Глава 9. Голос нового бога

Найти Патрокла не получается ни на первый день, ни на второй, ни через месяц. Гюрай уходит все дальше в Аид, теряется и возвращается обратно. Она просто перестает следить за дорогой и позволяет ей увести себя как можно дальше — сначала она трусила, ей казалось, что так она позволит Аиду забрать себя окончательно, но потом решила, что хуже все равно стать не может. И она обещала Ахиллу. В конце концов, это было действительно важно — она не могла ему отказать, понимала, что от этого зависит многое. А сама Гюрай могла и потерпеть — потому что ничего на самом деле страшного с ней не происходило. Она гуляла по полям, спускалась к маленьким ручейкам, взбиралась на скалы, всматривалась в лица проходящих мимо нее душ, но лиц у тех не было. Не было и одежд, и волос — ничего. Они были просто тенями, которые, кажется, не подозревали, где находятся. Мысль о том, что Патрокл стал таким же, приводила в ужас. Его ведь любят, ждут, а что увидит Ахилл, если ей удастся однажды прийти с Патроклом? Она не могла такого позволить, но пока не знала, как пробудить души обратно. Иногда, когда Гюрай забредала совсем далеко, ее находила Персефона — спустя дни и недели, когда Гюрай уже отчаивалась найти выход. Приходила она всегда в самый необходимый момент, словно чувствовала, когда Гюрай еще готова побороться, а когда понимала, что сил больше нет. Персефона приносила с собой ощущение самой жизни. Она была царицей этого места, но не казалась мертвой, нет, напротив, за ней ступала сама жизнь: светлая, полная радости и счастья от самой возможности существовать. Аид это чувствовал и тянулся к ней, как умирающие травы тянутся к воде и солнцу. Тени оборачивались ей вслед, дороги становились ровнее, даже вечно серое небо будто становилось светлее. Гюрай тоже чувствовала это счастье мира от того, что Персефона просто тут есть — оно пронизывало ее насквозь, хотелось улыбаться, хотелось подбежать и обнять ее. Персефона обнимала ее первой — как мать или как старшая сестра. Гладила по волосам и просила быть осторожнее, называла очень смелой. А Гюрай не очень понимала, в чем именно ее смелость — ведь она просто гуляла по Аиду. После этого они долго сидели рядом в полной тишине. В такие моменты Гюрай начинала лучше понимать Персефону. Ее мягкость, внимательность, строгость. Отчаянное одиночество, о котором та никому не говорила. Весь мир тянулся к ней, но дать ничего не мог — потому что он был мертв, а то, что мертво, любить не могло. Когда Персефона возвращалась в мир живых, ведь Аид тосковал по ней — становился тише, печальнее. Засыпал в ожидании своей царицы. И тогда Гюрай особенно отчетливо ощущала важность Персефоны для него, то, что именно благодаря ней Аид мог существовать дальше, но понимала и то, что сам Аид ничего ей не давал, кроме венца царицы. Он мог ее ценить, мог показывать, как она важна для него. Но это никогда не стало бы настоящей любовью. Наверное, поэтому Персефоне так нравилось проводить время с Гюрай. Она, пусть и не была живой, пока и умерла не до конца. Ни живая, но не ставшая частью Аида, небольшая поломка в мире, трещина, которая не вписывалась в него, а от того стала для Персефоны такой ценной. Гюрай проводила с ней время, обнимала ее ответ, болтала с ней и иногда рассказывала о том, чем занималась, когда еще была жива. Но сама Персефона никогда не рассказывала о том, чем занималась, когда покидала Аид. Только однажды она объяснила чуточку больше. Это произошло через несколько лет, после того, как Гюрай оказалась в Аиде. Патрокла так и не получилось найти, и она все реже пыталась встретиться с Ахиллом, чтобы это обсудить, зато все чаще уходила как можно дальше, в попытах найти, становившихся все более отчаянными. Однажды Гюрай спрашивает Персефону: — Если бы ты не стала женой Аида, то кого бы ты полюбила? Персефона отвечает, не раздумывая ни секунды: — Артемиду. Персефона только недавно нашла ее у маленькой безымянной речушки, вяло переползающей с камня на камень, и теперь они сидят рядом с ней. — Кто это? — спрашивает Гюрай. Персефона