Глава 2

Осень окончательно вступила в свои права, небо заволокло серыми тучами, ночи стали сырыми и холодными. Уже который день он был один: уехал в порыве злости, но так и не вернулся. Мысли накрыли с головой, было тошно от всего произошедшего и от себя. Не одну бессонную ночь он думал о своих словах, о том, что она говорила, прокручивая все моменты между ними. Но почему же ему тогда так хреново на душе от каждого знака внимания, предназначенного не ему? Он ревнует её. Ревнует так, что лишний взгляд в её сторону доводит до дрожи. Глядя на ночной город с балкона гостиницы, судорожно вдыхал холодный воздух после нескольких сигарет подряд. Не писал ей и не звонил, даже не отправил короткого смс, что жив. Она сама не наберет, о таком даже не думал. Это не гордость, а позиция сильной женщины — никогда не показывать, что она в ком-то нуждается. Мог бы злиться, но понимал, это её броня — это защита после всех обид, измен и сплетен. Если даст слабину — сломается. Что бы ни делал, мысли о ней не выходили из головы. Ночью закрывал глаза и видел её образ, не мог подолгу уснуть. Она одна засыпает в их постели, одна просыпается, как и он. И это сводит с ума, он теряет время, думая, что оно даст ему возможность все обдумать. От этого ещё больше погрязал в зыбучих песках, думая, что пытается выкарабкаться. Сделал крепкий кофе. Голова уже не выдерживала: от бессонницы, мыслей и сигарет трещала по швам. Он, как упёртый осёл, шёл по кругу, крутя жернова, а толку ноль. Сделал глоток и поморщился — горячий и горький, такой же горький, как его дни. Каждый день, то обвиняя её, то оправдывая, он понимал — никто не знает её так, как знает он. Ни друзья, ни знакомые, ни коллеги. Он не просто знал, а иногда чувствовал на уровне неосязаемого, будто они одно целое, разделённое когда-то надвое. Ревнуя её ко всем, отчётливо понимал, что дома она одна, не бросилась ни в чьи объятия, даже чтобы пожаловаться и успокоиться. Сидит на кухне, с чашкой кофе и сигаретой, и, как он, гоняет в голове тысячу мыслей, от которых не легче. Тогда зачем всё это? Не она его обидела, он сам себя, ещё и ей наговорил всякую чушь, не имеющую к ней никакого отношения. Сдавил виски руками, шумно выдохнул. Если без неё плохо ему, если внутри пустота и с каждым днём тяжелее — кто тогда выиграл? Явно не он. Когда остыл и перестал злиться, пытался ей написать на следующий день. Просто хотя бы что он жив и, как минимум, не в стельку пьян. Но ей это зачем? Она не звонила, не писала. После того, что наговорил, наверное, уже и вещи его собрала. Так проходили дни. Он снова и снова брал телефон, печатал сообщения и стирал. Так хреново, что они в разных городах и нет возможности сбежать, поехать к ней, чтобы объясниться. Гастрольная жизнь никого ещё не сделала счастливее, скорее отдалила, чем сблизила. Она открытая, настоящая, до боли искренняя — не прятала ни чувств, ни мыслей. И именно это когда-то пленило его окончательно. С первой встречи, с первого взгляда, он уже не смог отвести глаз.  Он должен ей верить. Если бы она действительно была такой, как ему в гневе померещилось, то давно могла бы встречаться с кем угодно, ещё задолго до их знакомства. Но ведь нет. После той измены, что оставила шрам в её душе, она больше никого не подпускала близко. Ни игр, ни флирта, ни намёков — только искренность и преданность. И он знал это. Просто забыл в тот миг, когда позволил ревности и страху затмить разум. Он зашёл в комнату, плотно прикрыл дверь на балкон. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный табачным дымом и усталостью. Пахло одиночеством и сожалением. Ещё немного — и он сам будет похож бродягу, даже без бутылки в руках. А ведь сегодня снова в дорогу — ночь впереди под стук колёс. Может, хоть там получится не думать и поспать. Нашел телефон и, листая входящие, отчетливо понимал, что среди них нет звонка от любимой. Он не звонил, она молчала, а раньше — каждый день смс и звонки. Он выдохнул, провёл рукой по лицу. Сколько можно молчать? Он сходит с ума без её голоса. Нужно что-то делать. Нужно спасать то, что ещё можно спасти. Нашел её в контактах и нажал на вызов, но тут же сбросил. Что он ей скажет? «Привет, я вот тут подумал, что был не прав и решил дать знать, что живой»? Он прекрасно знал, что она ответит. Ничего. Просто отключится, бросит телефон куда подальше, чтобы не слышать его больше. Пальцы сами набрали сообщение. Одно, второе, третье. Всё не то.  