Глава 4. Alte Liebe rostet nicht

      Подготовка к Рождеству с Мезино продолжается. Жан-Луи, Этьен и Лоран украшают Пансион к празднику. Сет уехал. Жорди называет каникулы учителей «отпуском». Никки забрали родители на несколько дней. Грегори редко выходит из комнаты.       По ночам Ренэйт и Ирмгарад не дежурят. Джанлука понимает, что в каникулы ученики хотят отдохнуть, поэтому время отбоя и подъёма перенесено на час вперёд. Мы не бродим по Пансиону, едим сладости и разговариваем допоздна.       Не засыпается, поэтому с книгой про животных усаживаюсь в мягкое кресло в гостиной. Камин горит, слышно, как вода в уборной смывается, пахнет ёлкой, разноцветные шарики переливаются и покачиваются на ветках.       Камин выплёвывает пламя на пол. Я поджимаю коленки к подбородку и прячусь под пледом. Вольфганг в чёрном плаще и с палкой. Смотрит на меня долгие секунды. Брюки собираются — не по размеру, огонь тухнет под подошвами тяжёлых ботинок. Другая рубашка — другой воротничок, без галстука и жилетки. Бежать некуда, я не умею телепортироваться. Он накажет меня или пожалуется Джанлука или Франку.       Вольфганг уходит.       Карлос и Жорди помогают Гертруде готовить обед. Люсьен и Джанлука обставляют ёлку коробками с подарками. Сиротам не принято дарить подарки, а я — сирота. Мой подарок Карлосу ждёт весну.       — Ложку, хулиган! Ложку-у-у-у!       — У меня ложка.       — У тебя ложка с горкой, я просила без горки. Вы мне надоели!       Гертруда снимает фартук и выходит на улицу кататься с горки, построенной Юго и Этьеном. Скелет снимает напряжение.       — А сахар перебьёт горку соли? — Карлос спрашивает Жорди.       — Наверняка.       Я дочитываю книгу про животных. Сижу в столовой не за столом, никому не мешаю, делюсь впечатлениями с чистящим серебро Жан-Луи.       — Улыбка поцеловала губы, когда из темноты явился шарф, — у Люсьена стихотворная минута. — Глаза прикрылись. Он не преступен! Сердце прыгает, точно отвязный корсар. Тепло и ласка — дары мохера, зимой я окутан признанием его. Он в пальто тёмно-сером собирает герберы. Это мне, мой герой?       — Вам не на что купить шарф? — Джанлука замирает над коробкой. — Не жалуйтесь, нам хорошо платят. Шевалье Лондезу хватает на лошадей.       — Шевалье Миалаче, в стихотворной форме не просят материальность, — Люсьен садится на пол, облокачивается на коробку. — Утром холодно было в комнате, настигло вдохновение. Согрелся парой строк.       — Мне в комнате настолько жарко, что приходится открывать окно и пить снадобья, чтобы не заболеть, — Джанлука присаживается рядом. — Малышка Пиаф кусается, если камин потушен. Ей хорошо в сафари, а с меня сто потов течёт. Видел пижамы в прачечной? — слабо стучит по руке Люсьена. — Мои. За ночь две меняю.       — Не вижу в этом проблемы. Мужчинам разрешено спать в белье или без.

Люсьен переплетает пальцы Джанлука.