мягко улыбается. — Богиня охоты. Она... удивительная. Хотя, может быть, мы бы и не узнали друг друга, если бы я не стала женой Аида, так и осталась бы дочерью Деметры, обычной слабой богиней. Разве Персефона была слабой? Гюрай в это решительно не верит — разве может такая сильная, прекрасная женщина быть слабой? — Мне кажется, вы бы все равно встретились, если это ваша судьба, — отвечает Гюрай и берет Персефону за руку. — Едва ли судьба еще в меня верит, — слабо смеется та. В нее верит Гюрай — разве этого не достаточно? Какое дело до судьбы? — Вы видитесь еще? — осторожно спрашивает Гюрай. Персефона сжимает ее руку. — Не стоит обсуждать это здесь. Раньше Гюрай думала, что Персефона счастлива, будучи царицей Аида, но теперь она понимала — что той приходится быть счастливой, потому что она понимает, что другой судьбы у нее уже не будет. Это одновременно так похоже и не похоже на судьбу Ахилла — того, кто отчаянно, день за днем, ждет, пока она найдет для него Патрокла. Такая грустная, глупая история — встретиться лишь для того, чтобы в итоге расстаться навсегда. И другой уже не будет. Это Гюрай злит больше всего. — Как ты думаешь, я просто не могу найти Патрокла, или тот не хочет, чтобы я это делала? — спрашивает Гюрай однажды у Персефоны. Она уже неплохо научилась понимать, как устроен Аид, что нужно делать, чтобы найти в нем душу, как себя здесь нужно вести. Только вот ее знания не помогают найти Патрокла. Все еще. Сколько бы времени не прошло. — Я думаю, он просто этого не хочет, — легко отзывается Персефона. — Все же, понимаешь... — она ненадолго замолкает. — Если он выбрал уйти, то вернуть его не получится, как бы сильно Ахилл этого не хотел. — Ты думаешь, я поступила неправильно, согласившись ему помочь? — Нет, почему. Просто будь осторожнее, — просит Персефона. — Ты можешь отдать поискам Патрокла всю себя, а в итоге не получить ничего. И Ахилл едва ли простит тебе неудачу. А вот об этом Гюрай не думала. Мысль о том, что Ахилл может ей отомстить, пугает. И поэтому она раз за разом уходит все глубже в Аид. В последнее время к ней начинает присоединяться Геката — кажется, больше из опасений, что Гюрай все же потеряется навсегда. Может быть, Персефона устала ее искать, поэтому попросила Гекату сопровождать. В такие дни Геката следует за Гюрай молча — и сама становится похожей на тень. Выносить это оказывается очень тяжело — потому что их и так окружает сплошная, густая тишина, так зачем же укреплять ее? И Гюрай решается задать вопрос, который давно ее тревожил: — А ты оказалась в Аиде по своей воле? — Я всегда была с ним связана, — отзывается Геката. — Это не ответ. — Я не помню своего рождения, — поясняет та. — Только знаю, что всегда была здесь. Или могла уходить, но возвращалась. Персефона дочь богини земли, она родилась на Олимпе, но я не такая. Я.... Думаю, я была создана, чтобы служить Мойрам и Аиду. — Кто такие мойры? — Разве Персефона тебе никогда не рассказывала? Это богини судьбы. Гюрай неловко, чуть нервно улыбается. — Богини судьбы? Разве они правда существуют? — Конечно. — Ты их видела? — Да. Гюрай замирает и оборачивается к Гекате. — Тогда мы можем просто найти их, — решает вдруг она. И смотрит на Гекату, будто надеясь, что ее облик придаст ей уверенности: чуть нахмуренные брови, растрепавшиеся от ползанья по скалам волосы, лямка платья сползла, обнажив плечо. Геката всегда удивляла Гюрай сильнее Персефоны — ту можно было понять, прекрасно было известно, кто она такая и чем занимается в Аиде, — но Геката казалась загадкой. Удивительная богиня — тихая, внимательная, строгая, приходящая и уходящая. Персефону Аид и населяющие его души любили, Гекату боялись. Гюрай — нет, но она могла понять их чувства. Геката была прекрасна и ужасна, и, наверное, именно такой могла бы быть смерть, та, кто отнимает души. Впрочем, если бы она пришла за душой Гюрай, та бы согласилась, не раздумывая, и пошла бы за ней куда угодно. — Мойр? — удивляется Геката. — Да! И попросить... — Гюрай замолкает на мгновение. — Заставить их изменить судьбы. — Твою? — Что? Нет, конечно. Персефоны... Или