Как в нескольких словах объяснить своё поведение? Как втиснуть туда всю боль, сожаление и страх потерять её навсегда? Бросил телефон от безысходности на диван и ушел. Умылся холодной водой, пытаясь вместе с лицом привести и мысли в порядок. Сел на диван и, потерев ладонями колени, смотрел в одну точку. К черту всё! Он должен ей позвонить. Всего одна кнопка, и вызов ушел невидимой нитью, связывая его с любимой. Палец дрогнул, хотел отключиться, что он ей скажет? Но пошли гудки, поздно. Теперь она всё равно увидит, что он звонил, даже если сбросить. Сидя в тишине, слушал долгие гудки. Уже не надеялся, что возьмет, даже если слышит и видит входящий от него. И когда гудки резко оборвались, он от неожиданности даже перестал дышать. — Алло, — голос нейтральный. Боже, он знает все её нотки и интонации. Слышит, как она пытается сейчас оставаться холодной, как прячет внутри то, что в ней кипит. — Привет, — вздохнул. Он скучал по ее голосу. Как хотелось сейчас обнять её, прижать к себе, почувствовать её тепло. — Это я, — вымолвил наконец, не найдя других слов. — Привет, — теперь голос зазвучал холоднее, — я слышу, что это ты, — кроме этого еще и видела, еще несколько секунд назад стояла над телефоном, размышляя, стоит ли вообще брать трубку. Здравый смысл пересилил: а вдруг с ним что-то случилось, а она включила гордость. Судя по голосу, всё в порядке: жив, здоров. — Что тебе нужно? — не позвонил же поздороваться. Что нужно? Она ему нужна. Как теперь сказать после всего просто, — «знаешь, я соскучился и позвонил услышать твой голос». Но не только за этим. Вздохнул и промолчал, не зная, с чего начать. Пацан и тот бы нашёл слова, а он растерялся. — Ты так и будешь молчать? — на фоне послышались голоса. — Знаешь, у меня нет времени слушать тишину, — обозначила сразу приоритеты. Хлопнула дверь, и стало тихо. Понял, что она куда-то зашла. Он посмотрел на часы. Прибавил её время к своему: концерт уже закончился. Наверное, она не одна. За сотни километров от него…  — Прости, — поспешил подать голос, чтобы она не отключилась. — Просто… не знаю, с чего начать, — слова давались тяжело. Говорить с женой — трудно, когда знаешь, что обидел её, и сейчас не она нуждается в тебе, а ты в ней. И даже если ей нужен, она никогда не покажет этого. Лепс, который обычно не искал слов и в последнюю их встречу и вывалил их с лихвой, растерялся. — Обычно люди начинают с того, зачем звонили, — настроения совсем не было, тем более шутить или насмехаться. Но это же Гриша, он может говорить без остановки. — Или ты решил напомнить о себе и сказать мне то, что не договорил? — ей и так хватило тех слов. Особенно про мужей, которых, по его мнению, было слишком много. Сердце царапнуло острой болью. Как он мог? Даже если просто хотел задеть. — Нет, я не собирался, — поспешил заверить, готовый в этот момент удариться головой об стену от того, что наговорил ей гадостей. — Я много раз хотел тебе написать, но не решался, — стукнул несколько раз себя кулаком в лоб. — Набрал сейчас и думал, что если услышу твой голос, то смогу начать разговор, — остановился, собираясь с силами. — Но сейчас боюсь, что ты не станешь меня слушать и просто бросишь трубку, — вот уж действительно слабак. Сначала он нёс чушь, выставляя себя героем и защитником идеалов семьи. А теперь, перед той, на которую повышал голос и обвинял почти в измене, он не может нормально связать и двух слов. — А может, и стоит так сделать? — спросила она тихо, без упрека, но в голосе впервые за всё время проступила настоящая заинтересованность. — После всего… — она не смогла найти этому названия. Обвиняя её в предательстве, он сам предал — по-другому, но тоже больно. Обида стала ощутимее сейчас, когда с ним все в порядке и он звонит, но так поздно. После стольких дней, когда ждала извинений, звонка, волновалась за него. А в итоге он в порядке и после громких заявлений теперь, наоборот, не находит слов. — Ира, не надо, пожалуйста, — поспешил спасти положение. Как же все-таки сложно говорить по телефону, подбирать слова так, чтобы она не отключилась, а выслушала. — Я хочу извиниться перед тобой, — вздохнул, — за всё. Все эти дни я прокручивал произошедшее в голове. Думал, как мог усомниться в тебе? Сам себя наказал, — он понимал, что это не оправдание, — разрушил доверие из-за своей ревности. Он посмотрел на чемодан у стены. Всё готово: через несколько часов он уйдёт из этого номера, ещё через час сядет в поезд. Они снова разминутся в паутине дорог. Но он не хотел, чтобы их жизни также разошлись. Ему нужна она — её тепло, дом, уют, который она создаёт вокруг себя, где бы ни находилась. — Хорошо, что ты признаешь то, что сам всё разрушил, — это не облегчит обиды, но восстановит справедливость. Он не делает вид, что был прав и просто извиняется, а осознает ошибку. — Только от признания легче не станет, — пусть знает, что она не растеклась лужицей и тут же готова его простить и принять. — Я ничего из того, в чем ты