      Книга падает на пол. Из кухни выходят довольные Жорди и Карлос. Гертруда возвращается в Пансион.       — Мы сварили суп и поставили его в холодильник.       — Хулига-а-а-а-ан! — рвёт и мечет Гертруда.       Рено и Никки перебивают друг друга, хвастаясь подарками от родителей. Перед отбоем младшие шевалье и старшие в нашей комнате на наших кроватях.       — Нужно крутить стрелочку и что-то делать. Я не знаю, написано по-английски, — Рено раскрывает настольную игру.       — Я буду играть этим, — Карлос хватает карточку с мышонком в плаще.       — А я — этим, — беру карточку с собакой в жилетке.       — Какая подкладочка, — Никки вертится с новым пиджаком. — Бирочку видели? Видели-видели? Все увидели? Кашемир. Вот так выглядит кашемир.       Моттет забирает очки у Бастьена, чтобы лучше видеть. У Никки богатый папа и дорогие вещи. Тёмно-коричневый костюм без жилетки, с цветком из чёрного платка. Красивый. Наверное. Я бы не носил с цветком.       — И платочек, — трясёт платком, — в кармашек. О-о-о-о! Обожаю сиреневый цвет! А ботиночки! — кладёт пиджак на кровать и приставляет к лицу блестящие ботинки. — Они созданы для меня! Шевалье Скоб будет самым нарядным в Рождество.       «Ты тоже не понимаешь, как я?» — спрашиваю взглядом Карлоса.       «Ага. Сейчас он описается от восторга, как Рено от страха».       — Все девицы в Рождество будут у Никки! — Жорди подбрасывает подушку Бастьена.       — Оставлю вам, — у Никки недовольное лицо. — Родители купили костюм мне, а не для девиц всяких.       — Признавайтесь, — Жорди садится на кровати, прижимает к животу подушки, — кто из вас поцелуется с мадам после или перед ужином?       — Ты, — смеётся Карлос, принимая протянутую Бастьеном конфету.       — Не обсуждается, — поднимает ворот пиджака. — Я впервые поцеловался с мадам примерно в вашем возрасте. Ну? — хитро оглядывает «Онфлёрских чернокнижников». — Сразу поведёте в комнату или потрогаете друг друга в библиотеке? Не все девицы гуляют по библиотекам, но все девицы запоминают партнёров по танцам.       Этот день наступил. Джанлука запретил играть на улице. У Джанлука ухудшилось настроение после того, как вернулся Сет из отпуска.       — Ты умеешь целоваться?       — Нет, — Карлос завязывает на мне галстук. У сирот нет праздничных костюмов. Что-то новенькое — белый платок в нагрудный карман. Не из магазина, из шкафа шестнадцатилетнего Ари.       — Обязательно целовать мадам?       — Ксавье, не слушай Жорди. Он большой, ему можно целовать мадам, ему за это ничего не будет, потому что старшим шевалье разрешено целовать мадам, а мы маленькие. Вот вырастем и поцелуемся с мадам.       — С одной?       — Обговорим.       Раскладывая приборы, Никки рассматривает в ложке брошь на галстуке. Похоже на золотой крест с зелёным камнем в центре.       — Какая же красота!       — Шевалье Скоб, — ровным голосом произносит Джанлука, — мы все оценили Ваш наряд. Шевалье Матер завидует розочке на пиджаке. Если Вы не перестанете себя боготворить, я подарю розочку шевалье Матеру, но перед этим Малышка Пиаф поможет её оторвать, — она рыкает у ног Джанлука.       Франк встречает Совет и женский Пансион с их директором Фонтан и воспитателем Анжельви. Я ни разу не видел маленьких мадам. Все в платьях, на туфлях украшения, в причёсках украшения. Как много девочек. По такому случаю в столовой три стола.       — Можно уйти? — шепчу Карлосу. — Мне не нравится. Я тихо посижу в комнате, книжки почитаю.       — Через пару часов можно будет уйти, а пока терпи.       Фонтан и Анжельви обсуждают с Франком и Джанлука учительские дела, Вольфганг у камина с Советом. Шевалье и мадам в гостиной и танцевальном зале. Жан-Луи с Люсьеном ставят под ёлку новые подарки. Прислуга подаёт праздничные блюда.       