Ахилла и Патрокла, чтобы они смогли остаться вместе. — Мойры никогда на это не согласятся. — Почему? — Потому что судьбу не изменить. — Ты пробовала? — Геката качает головой. — Вот видишь! — Дорогая... — начинает Геката, но Гюрай нетерпеливо приподнимается на носочках и качает головой. — Надо хотя бы попробовать. — Они тебя накажут! — Ну и что? Я же все равно мертва. — Это не самое страшное. — Почему тебя это так волнует? Я же просто одна из душ, что такого важного в этом? — Гюрай непонимающе качает головой. Геката всплескивает руками. — Потому что ты важна для меня! Я не хочу, чтобы мойры наказали тебя. — Важна? — Гюрай хмурится. Что это вообще значит — важна? Она была важна матери и отцу — как те много раз говорили, но важна она была потому, что должна была родить им сына. Наверное, для сестры тоже — но потому что играла с ней. Потому что должна была стать женой и спасти от этой участи саму Йетер. Наверное, она была важна для Ахилла — потому что могла помочь ему найти Патрокла. Но разве могла она быть важной для Гекаты? Та ведь была богиней — что Гюрай могла ей предложить. — Тебе что-то от меня нужно? — удивляется Гюрай. — Если так, то скажи, конечно, сначала я сделаю все для тебя, а потом уже пойду искать... Договорить она не успевает, потому что Геката наклоняется и целует ее. *** — Ты должен рассказать мне про нового бога, — требует Елена у Протея. Она ловит его у входа в тронный зал — хватает за руку, тянет за собой. Наверняка она соберет все возможные ненавидящие взгляды, но какое ей до этого дело? Пусть ненавидят ее, сколько угодно. Важна только она сама. А ее в этот момент интересует только новый бог. — Что? — Протей недоверчиво качает головой. — Зачем тебе... — Хавра рассказал мне, что для тебя это особенно важно. Протей совершенно нецарственно закатывает глаза. — Настырная девочонка! — Дурак! — Занималась бы выращиванием цветов! — Сам бы и выращивал! Наверное, со стороны это выглядит очень угрожающе — как они шипят друг на друга, подобно двум змеям, но Елене хочется только смеяться. Какой же Протей глупый! И даром, что ему, наверное, под сотню лет. — Я, как видишь, немного занят! — Так сделай меня царицей, я справлюсь точно лучше! — Тише, а то слуги решат, что вы друг друга проклинаете, — к ним со спины подходит сам Хавра, и они вздрагивают от неожиданности. Протей моментально переключает свой гнев на него. — Предатель! — Почему? — искренне изумляется Хавра. — Все выболтал! — Между прочим, я первая пришла спрашивать, — обиженно отзывается Елена. — Так что он ничего мне не выбалтывал. — Это правда, — проникновенно кивает Хавра. — А откуда ты тогда знаешь? — хмурится Протей. Вот ведь! Глупый царь — чтоб ему пусто было. Нет бы, чтобы отвечать на вопросы, так может только придираться. — Не расскажу. — Тогда и я не расскажу. — Тебе точно не три года? — Елена всплескивает руками. — Мне больше ста. — Первые сто лет в жизни мужчины самые сложные, — патетично заключает она под сдавленные смешки Хавры, которые тот безуспешно маскирует под кашель. Протей бросает на него недовольный взгляд. — Так что, будешь рассказывать? — Мне это нашептал один бог. Протей недоверчиво качает головой. — Невозможно? — Почему? Неужели это великая привилегия одних мужчин? Хавра глубокомысленно поджимает губы. — Ну вообще, обычно женщин, способных говорить с богами, считают сумасшедшими, и им все равно нужно толкователи, чтобы понять, что они хотели сказать... Елена от души наступает ему на ногу: выходит больно, потому что она в сандалиях на высокой подошве — подготовилась к разговору с Протеем, — а Хавра босиком. — Ну так вот и растолкуй этому дураку, что я могу помочь. — Скачала скажи, что за бог. — Гермес. — А зачем ему... — Это уже второй вопрос! В условиях этого не было. Протей страдальчески смотрит на Хавру, тот разводит руками. — А вы не переглядывайтесь, — хмуро просит Елена. — Я слушаю твою историю. — Тогда не здесь, — Протей разворачивается и идет к своим покоям. — Слишком много желающих тоже приобщиться к тайне. — Согласна, это должна