меня обвинил, не делала. Любила только тебя, — закусила губу. Но слов «люблю» в реальном времени не скажет. — А ты ушёл, хлопнув дверью, оставив меня одну с твоими подозрениями, — прикрыла микрофон телефона ладонью, чтобы он не услышал, как она устало вздохнула и зажмурилась. — Родная, — голос дрогнул, он трещал по швам от того, как больно сделал ей. Теперь он это слышал в каждом ее вздохе, в словах и интонациях. — Прости меня, я такой дурак. Сам себя ненавижу за те слова, — готов рассыпаться пеплом по ветру, огонь ненависти к себе выжигал его изнутри. — Думаешь, достаточно просто позвонить и сказать: «Я дурак», и всё снова будет как раньше? — растоптать свою любовь, а потом надеяться, что она прорастет как цветок после дождя, просто извинившись. — Я ждала, — замолчала, чтобы не показать ему, что переживала, в отличие от него, — все эти дни хоть каких-то действий от тебя. Думала, где ты и что с тобой. Но ты не написал, не позвонил, — выдохнула, будто бежала марафон, и прислонилась спиной к двери. — После всего я всё равно ждала, что ты останешься моим мужем, — вложила в эти слова всё: любовь, преданность, надежду. — Зря, наверное… — тихо добавила. — Ира, я прошу тебя, дай мне шанс, — он мог попытаться всё исправить, когда она еще была дома. Но, как жираф, искал себе оправдания и тянул резину. — Я многое понял за эти дни, а главное, что не могу без тебя, — открылся полностью, она это и так знала, но усомнилась в нем после того, как позволил себе унизить ее недоверием и злыми словами. — Этого недостаточно, — за дверью слышны разговоры, все ее потеряли, слишком быстро убежала. — Если ты хочешь, чтобы я снова тебе доверилась, поверила, что больше подобного не случится, то и тебе придется доказать, что ты умеешь верить. Не поддаваться своим эмоциям и ревности, — это его главная проблема. — Я не игрушка, и мои чувства тоже, — в дверь постучали, и она быстро закончила разговор. — Прости, мне надо идти. Ира положила телефон, надела на себя маску спокойствия и открыла дверь. — Ирина Александровна, — администратор стоял неподалёку, всё контролировал. Сейчас его главная задача — обеспечить ей безопасную транспортировку до гостиницы. — Машина с водителем ждёт у чёрного входа. Могу отнести ваши платья. — Спасибо, я пока не готова, — кивнула она, не открыв дверь до конца, крепко держась за ручку, будто за единственную опору. Внутри всё рушилось, как старое здание, осыпаясь под тяжестью времени. — Через двадцать минут заберешь, — голос звучал ровно, но пальцы на двери дрожали. Закрыв дверь, Ира прислонилась к ней спиной, сжимая ладонью грудь, будто пытаясь удержать сердце, которое било так, словно хотело вырваться наружу. Минуту просто стояла, глядя в пол, и вдруг дрогнула. Всё, что сдерживала до этого внутри, рвануло наружу разом. Обида и любовь к одному человеку сплелись в огненный смерч, рвущий изнутри. Она не может разлюбить его за день и даже за месяц. Заставить себя не думать, ведь даже когда он кричал ей, что уходит, и умчался на машине в неизвестном направлении, все равно волновалась за него. В таком состоянии он мог попасть в аварию, подраться, напиться, да что угодно, это же Лепс. Пусть и стал другим с тех пор, как они вместе. А он… всё это время просто думал. Слёзы покатились по щекам солеными дорожками. Ему недостаточно было вечера, чтобы понять, как был не прав. Словно это она его обидела. Словно не он прижимал ее к стене, упрекая в несуществующих отношениях с людьми, которые постоянно рядом. Это был не первый случай его ревности, но таких масштабов ни один не набирал. Глотая слёзы, Ира стала с остервенением снимать с себя платье, будто сбрасывала старую кожу, вместе с воспоминаниями. После жалости пришла злость — чистая, жгучая, освобождающая. Это был выход после всех бессонных ночей, после тех мгновений, когда она держала палец на телефоне, готовая набрать его номер и лишь услышать, что он жив, что не натворил глупостей. Даже хотела позвонить ему с другого номера, чтобы просто услышать голос и понять, с ним всё хорошо. Надела свитер и брюки на автомате. Села на стул перед зеркалом, с которого на нее смотрела уверенная женщина. Та, которая сейчас еле держалась, чтобы не показать окружающим, как ей плохо, не выдать себя слезами. Закрыла глаза, чтобы не видеть собственную боль в отражении и зажмурилась, но слезы все равно потекли из-под век. — Как же я тебя ненавижу сейчас, — прошептала сквозь зубы и, не сдержавшись, взяла пудреницу со стола, стиснула её в руке, пока не хрустнула пластмасса, и с силой метнула в стену. Та треснула, расколовшись пополам. — Умм! — руки дрожали. Она закрыла лицо ладонями и наконец позволила себе плакать — по-настоящему. Без сдержанности, без