За одним столом шевалье, за вторым — мадам, за третьим — учителя и Совет. Я между Рено и Карлосом. Я забыл, какими вилками есть закуски.       — А где шнапс? — господин Габин в тёмном костюме с шейным платком.       — Я его не пью, — отвечает Вольфганг по левую руку от Грегори в застёгнутом пиджаке.       — Давно? — разливает вино Совету. — Почему? Почему мне не сообщили?       Верховная Хорхолле в платье с длинным рукавом и воротом, как у водолазки. Мадам Дармон в брючном костюме и сеточкой на лице. Под столом господин Габин снял ботинок. Не такие уж и страшные они. Женский Пансион привёз печенье «Мадлен» в форме раковин. Они пахнут лимоном. Поскорее бы попробовать.       Много голосов. Уроки, игры, одежда, магия — о чём говорят шевалье с мадам. Взрослые решают дела шабаша. Господин Габин просит добавку риета из мозгов и целый багет. Служанки-скелеты в белых перчатках и венках на черепах.       Перед подачей горячего блюда Бастьен приглашает на танец мадам в голубом платье. Её зовут Мариан, Бастьену она понравилась — я услышал его мысли. Смелую пару поддерживают хлопками Франк, мадам Дармон и господин Габин. Темнокожая мадам Салимата спрашивает у Жан-Луи не хочет ли он обсудить философию Вольтера, на что тот с улыбкой соглашается и провожает в гостиную потанцевать. Жорди не разделяет весёлое настроение Николя и Тимо, потому что приехавшие в гости девицы не старше тринадцати лет. Жорди ждал мадам постарше, чтобы поцеловаться.       На горячее подают курицу с грушами. Мезино рассказывает о последних соревнованиях по танцам, Грегори всячески старается не смотреть в её сторону, бубня в тарелку Вольфгангу.       Я съедаю половину и не хочу доедать. Никки отрезает от курицы маленькие кусочки и красуется прямой спиной — или розочкой на пиджаке — или брошью. Карлос не сводит глаз с мадам в персиковом платье — её зовут Джозетт, она умеет летать.       Господин Габин в незашнурованном ботинке страстно танцует с Мезино непонятное танго. Сет опускается на колено рядом с Анжельви и шепчет на ухо, отчего воспитательница застенчиво улыбается и прикрывает рот ладонью. Джанлука закатывает глаза к потолку и напрягает челюсть.       Люсьен доливает вино в свой бокал.       «И вновь я теряю тебя. Как ни стараюсь переубедить себя в обратном. И вновь ты думаешь о другом. Шаг вперёд, отступаю на два. Раскрой глаза, очнись. Я рядом, я всегда с тобой. Подставлю плечо, подам бокал. Сколько лет вместе, но не один организм».       Сжимаю бедро Рено, выскальзывая из головы Люсьена.       — Ай, ты чего?       — Ксавье? — наклоняется ко мне Карлос.       — Нормально, — выпиваю бокал воды. — Я выйду.       В танцевальном зале играют рояль и пластинки. Из-за стола разрешено выходить по делам, потому что выпит ящик вина.       В библиотеке стопка перевязанных свитков — подарок женского Пансиона. Старые письмена, магический язык, печать верховной. Взрослые ведьминско-колдунские дела.       — Шевалье Фаглэйн увлекается учением древних Телекинетиков, — женский голос. — Опирается на опыт прародителей, совершенствуя родовой дар.       — Мадам, — выпрыгиваю из кресла и склоняю голову.       — Шевалье Нантар, верно?       — Да, верно.       — А имя?       — Ксавье.       — Почему так мало ешь? — мадам Дармон подходит ближе. — Совсем не ешь курицу. Тебе не нравится?       — Нравится, мадам. Я наелся.       — Хорошо кушай, чтобы набираться сил: физических и магических. Ты вырастешь высоким, как папа.       — Папа? — поднимаю глаза. — Вы знаете моего папу?       — Он в летописи, как и все колдуны, — проводит пальцами по волосам. — Голубоглазенький в маму.       — Они умерли… я не знаю их.       — Они знают тебя. Любовь к сладкому от папы. Жуткий сладкоежка, но не признавался. Ты что-то задумал с «Мадлен». Я права?       — Да, я специально не доел курицу, чтобы съесть побольше «Мадлен». Не говорите, пожалуйста, верховной.       Она колдует тарелку с печеньем:       — Твой личный «Мадлен», — ставит на столик. — Примешь скромный подарок от летописца? — вытаскивает из пиджака книжку в яркой обёртке. — Написано очень понятно, с картинками и примерами. Вдруг пригодится.       — Спасибо большое, мадам Дармон, — прижимаю подарок к груди. — С Рождеством Вас. Но у меня нет подарка.       — Дай руки, — протягивает ладони. — Не переживай, я не очень хорошо танцую, так что не удивляйся, когда наступлю на ноги.       — И Вы меня простите, если наступлю.       За руки, шаг влево, шаг вправо. Она пригибается, чтобы я её закружил. Шаг вперёд, шаг назад. Я кружусь, приподнимаясь на мысочках. Пахнет цветочными духами, лимонами и огнём из камина.       Подарок — кожаная книжка, такая же, куда я записываю секреты Пансиона. Мадам Дармон — её аура — пишет о костюмах, рубашках, шляпах, обуви. Рисует, объясняет различия тканей и цветов. Показывает стрелочками, как завязывать галстуки и какие рубашки под них подбирать. Вольфганг носит галстук Крават — нахожу на пятой странице.       Не замечаю, как Карлос садится в соседнее кресло и берёт последнее печенье.       — Что читаешь?       Убираю в карманы разорванную обёртку и книжку:       — Это подарок… от мадам. Поцеловал Джозетт? — не просто же так он покраснел.       — Не подглядывал? Она попросила рассказать о скульптурах и поцеловала меня в щёчку, а я её — в губы. У тебя что-то было? Нашлась мадам, любящая библиотеки?       — Я танцевал с красивой мадам.       Господин Габин без пиджака и шейного платка. Люсьен, ругаясь под нос, ищет под ёлкой свой подарок. Верховная Хорхолле танцует со смеющимся Лораном.       — Как же я люблю жрать! — пока никто не видит, Этьен подъедает из чужих тарелок.       Мадам в фиолетовом платье с гордой осанкой подаёт руку скучающему Жорди:       — Шевалье, окажите мадам услугу.       Рош смеётся, отвернувшись. Мадам Рато — одиннадцать лет, Жорди — двадцать два. У него глаза, как у Бастьена, треугольный подбородок и пухлые губы. У неё жёлтая прядь волос.       «Мать моя не верховная», — он неуверенно принимает приглашение.       «Это любовь, — Карлос поддевает меня плечом. — Он её не поцелует сейчас, но точно поцелует потом. Страстно-страстно».       Грегори на углу стола, перекинув руку через спинку стула, рисует на салфетке пятиконечную звезду. Семилетняя мадам Ривер в огромных очках следит и слушает объяснение.       Неожиданно Вольфганг, стукнув каблуками ботинок, выводит из-за стола мадам Дармон.       — Alte Liebe rostet nicht.       Он танцует с ней не как Грегори с Мезино. Мадам Дармон вкладывает ладонь и дотрагивается до плеча. Одного роста, в масках, в похожих одеждах. Белая блузка сливается с чёрной рубашкой — не знаю, как точно называется с маленьким воротничком. Вольфганг держит за талию, они не прикасаются животами. Здесь нет чувств, как в бачате. Немцы не танцуют бачату.       В Рождество мы закрываем глаза на правила. Босиком в пижамах ищем под ёлкой наши подарки — я ищу, Карлос ждёт. Гости разъехались. Все спят. Ни одна мадам не осталась.       — От Рено. Тебе, — просматриваю рукой свёрток в обёртке. — Подушка-игрушка.       — Ого! Круто!       — От тебя… мне, — прикроватная лампа, включишь — на стенах появятся животные. Я люблю животных. — Карлос…       — Этьен помог. Без него я бы не сделал. На плафоне сам вырезал фигурки.       — Спасибо. Мне очень нравится.       — А ты…

