обнимает ее крепче.  — Прости, — шепчет Йетер.  — Ты не виновата.  — Я должна была обсудить это с Лотарем.  — Нет! — Клара даже повышает голос. — Не нужно.  Йетер удивляет эта реакция — почему Клара так из-за этого переживает? Разве Лотарь будет действительно сильно злиться? Он казался Йетер мягким и добрым — и, может быть, он бы расстроился, но ругаться бы не стал. Он был так сильно не похож на отца Йетер — и этого было достаточно, чтобы она начала ему доверять.  — Почему? — спрашивает она.  — Не стоит так полагаться на Лотаря, — туманно отвечает Клара. — Я... Не могу рассказать все сама, потому что это секрет Герды, но ты можешь спросить у нее. Одно могу сказать точно — он только кажется таким добрым и внимательным.  Какие глупости! Йетер помнила, как неловко Лотарь улыбался ей в день знакомства, как он мягко целовал ее в щеки, как подхватил однажды на руки — сначала она жутко испугалась, а потом обняла его за шею и рассмеялась.  Он заботился о ней.  Йетер поджимает губы и ничего не отвечает на эти слова. Клара, кажется, понимает, что расстроила ее, поэтому тоже больше ничего про Лотаря не говорит.  — Я просто... — произносит только она, — хочу, чтобы ты поняла, что если ты не хочешь становиться матерью, то можно сделать это и позже.  — А что будут делать мои родители? — с отчаянием спрашивает Йетер. В этот вопрос она вкладывает все — и раздражение из-за слов про Лотаря, и свой страх за дом.  — А ты думаешь, что твой сын сможет вернуться в Турцию?  Йетер не знает — более того, она даже никогда об этом не думала. В Турции это казалось так просто — если у женщины родится сын, он станет защитником. Она даже не думала, что должно пройти какое-то время, что сначала это будет просто маленький ребенок. А помощь родителям нужна прямо сейчас — а потом, как закончится война, станет безопаснее, может быть, они справятся и без сына? — Не знаю, — тихо отвечает она.  — Скорее всего нет. Или точно не сейчас.  А вот эти слова очень разумные, и с ними Йетер вынуждена согласиться.  — А фрау Дельвиг... — Ей все равно.  — Она ненавидит меня. — Она едва ли помнит, что ты живешь в ее доме, — качает головой Клара.  — Что? — эти слова Йетер пугают.  Что значит — не помнит? — После смерти мужа она вообще мало что замечает. Будто живет в своем мире, понимаешь?  — Она не похожа на сошедшую с ума.  Клара пожимает плечами.  — Не похожа. Может быть, она и не сошла, а просто ей правда не интересно, как продолжает жить мир, когда в нем нет этого человека.  — Она так сильно его любила? — Не знаю, мы с Гердой познакомились уже позже, — отвечает Клара. — И я, если честно, никогда у нее об этом не спрашивала.  На этом их разговор заканчивается — посыльный приносит новые газеты, и Клара убегает читать сводки с фронта.  Ей они почему-то очень интересны, хотя Йетер не понимает, как вообще можно их читать. Это же так страшно — понимать, что где-то там погибают люди. Что еще нужно знать, кроме того, как это плохо? А Клара ждет газет каждый день, читает их от первой до последней страницы, даже отмечает что-то на карте. Вот и сейчас — занесла в комнату новую, сдвинула чашки на угол стола. — Ты снова будешь отмечать? Клара кивает.  — Фронт сдвинулся на восток.  Фронт. Сдвинулся. На восток.  Йетер понимает эти слова — Клара часто их употреляла, — но до сих пор они не складываются в единый смысл. Какой фронт? Кто его двигает?  Хорошо или плохо, что на восток? Клара объясняла ей, что планировалось разбить Францию за пару дней, а потом начать войну с Россией, но Франция пока сопротивлялась, началось наступление на Австро-Венгрию, в войну вступила Англия, и боевые действия начали затягиваться*. Йетер кивала, но сама не понимала, что это все значило, а потому отчаянно скучала в такие моменты. Зато Герда вот все понимала и даже иногда начинала что-то объяснять самой Йетер.  [*] Йетер это не особо интересно, поэтому она не вникает в детали, но в будущем это будет описано немного подробнее уже от лица Кары и Герды. Пока суть в том, что Германия планировала напасть на Францию через Польшу и разбить за пару дней, что у нее в целом получилось, но потом свое наступление начала Россия — на Австро-Венгрию, союзницу Германии, и Германии пришлось «переключиться» на помощь ей, что затянуло военные действия во Франции. А Англия вступила в войну под предлогом защиты Польши.  — Хорошо, — кивает Йетер. Что бы это не значило.  После этого она уходит, оставляя Клару с газетой, но та, кажется, даже этого не замечает.