сценического достоинства. Тихо скулила, как раненая волчица, будто боялась, что кто-то услышит, но уже не могла остановиться. Разговаривать с ним так, будто всё хорошо, стоило ей последних сил. И сейчас она просто не могла больше держать маску. Она плакала, размазывая макияж и тушь, что черными ручейками стекала вместе со слезами по щекам. Но, выйдя из маленькой гримерной через полчаса, она никому не покажет, как болит душа. *** Всё оборвалось так же быстро, как началось. Он еще минуту сидел с телефоном в руках, не веря, что там уже нет ее голоса. Он даже не успел ее остановить. Но что еще можно добавить? Она ясно дала понять, чего ждёт. Не доверял ей и не оправдал доверия сам. С их ссоры прошло несколько дней, она остыла, расставила все по своим местам. Она не покажет ему своих чувств, спрятав теперь их глубоко внутри. Он должен был не строить из себя уязвленного мужа, а вернуться в тот же день и постараться всё исправить. Сжал в ладони телефон. Она, несмотря ни на что, думала о нём, волновалась, а он — как бездушное бревно жалел только себя. Как мальчишка, которому отказали в игрушке: обиделся, хлопнул дверью и убежал. И теперь поздно жалеть. Он резко выдохнул, сжал кулаки и зарычал от бессилия. Звонить снова — бесполезно. Она сказала всё, что хотела. Ходил по комнате, крутя телефон в руках, и всё, что хотелось, — бросить всё к черту, сорваться с места, сесть в первый поезд и просто быть рядом. Обнять, прижать к себе, сказать, что никогда не отпустит ее и не усомнится в ней. «Я тебя люблю. И больше не совершу такой ошибки». Написал короткое сообщение. Хотел удалить его, как и сотни раз до этого, но палец дрогнул — и всё. Отправлено. Смотрел на экран уже с замиранием: сообщение не прочитано. Она его не откроет. Злится. Не простила. Сцепил зубы, и от злости швырнул телефон в стену. Экран потух и разлетелся в разные стороны. Он тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу и вышел на балкон. На подоконнике — смятая пачка сигарет. Пустая. Скомкал её и с раздражением швырнул в угол. Прошёл через номер, накинул пальто и вышел, хлопнув дверью. *** Уже сидя в машине, она достала телефон из сумочки и, увидев сообщение, открыла его. Минуту смотрела на экран, не мигая, будто от этого зависела вся её жизнь. Потом пальцы медленно набрали ответ. «У тебя всего один шанс.» Отправила — спокойно, без дрожи, но сердце в груди предательски сжалось. Она могла бы быть добрее и простить его. Она готова прощать, но не всё. Иначе от неё ничего не останется, только тень той женщины, что все эти годы с трудом строила себя из камней и стали, чтобы научиться жить после предательств. Убрала телефон и, отвернувшись к окну, смотрела, как за темными стеклами тонировки горят огни ночного города, а машина мчится по мокрому асфальту. Ночь, когда город спит, одинокие фонари вдоль дорог и мысли. Еще два концерта, а потом вокзал и путь домой. Возвращаться в пустой дом, в окнах которого не горит свет и никто не ждет.  Иногда ей казалось, что жизнь идёт по кругу, возвращая туда, откуда всё начиналось. Как бы сильно ни любила, итог всегда один — предательство и боль. Больше не хотела быть сильной, спасать тех, кто гораздо сильнее, и прятать свою боль. Она больше не будет скрывать обиду за улыбкой, не будет делать ему поблажки. Он должен понять, что она женщина и хочет быть слабой. Хочет, чтобы рядом был тот, кто это понимает. А не думает, что можно уйти и несколько дней не появляться, когда она с ума сходит от мыслей о нем, о том, чтобы с ним ничего не случилось. Всю ночь плохо спала: машина, поезд, станции с громкоговорителями и беспокойные сны. Когда утром добрались до гостиницы, дала команду её не трогать, приняла душ и легла спать почти до вечера. Проснулась поздно, солнце уже клонилось к закату. Потянулась к телефону на тумбочке, включила звук, который отключила, чтобы никто не разбудил. Звонки, уведомления, сообщения — всё мелькнуло перед глазами, но он так и не ответил на ее сообщение, никак не отреагировал. Откинула одеяло в сторону и села на кровати. Не сказать, что выспалась, но надо приводить себя в порядок и собираться на свой же концерт. Два дня, два концерта, потом уже можно страдать сколько угодно, но на сцене она должна улыбаться. Она артистка в первую очередь, а значит, должна играть роль. И никто не должен знать, как ей плохо в этот момент. Сборы заняли не больше часа, выезд на площадку и вот уже большой зал, прогон новых песен. В зале собираются зрители, а она, надев концертный наряд, готовится к выходу на сцену. Музыка, яркий свет, аплодисменты, цветы, и только когда стихает последний аккорд, в зале загорается свет, она уходит за кулисы и выдыхает. Больше нет сил