Комната. Плохо видно. Много коричневого. В очках Бастьена так видно, когда они запотевают. Кровать. На ней светлое. Кто-то лежит на спине, ноги согнуты. Рядом сидят на стуле. Чёрное. Лучше видно. Усы, бородка. Вольфганг.

      — Ксавье, — Карлос трясёт за плечи.

Вольфганг просовывает руку между ног. Слышно, как под водой. Сложно. Он улыбается нехорошей улыбкой.

      — Ксавье!

═━ 𝕯𝖆𝖘 𝕿𝖔𝖙𝖊𝖓𝖇𝖊𝖙𝖙 ━═

      «Хочу потискать за щёчки».       «Он спит. Ты его разбудишь».       «За сладкие щёчки».       Ведьма не даёт колдуну спать. Ариель и мне не даёт спать после работы, но за щёчки не тискает.       «Он же мало кушает, как ты выразилась, откуда быть щёчкам? — стою в проходе. Ариель не слышит. — Frau, ты меня нервируешь. Пойдём, — оттаскиваю за руку от кровати, — Пансион на уши поставишь неуместными ласками».       Невидимыми покидаем комнату младших шевалье и телепортируемся ко мне.       — О-о, — Дэни с бутылкой шнапса развалился на софе, — нагулялись, нацеловались. С Рождеством!       Превратил шампанское в водку. Щупал Брунгильду в наше отсутствие.       — Где потерял ботинок? — опускаюсь в кресло.       — В столовой. Ле промахнулась с размером. Левый нормальный, правый натирает. Сказала разносить до выпускного.       — Чьего?       — Денички. Чьего ещё? Не твоего же, — присасывается к горлышку.       — Домой идёшь? Я не постелю тебе на софе.       Ариель садится на колени и обнимает себя моими руками.       — О дочери помнишь? Оставил дочь на супругу и человекоподобного мертвеца.       — Доченька с мамой. Папка, — хмурится от тошноты, — отдыхает, — запивает дурноту шнапсом. — Ле разрешила, Ле проводит зимние каникулы с Дени. У меня всё под контролем. Ариель подтвердит, я стабильно прогуливаю собрания Совета. Сладкая парочка, — переваливается на другой бок, — мне нельзя в таком состоянии в трейлер. Переночую у вас? С кровати не сниму покрывало, ботинок брошу по дороге.       — Ты не останешься… — кровать?       — Он про Кан, — поясняет Ариель.       — Никакой кровати. Леопард и точка. Леопард примят тобой.       — В холодильнике гусь и штоллен. Угощайся.       Дэни посылает ей воздушные поцелуи и с бутылкой исчезает в камине.       — Гусь? Штоллен? — провожу руками по бёдрам. — Мне почему не сказала?       — Зачем говорить, когда я знаю, что ты придёшь после Рождества?       Она перевешивает венок с Брунгильды на настенные часы. Красивая, как ни посмотри: спереди, сзади, сверху, в костюмах и вуали, на сожжении непослушных ведьм с их дворецкими и качая новорождённого ребёнка.       Она чувствует меня спиной и поворачивается с безразличным лицом.       — Припоминаешь Мезино? Бро-о-о-сь, — убираю за ухо выбившуюся прядь. — Десять лет прошло.       — Нет, — скрещивает руки на груди, — мне не интересно, с кем ты проводишь время, спиритические сеансы и ночи.       — Поэтому злишься.       — Отнюдь. В отличие от некоторых самоуверенных не ревнивцев, я не убиваю твоих любовниц.       — Я не убил Ласло.       — Но не отказал себе напомнить истекающему кровью Ласло об интрижке со мной.       — Припомнил. Напоследок. От моего напоминания его смерть не стала безболезненной.       Кладу руки на талию. Собственница, посмотрите на неё. Найдёт светлый волос на чёрной рубашке — проклянёт весь род хозяйки несчастного волоса. Плакса. Поднимает настроение покупкой сумочки или каблуков.       — Мезино мне в подмётки не годится, — по-актёрски дуется. Ариель создана для камер и восхищения. Будь она актрисой, я бы не пропустил ни одного фильма с ней.       — Не обсуждается. Я без ума от моей булочки бриошь.       Прижимаю к стене в авторитетном поцелуе. Ариель зарывается в волосы, передавая через губы беспредельный порыв французского авантюризма.       — Разденься, — приказы остались в беспощадном прошлом. Мы наслаждаемся временем просьб и безоговорочного исполнения.       — Последний бокал вина за ужином явно был лишним.       — Вино не бывает лишним.       Она завешивает на вешалке мой пиджак и в натуральном облачении занимает кровать. Двигаю стул и не снимаю очки. У немцев в генетике прямолинейность. Не прошу себя трогать и не трогаю себя. Любовь — это выдержка. Выдержке нашего вина позавидует Бургундия. Я уважаю дисциплину, за повиновение награждаю, за нарушение отбираю. Я терпелив. Ариель долго училась терпению, изредка капризничает по сей день. Поглаживание пальцами по ноге вызывает вздох облегчения и волнительное ожидание вдоль и поперёк живота. Я могу часами мучить Ариель руками и ртом, лишь бы видеть непрекращающийся протест на проклинающем лице. Она осуждает меня за самомнение. Я часто твержу, что лучше её во всём. Я — флегматик и не различаю брендовые сумочки. Дэни называет последним мерзавцем на земле и скупердяем. Каким бы сложным я ни был, Ариель ценит во мне именно человеческие качества и уникальную способность потакать женским запросам.       Я смотрю на неё — откровенную, желанную, всепрощающую — и пальцы сами развязывают Крават. Ариель приподнимает нижнюю часть тела, побуждая провести по зовущим изгибам, и только тогда я снимаю очки.       Красивее голой Ариель только беременная голая Ариель.