услышать только я, а они пусть тоже страдают. — Начинаю понимать, почему Парис решил тебя тут оставить. А вот это уже неприятно. Елена зло щурится, но пока решает не спорить. Она запомнит, и потом Протей услышит все, что она об этом думает. Пусть ему не кажется, что она глупая девчонка, с которой можно только шуточно спорить. Ему вернется каждое оскорбление, но потом. В покоях Протей сажает их на кресла. — Это настолько печальный рассказ? — смеется Елена. — Не груби. Я тут пытаюсь сосредоточиться, — просит Протей. Елена морщит нос. Вот ведь, и поворчать нельзя. А ведь наверняка история будет на два слова, из которых она не узнает ничего полезного. — Его зовут Дионис, и идет он с востока. Ну хорошо, слов не два, а чуть больше, она его явно недооценила. — И все? Протей задумчиво закусывает губу. — Это очень опасное божество. — Ты знаешь, почему? — спрашивает Хавра. Он, кажется, действительно настроен серьезно. — Не уверен, — качает головой Протей. — Мне кажется, многие люди умрут из-за него. — Но он же не бог войны? — Я думаю, что он даже не останется в Египте. — Тогда почему ты так волнуешься? — не понимает Хавра. Протей-то волнуется? Елена это не замечает: злится — да, ворчит больше обычного — да, хотя Протей ворчит всегда, но не волнуется. Интересно, и почему Хавра так хорошо его знает? — Ты не веришь, что это важно, — понимает Протей, и Елена понимает, что все это время он смотрел на нее. — Не очень, — признается она. — Ты знаешь, что каждый правитель Египта — тоже божество? — Мне казалось, что это глупость. Ну, знаешь, у нас в Элладе каждый второй называет себя сыном Зевса, и не проверишь ведь. Хавра сдавленно хмыкает, и Протей пинает его в лодыжку. — Это правда так. — Тогда вы были бы бессмертны. — Не обязательно. Боги тоже могут покидать мир людей навсегда, если устают от него. — И ты переживаешь, что если вы с ним столкнетесь, то твоя хрупкая божественность не выдержит? Хавра на этот раз не смеется, но прикусывает щеку, чтобы скрыть улыбку. Протей смотрит на них возмущенно, а потом обиженно отворачивает голову. — Вы ужасные. — Протей, — мягко отвечает ему Хавра. — Ты ведь пока не знаешь, что это за бог, так почему так переживаешь? Может быть, все обойдется, ведь новые боги появлялись и раньше. — Сейчас все иначе, — качает головой Протей. — Но вам двоим правда переживать не нужно. — Глупости! Если нужно, то я поговорю с другими жрецами, обращусь к Анубису, может быть... — Нет! — Протей взмахивает рукой. — Никакого Анубиса. Это не безопасно. Елена закатывает глаза и удобнее устраивается в кресле. Она даже не слушает, о чем спорят эти двое, только думает о том, что сказал Протей раньше — он понимает, почему Парис решил ее оставить. Конечно, это глупость, ведь Парис уплыл с другой Еленой, он даже не знал, что забыл ее тут, но все равно слышать это было неприятно. Может быть, та, другая Елена была добрее? Может, она заслужила любовь и Париса, и его семьи, и жителей Илиона? Заслужила счастья в красивом городе. А ей остается только сидеть тут, слушать ворчание Протея, думать, что может сделать с Египтом этот новый бог. Она ведь могла найти его — это не казалось особо сложным. Елена чувствовала, что знает, как его позвать. Можно будет спросить у него все, что она захочет, можно будет попросить забрать ее с собой. Да, это очень хорошая идея. — Я волнуюсь за тебя! — слышит она восклицание Хавры. — Зачем? — удивляется Протей. — Потому что для меня это важно! Елена вздыхает закатывает глаза. Ничего нового. Ничего интересного. Какое ей дело до их чувств — пусть обсуждают их сколько угодно, они все равно не смогут понять. Не смогут ни к чему прийти. И Хавра покинет покои, полный тревог, а протей останется ждать нового бога и своей вероятной смерти, не в силах признать, что ему нужна помощь. Елена закрывает глаза и начинает слушать ветер — тихий у дворца, гонящий песок по улочкам города, озорной на окраинах и у реки, тянущий к ее берегам зазевавшихся путников, жестокий и опасный в пустыне — готовый убить в любую секунду. В этом ветре она слышит голос нового бога.