притворяться и, зайдя в гримерку, закрыла за собой дверь гримёрки и обессиленно опустилась на стул. Молчание. Наконец-то можно не улыбаться. Дав себе выдохнуть только спустя несколько минут, открыла глаза и, сняв туфли, откинула их в сторону. достала из сумки пачку сигарет и зажигалку. Первая затяжка — как спасение. Дым тянулся вверх, растворяясь в мягком свете гримёрных ламп. И тишина. Как же иногда не хватает просто тишины. Взгляд снова упал на телефон. Проверила звонки — пропущенный от мужа. Подумала, что делать, и все же нажала на вызов. Несколько гудков, и в ухо ударил громкий звук. — Ира, подожди, я сейчас, — только смогла разобрать, как Гриша перекрикивает звуки колонок. — Привет, — шум инструментов отдалился, и она наконец смогла слушать нормально. — Теперь нормально слышно? — сам пока её не слышал и не мог понять, нормальная связь или нет. — Привет, да, — ответила, раз уж позвонила. Не планировала делать вид, что всё как прежде. — Ты звонил, — добавила спокойно, почти отстранённо. — Да, звонил, — говорил так, будто они всё решили и снова нормально общаются. — Хотел узнать, как ты? — вот так просто после всего, он мог делать вид, что ничего не произошло. — У меня сейчас репетиция, скоро на выход, — отчитался перед женой, будто она спрашивала. — А я только со сцены, — стряхнула пепел сигареты и, замолчав, затянулась. — Пришла в гримерку и увидела пропущенный. — Прости, — в голосе слышалось сожаление. — Что-то не посчитал разницу во времени, — хотя отлично знал весь её график и города. — Ну, уже всё, — пожала плечами, глядя на своё отражение. — На сцене бы не взяла, — то, что телефон пищал в гримерке, никого не волновало. — Ты сегодня в гостинице? — знал, как она их не любит, и всё же выбора у артистов нет. Опять удивилась, как он после нескольких дней молчания вдруг снова стал заботливым мужем. Но, наверное, она сама бы не хотела, чтобы они общались как чужие. Он прежде всего её друг, и, как раньше, она может поделиться всем только с ним. — Нет, в поезде, — колесит из города в город, впрочем, он и сам знает, как это. — Спать нормально не получается, — последний раз затянулась сигаретным дымом и затушила. — Устала и хочу домой. На секунду дала слабину и подумала, что хотела бы сейчас оказаться в его объятиях. Пожаловаться, чтобы он пожалел, и положить голову ему на плечо, забыв обо всех проблемах. — Значит, вдвоем сегодня в поезде, — подытожил. Лучше бы не домой, а к ней, после осознания своей глупости и вины перед ней больше всего хотел быть рядом. — Сегодня последний концерт и по домам, — сказал за всю команду. Но где теперь его дом? — Значит, да, — кивнула сама себе, — только у меня завтра еще один концерт, а потом наконец-то можно будет выдохнуть, — снова призналась ему в своей слабости. Как так выходит, что после всего, что было одно его «прости» и она уже говорит с ним, будто все хорошо? — Тогда отдыхай, — как много еще хочется сказать и разорвать эту пелену отчуждения. — Хорошей тебе дороги, — раньше они могли подолгу говорить, находясь в разных городах, желать друг другу хорошего сна, отдыха, концерта, всего угодно. И никто не решался первым отключиться, сейчас этого не хватало. — Спасибо, — прошептала искренне, будто боялась спугнуть хрупкое равновесие. — Тебе тоже… удачи. Во всём, — не стала уточнять, что вкладывает в эти слова. — Спасибо, Ир, — растаял от нежности. — Я побегу уже, пока кричать не начали, — сбежал перед самым концертом, когда еще надо проверить микрофон на звучание. — Пока, родная, — не сдержался, плевать на всё, это не меняет того, что он любит её. — Пока, — ответила быстро и отключилась, будто боялась услышать ещё хоть слово. Сердце защемило, его голос такой близкий и одновременно далекий. Не получалось с ним держать неприкосновенность, он слишком хорошо её знал… На следующий день после концерта ехала в поезде, теперь уже домой. Гриша больше не звонил, только отправил сообщение, спросив, когда поезд и во сколько она прибывает в Москву. Сидя у окна вагона, Ира не знала, чего ждать. В разлуке они с Гришей будто многое поняли, но не решились поговорить по-настоящему. Теперь между ними стоял замок из песка — красивый, но слишком хрупкий, чтобы выдержать первую же волну. Ира уснула почти сразу после отправления. Поезд, набирая скорость, гнал сквозь ночь, преодолевая километры тишины. Устала от переездов и концертов, от нервов и переживаний. Всё навалилось сразу и накрыло её лавиной тревоги. Проснувшись под утро, уже не смогла уснуть. Заказала у проводницы чай в подстаканнике и долго смотрела в окно. Мелькали поля, деревья, спящие города вдали. Свет фонарей размывался на стекле, как её мысли — о нём, о себе, о том, что будет дальше. Чай согревал и напоминал, как хорошо было раньше. Не раз они ездили с Гришей на гастроли. Общие концерты, полный вагон артистов, и они вдвоем в купе. Разговоры до утра, тихий смех, чтобы не разбудить соседей. Бегали в тамбур покурить, дурачились, прятались от проводников, будто дети. Когда кто-то из коллег случайно заглядывал, они отводили глаза. Все делали вид, что ничего не происходит, но всем было ясно одно — их тянуло друг к другу с силой, которой нельзя было сопротивляться. Эта химия чувствовалась на расстоянии, а глаза… глаза говорили больше любых слов. После перекура возвращались обратно, закрывались в купе, словно в собственном мире, куда не было входа никому. И тогда было плевать, что о них подумают, ей точно. Она смотрела тогда в эти бездонные глаза и готова была сбежать с ним хоть на край света. Почти сразу произошло так, что они поняли: им не нужно слов, чтобы понимать друг друга. Невидимая и невероятная связь случилась, наверное, с первого взгляда. Иногда, сидя в купе напротив друг друга, просто смотрели в глаза и молчали. Она не выдерживала и отводила взгляд, опуская ресницы и улыбалась, прикусывая нижнюю губу. Потом Гриша не выдержал. В темноте купе, где свет фонарей полосами пробегал по стенам, пересел к ней. Его рука коснулась её талии — и она знала, что это уже не дружеский жест. Также совсем не по-дружески он смотрел в глаза, а губы неумолимо приближались к ее губам. Поцелуй был невероятный, долгий, терпкий, как чай у нее сейчас в кружке, а руки прижимали к груди так, что она верила: с ним ей ничего не страшно. Опустила глаза на столик и улыбнулась. Сделала глоток чая, покрутила пальцами кусочек сахара в бумажной упаковке с изображением поезда и впервые захотела всё повторить. Как тогда, только они, объятия, горячие поцелуи. Закрывшись в купе, не могли насладиться друг другом, надышаться, насмотреться. По телу пробежала дрожь, отбрасывая её из сладких воспоминаний в холодную реальность, где он снова бросается обидными словами. Теперь она не чувствует опоры и не знает, что будет дальше. *** Небо, затянутое серыми тучами, будто опустилось прямо на город. Вдалеке глухо прогремел гром — будет гроза. В комнате темно, воздух густой, пропитанный табачным дымом. На часах семь утра. Между пальцами — сигарета, выкуренная почти до фильтра. Пепельница переполнена, но сил подняться нет. Кое-как доработал концерты, после ссоры с любимой женщиной ничего не имело смысла. Хотелось просто лечь, закрыть глаза и не дышать. Воздух тяжелый и сырой не давал вздохнуть полной грудью. Она в пути, поезд, постукивая колесами, несется по рельсам, сокращая между ними расстояние. Ждал её до дрожи. До той внутренней ломки, когда дыхание сбивается от одной только мысли, что ещё немного — и он снова увидит её. Давно не испытывая такой нужды в ней, ведь она всегда была рядом, а он не ценил. И сейчас сгорал от нетерпения поскорее увидеть ее, успеть встретить, чтобы не упустить время. Затушив окурок, сгреб ключи с комода в ладонь и спустился вниз к машине. Он знает место и время, все, что сейчас важно, — увидеть ее. На полпути его застал дождь, мелкими каплями врезаясь в лобовое стекло, оставлял потеки, которые тут же смахивали дворники. Когда припарковался возле вокзала, дождь превратился в сплошную стену — серую, непроглядную. Он заглушил мотор и остался сидеть, слушая, как тысячи капель барабанят по крыше, сливаясь в монотонный шум. Этот звук будто изолировал его от мира. Ни вокзальных гудков, ни голосов — только дождь и он сам. Природа показывала силу — гремело так, что вибрировали стекла. И он вдруг понял: насколько человек мал перед всем этим. Что он может сейчас? Выскочить из машины и бежать под ливнем к перрону, чтобы увидеть её хоть на секунду? Промокнуть до нитки? Да хоть утонуть — плевать. Главное, не опоздать. Он открыл дверь, выходя из машины и взял с заднего сиденья букет алых роз. В лицо ударил поток воды. Капли хлестали по щекам, стекали за воротник, ледяными иглами пробегая по спине. пытаясь его промочить до нитки. Плевать на непогоду, он должен встретить жену, увидеть ее, сказать, что она дороже всего на свете.  Сто метров под проливным дождем до вокзала, и вот он уже в здании, мокрый до костей, но не сломленный. Самое главное — надежда и желание увидеть любимую. Бесконечные объявления поездов, поток людей уезжающих и прибывших, большой муравейник, который звучит по-особенному, но он ничего не слышит, погруженный в свои мысли. Он прошёл на платформу. Рельсы блестели от дождя, отражая рыжий свет фонарей. Воздух был тяжёлый, влажный, пропитанный запахом металла и мокрой земли. С минуты на минуту прибудет поезд, но его всё еще не объявляют. Посмотрев на часы, прикидывает, где должен быть ее вагон. Сквозняк, гулявший по перрону, пробрал его до костей, и без того промокшее тело сводило от холода. Волосы завивались от влаги, а на красных бутонах роз застыли капли, как роса. Красавчик, что ни на есть. Кому такой нужен, промокший и грустный, как несчастный кот? Голос из динамиков вырвал его из мыслей — объявили поезд. Он вслушивался в каждое слово, пытаясь уловить, с какой стороны считать вагоны. Свет фар прорезал туман, гудки грохотом ударяли в грудь, и сквозь шум дождя в вокзал ворвался рев приближающихся составов. Цифра «5». Её вагон — в хвосте. Значит, надо идти туда, откуда приехал поезд. Пробиваясь сквозь толпу, шел к своей цели несмотря ни на что. Поезд остановился, людей стало еще больше, прибывшие и встречающие слились в единый поток, чемоданы, крики, объятия и смех. Вот и ее вагон, знакомые лица музыкантов. Она, как всегда, выйдет последней, чтобы привлекать меньше внимания. Нет больше сил ждать, и он, поднявшись по ступенькам, идет по коридору, заглядывая в каждое купе через открытые створки в поисках той, от взгляда которой сердце замирает и пропускает удары, а потом начинает биться чаще, вырываясь из груди. Разогнавшись, уже готов был пройти мимо, но взгляд ухватил силуэт со спины и светлые волосы. Она. Запах любимых духов и что-то невероятное исходящее от нее. — Привет, — отодвинул до конца дверцу и замер в проеме, слыша в ушах стук собственного сердца. Ира вздрогнула и обернулась — в её глазах мелькнул испуг и она отступила назад. Перед ней стоял Гриша. Мокрый, с влажными кудряшками на голове, грустным взглядом и букетом таких же мокрых, как и он, красных роз. — Привет, — чувства разрывали ее надвое. Хотела обнять его, мокрого, но такого любимого и растерянного сейчас, и в то же время, он все еще будто чужой. Их разделили те дни, что он упустил, оставил дома одну, до этого наговорив неприятных слов. — Ира… — сделал сам к ней первый шаг, — Родная моя… — поднял ладонь, чтобы коснуться ее, но понял, что она не готова сейчас к такому жесту и снова испугается. Она и так почти вжалась в стол за спиной, — Прости меня. Я самый худший на свете муж и ревнивец. Она молчала. Смотрела в глаза, настороженно, будто ждала подвоха. Не ждала встречи с ним, не ожидала, что приедет на вокзал. До утра вспоминала их поездки, и вот он здесь. Не предупреждая, не спрашивая. Он промок, кудряшки на голове стали иссиня-черными, спадали на глаза, и даже легкая небритость придавала ему шарма. А она не знала, как себя вести после всего. — Обидел тебя... наговорил гадостей, — голос дрогнул, — зная, что ты бы никогда… — он всё же коснулся её щеки, едва заметно, как будто просил разрешения. — Я столько всего передумал, Ира. Понял, какой я кретин. Придумал проблему из воздуха и втянул в это тебя, — она смотрела на него с отчаянием, будто всё еще боялась, — Лучше умру, чем еще раз сделаю тебе больно. Я не могу без тебя, слышишь?  Она стояла не двигаясь, а он дрожал от холода, боясь, что ответит отказом и весь его мир рухнет в тот же миг. Небо расколется, и тяжелые темные тучи упадут на землю. — Гриш… — тихо позвала, коснувшись его руки. Осторожно убрала ладонь от своего лица, но не отпустила, держа его за пальцы. В ней сейчас все чувства собрались вихрем. Хотела, чтобы обнял и не ушёл, она и так не видела его больше недели и соскучилась, так что пальцы дрожали, прикасаясь к его холодной руке. — Это не самое подходящее место для разговоров. — она с опаской, как всегда, делала шаг назад, чтобы в очередной раз не стать жертвой. — А мне кажется, самое лучшее, — голос тихий и хриплый. Столько воспоминаний, столько жизни в этих маленьких купе, что когда-то связали их судьбы в одну. — Раньше нам это не мешало, — улыбнулся, намекая на прошлое. Поезда их сблизили и связали навсегда. Сделал шаг к ней и задвинул дверь купе почти до конца, оставив маленькую щель в коридор, — Это тебе, — протянул цветы, — Немного промокли, правда, — улыбнулся. — Спасибо, — взяла и коснулась капелек дождя на бутонах, — Промокли, как ты, — подняла на него глаза и посмотрела с грустью, — Ты думаешь, мы сможем всё вернуть? — он ведь тоже помнит, как всё начиналось. Как за окнами поезда проносились дни, а они тонули друг в друге, уже тогда понимая, что неразлучны. Дорожили каждой минутой, проведенной вместе, и не могли даже представить, что смогут когда-то обидеть, обидеться и не общаться несколько дней. — Мы постараемся, — обнял ее, не решаясь прижать ближе, от того что мокрый, — Я сделаю все, чтобы ты снова смогла мне доверять. И научусь не ревновать тебя ко всем встречным, — смотрел на нее, видя в ней смысл всей своей жизни, — Любимая, — прошептал, боясь потерять ее. Впала в ступор, не зная, как сейчас поступить. Все это время обижалась на него, но сейчас поняла, что не может оттолкнуть. Не сможет еще один день без него. Стояла, не решаясь ответить взаимностью, но когда он обнял — железная броня, которую так долго возводила, рассыпалась. Захотелось снова быть его любимой «девочкой», той, ради которой он мог перевернуть мир. — Как же я соскучилась, — вздохнула резко, как обиженный ребенок, ей так его не хватало. Тех разговоров по телефону, что были раньше в разлуке, его глаз и тепла рядом. — Никогда больше не оставляй меня одну, — прошептала, уткнувшись лицом ему в грудь и обняла свободной рукой под курткой, чтобы не видел, как предательски дрожат губы, и блестят глаза. — Никогда, — поцеловал ее в висок, взял у нее цветы и бросил на нижнюю полку. — Иди ко мне, — сгорая от нетерпения и тоски по ней, даже когда уже так близко. Сгреб ее в охапку, прижал крепко к себе и прильнул к губам, которые снились ему ночами. — Я так люблю тебя, — прошептал, скользнув пальцами по её щеке. — Ты — моя жизнь, — в этих словах не было красивых фраз, только правда. В её глазах — весь его смысл, ради неё он хотел жить, дышать, быть. — Только не всегда помнишь об этом, — тихо ответила, глядя вниз.  Сказать ему «люблю» — значило бы одним махом стереть всё, что он сделал. Простить слишком легко — значит не научить. Люди не ценят таких подарков, только то, что дается с трудом, учит больше не совершать прошлых ошибок. — А должен, — опустила взгляд и вздохнула, за время разлуки она тоже поняла для себя некоторые вещи. — Мою любовь ты обесценил, — всё еще в его объятиях, но будто далёкая. Пусть он не видит подступающих слёз, но чувствует — понимает, о чём она. Больно не от его слов, не от грубости или упрёков, а от того, что он вообще мог допустить мысли о её неверности. Он — единственный, кто знал о ней всё, даже то, что она не могла рассказать никому. И всё же предал это доверие. Гриша замер. Её последние слова будто ударили в грудь. Не закричала, не обвиняла — просто сказала тихо. Но от этой тишины стало больнее, чем от любого крика. — Родная, — поднял ее голову и заглянул в глаза, как раньше. Их взгляды смешались, как черный и зеленый чай: тоска, грусть, нежность и любовь. — Без твоей любви я никто, — шепнул, бережно взял её ладони и поцеловал по очереди. — Прости меня, — сказал почти неслышно. — За то, что не поверил. За то, что посмел усомниться в тебе, когда должен был быть твоей опорой. За каждое слово, что ранилo тебя, — сглотнул, не в силах отвести взгляд. — Позволь мне всё исправить. Позволь просто быть рядом, — положил её руки себе на грудь и накрыл своими. Она чувствовала, как под пальцами бьется его сердце, и забыла обо всем. Как тогда: только стук колес и биение его сердца рядом. Прижавшись к теплой груди, засыпала под эти звуки в его объятиях. — У тебя один шанс, — повторила то же, что и в сообщении. — Больше простить я не смогу, — завертела головой. Это выше ее сил, она не сможет каждый раз разбиваться вдребезги. Однажды от неё просто ничего не останется. — Я знаю, — прошептал и, закрыв глаза, прильнул к ее губам. Теперь это был долгий, наполненный нежностью поцелуй. Ира обняла его за шею, отвечая губам. Зарылась пальцами в мокрые волосы, чувствуя, как становится холодно от его мокрой одежды, но сердце горело неистово, любовь не умерла, она связывает их несмотря ни на что. — Мамик! — дверь скрипнула и остановилась, так и не открывшись до конца. — Ой, я не… — явившись не вовремя, Володя теперь не знал, что сказать от неловкости. — Нам пора, — прошептала Грише. — Мы выходим, Вов, — дала знак рукой, накинула пальто и забрала цветы с полки. — Возьми, — протянула сумку Грише. Обычно её носил помощник, но сейчас рядом был муж. И только это имело значение. Чемоданы уже в машине, ребята забрали, когда выходили. Он забрал сумку, вышел первый и, взяв ее за руку, повел за собой, будто прикрывая грудью от всех невзгод. — Держись, — спрыгнул со ступенек на перрон и, придерживая ее за руку, осторожно помог спуститься. — Холодно, — поежилась и осмотрелась по сторонам, — а ты еще и промок весь, — теперь уже по-другому посмотрела на его внешний вид. — Поехали уже домой, — теперь в глазах не было грусти, только надежда. Он остановился, чуть растерянный. — К нам? — спросил почти шёпотом, словно боялся услышать отказ. — К нам! — подтвердила, — На улице холодно, а камин разжечь некому, — взяла его под руку и, улыбнувшись, пошла рядом. Они пошли рядом, не торопясь. И несмотря на осень, промозглое утро и лужи под ногами, сегодня в их доме будет тепло. Камин согреет стены, а вместе с ними — сердца. Еще одна осень вместе, еще одна история, которая сделала их сильнее, а любовь крепче.