Глава 5. Jedem das Seine

      1963

      На зимних каникулах я попросил у Софьяна спокойную, добрую, дружелюбную лошадь. Франк посоветовался с Баптиста и разрешил Карлосу заниматься верховой ездой, но в меру. «Невозмутимый конь. Не могу назвать его жеребцом. Я, как увидел его, признаюсь, обомлел», — Софьян познакомил меня с ним, когда сошёл снег.       Цыганский конь или упряжный. Чёрный с длинной гривой и белыми щётками на ногах. Волосатые ноги — особенность породы. Крепкий, с мускулами, ниже Софьяна, но выше Карлоса. Одно копыто, как два моих кулака. Фыркает, ест много сена, без труда возит нескольких всадников, благодарит служанку Сигилд, когда та чистит стойло и чешет спинку. Конь отличается от лошадей в конюшне и моей Миу-Миу.       Карлос назвал его Мастроянни.       В первую встречу они сразу же подружились. Мастроянни облизал Карлоса и попросил яблочко. Конь и всадник похожи.       Урок верховой езды у младших шевалье. Форма: тёплые брюки с пиджаком, водолазка, сапоги и перчатки, кепка на застёжке. Софьян не упускает из виду ни одного ученика, телепортируясь на разное расстояние, при необходимости помогает с вожжами. Карлос занимается неподалёку, не мешая другим.       — Как дела? — ганноверская Миу-Миу подо мной фыркает в ухо Мастроянни.       — Отлично, — Карлос гладит коня. — Мне с ним… хорошо. Мы понимаем друг друга. У нас не как у Никки с Моншер.       Датская пятнистая Моншер капризная и умничает. Этим они с Никки похожи. Никки пытается красиво гарцевать, но у Моншер другие планы.       Бастьен падает с Солей. Софьян уже не страхует его, потому что на каждом уроке Бастьен падает и несильно ударяется — падает невысоко. Солей выше пони на полголовы. В паре разные характеры: Бастьен выполняет задачи урока, Солей хочет поиграть.       Дружба Рено с Визаж началась почти с драки — Визаж перевернула его. Но потом они нашли общий язык. «Маститая», — называет Софьян. Чёрная, с густыми гривой и хвостом. У Визаж тоже волосатые ноги, но она не похожа на Мастроянни. Девочка, мадам. Гордая мадам.       — Пройдёшься со мной? Кажется, Миу-Миу нравится Мастроянни.       — Пойдём. Софьян за нами наблюдает.       Мы обсуждаем мои видения. Карлос говорит, что во мне пробуждается магическая сила, а возможно, и родовой дар. «Может, я ошибаюсь, но это похоже на Телекинез. Ты видишь настоящее, в Астрале видят будущее, поэтому ты не Астральный колдун, а Телекинетик, как Франк. Ты читаешь мысли, любые, а не только те, которые тебе передают». Мне страшно. Я маленький для сильных способностей. «Скорее всего, твои родители были сильными колдуном и ведьмой». Папа был высоким. Если я расскажу Джанлука, что мои способности быстро развиваются, он отведёт меня к Баптиста или Франку. Не знаю, что говорить директору и лекарю.       Утром до команды «Подъём» бегу в уборную. Опять-опять.       — Живот болит? — Карлос за дверью кабинки.       — Да, — стою напротив унитаза, сжимая кулаки.       — Зачем врёшь? У тебя не болит живот. «Он» стал твёрдым?       Откуда Карлос знает? У него такая же проблема?       — И давно твердеет?       — Третий раз.       — Ксавье, для мальчиков это нормально. Сходи к Вольфгангу, он даст успокаивающие капли.       — Зачем ходить за каплями к Вольфгангу, а не к Баптиста? — выхожу из кабинки.       — Потому что у него капли, — Карлос улыбается, глядя на пижамные штаны. — Фигня. Юго говорил, что «он» должен стоять.       — Где стоять? На голове? — умываю лицо в раковине. — Как сделать так, чтобы «он» вернулся? Чтобы… не был твёрдым.       — Э-э, не выдам свои секреты. Иди к Вольфгангу. Когда «он» твердеет, шевалье идёт к Вольфгангу и Вольфганг понимает, что шевалье… что это нормально. Мы взрослеем, Ксавье. У взрослых такое бывает.       — Не пойду к Вольфгангу.       — Почему? Ты ещё боишься его? Пойми же, не пойдёшь, он не запишет тебя в пергамент к «взрослеющим» шевалье. У всех мальчиков в комнате твердеет и писает не мочой. Ты один оттягиваешь у нас уроки по анатомии.       — Как? — не вытираю полотенцем лицо, сажусь на подоконник. Вроде, «он» перестал быть твёрдым, штаны не натянуты. — Что ведёт Вольфганг? — он ведёт анатомию, не понимаю, что это.       — Уроки, на которых объясняет, почему у тебя твердеет писька.       Не пойду к нему на урок!       После обеда, когда я уже съел последнюю ложку и собрался поблагодарить за суп, Вольфганг неожиданно опережает.       — Шевалье Нантар, у Вас есть ко мне вопросы?       «Он» же не затвердел у тебя сейчас?» — Карлос сутулится за столом.       — Нет, фон Штофен… хокен, — хватаюсь за брюки на бёдрах.       «Фон Шта-фен-ха-ген», — помогает Карлос.       — Фон Шта-фен-хаген, — исправляюсь, чтобы не разозлить Вольфганга.       — Хорошо, — вытирает рот салфеткой, — Вы развеяли мои сомнения.       Никки делает уроки по письму, Карлос у Мастроянни. Софьян называет это «терапией». Карлос три раза в день меняет воду, кормит сеном и овсом, расчёсывает, чистит стойло и рассказывает, что происходит в Пансионе. Мы играем в петанк у беседки.       Рош курит и смеётся надо мной:       — У кого-то писька встаёт, да, Ксавье?       Мой шарик перелетает кошонет.       — И шарики звенят, — Николя помогает садовнице Хельюидис носить ящики с овощами.       — Ты договоришься, что шарики отвалятся! — Гертруда ругается на него. — А у тебя писька в молодом возрасте отсохнет! — Рошу прилетело. — Взрослые — не значит, что умеете пользоваться гениталиями! Я на вас Ренэйт натравлю, если будете обижать маленьких!       — Ксавье? — Альбер из команды противника хочет встать в круг на моё место и продолжить играть в петанк.       Да пошли вы все!       На каменной дорожке меня ловит Сет и подбрасывает на плечо.       — Кто обидел? Чего губы надул? — он ездил с Лораном за продуктами. — Я знаю команду, по которой Малышка Пиаф больно царапается.       Хоть Сет теперь учитель, мы не перестали дружить. Он не отказывается повторить тему урока и не ругается за кривые фигуры в тетради.       — Они смеются надо мной, — хнычу.       — Кто смеётся? — Жорди встречает нас в холле. — Покажи на них пальцем. Я как раз оттачиваю мастерство в ритуалах, — потирает ладони, злобно улыбаясь.       — А у вас тоже… — висну на шее Сета. — Ну… в штанах… Вы взрослые.       — А-а-а, — Сет широко улыбается.       — Шевалье Нантар познал прелести мужского взросления, — Жорди забирает меня. — Запомни: кто смеётся — у того не встаёт. Не мне тебе рассказывать. Профессионал подберёт подходящие слова.       Вольфганг? Нет!       На следующий день после уроков мы замечаем изменение в расписании.       — Что? Нет! — я ужасно зол.       — Младшие шевалье, — передаёт Джанлука через помощницу Ирмгарад, — будьте добры, подойдите к стенду в главном зале и обратите внимание на изменение расписания. Благодарю.       Карлос убежал в конюшню, не подождав нас после урока Жан-Луи.       — Анатомия, ура! — радуется Бастьен. — Я ждал её.       — Чтобы сделать что? — спрашиваю я.       — Чтобы узнать много интересного. Нам никто не расскажет о теле, кроме Вольфганга. Не пытайся просить Джанлука или разговорить Этьена. Им запрещено. Грегори же на доске не считает примеры.       — О теле?       — О загадочном мужском теле, — две ладони ложатся на плечи. Жорди. — Как оно выглядит, чем отличается от женского, как его приручить, — шепчет, склонившись над «Онфлёрскими чернокнижниками»: — Сексуальное образование. Тс-с-с, — прикладывает палец к губам, — не произносите вслух, это запрещённое заклинание, до совершеннолетия им нельзя пользоваться и говорить за пределами класса анатомии. Помню свой первый урок у Вольфганга, — подмигивает. — У вас пройдёт гладко. Подготовьте тетради потолще.       Надпись на табличке «Anatomia» появляется, когда подходишь к двери. Как и во всех магических классах, парты длинные. Мы будем колдовать над телом?       «Туда», — занимаю дальнюю.       «Бежишь от него? — Карлос садится рядом. — Отсюда плохо видно».       «Нормально. Не носим очки».       На стене шкафчики со стеклянными дверцами — внутри флаконы. Вольфганг — Алхимик? Доска висит в воздухе, человеческий скелет на подставке, плакаты-схемы на латыни, пустой учительский стол с потёртостями по краям. Дверь — в кладовку? У Лорана в классе алхимии и у Сета в классе точных наук есть кладовки.       Стук. Шевалье замолкают. Белая рубашка с воротничком «бабочка», переливающиеся на свету чёрный костюм-тройка и Крават.       — У вас есть вопросы, у меня — ответы, — Вольфганг идёт между рядами, приподнимая над полом палку. — У меня к вам вопросы, вы отвечаете. В этом классе обитают честность и секретность. Я не разглашаю коллегам темы уроков и итоги личных встреч с учениками. На вашей совести разносить информацию о пройденном материале. Вы имеете право смеяться надо мной, но не над телом, — дойдя до стола, разворачивается к нам лицом. — Анатомия изучает тело: снаружи и внутри, структуру, заболевания, возможности и дефекты. Вопросы пользования и бережного отношения. Я не доктор и не лекарь. Мои уроки не связаны с трудом шевалье Тарбурьеша, мой класс не лазарет, где проводят осмотр и выдают пилюли.       Авуетт тянет руку. Не дождавшись разрешения, задаёт вопрос.       — Но разве анатомия не связана с медициной? Почему её ведёте Вы, а не шевалье Тарбурьеш?       — По той же причине, почему в мужском и женском Пансионах один предмет называется алхимией и снадобьем, почему в мужском Пансионе не ведут высший разум и астрал до совершеннолетия, почему шевалье Матер не отвечает за гуманитарные науки. Потому что директор Фаглэйн обучает Телекинезу, а шевалье Месбурже — алхимии, потому что шевалье Лондез — всадник с головой. На всё есть причины, шевалье Кронн. Сомневаетесь в моих преподавательских качествах и научной компетенции?       — Нет, — Авуетт теряется. — Нет. Нет. Я просто спросил. Извините.       — Вы не оскорбили меня, шевалье Кронн, — ладони на палке. На безымянных пальцах перстни с костлявой рукой и белым камнем, на большом тонкое кольцо с рунами. Видел я, что делали эти руки. — Я научу вас различать удовольствие от боли, страх от возбуждения, спокойствие от несдержанности.       — И как сдерживать пуканье на уроке, — ученики смеются над Рено. — Правда, мне это очень важно.       — Поменьше ешь и почаще ходи в уборную, — советует Жерар. — Не сдерживаешься и ночью.       — Шевалье Отесерр стремительно растёт. Отсюда увеличивается потребность в кислороде, следовательно меняется дыхание и кровообращение. Кровь транспортирует газы по организму. На вашем месте, шевалье Винли и класс, я бы не смеялся над шевалье Отесерром. Нормы развития превыше норм этикета. Можете так и передать шевалье Матеру.       Наступает тишина. Вольфганг не ругается за смешки и оскорбления, не перебивает и не затыкает, решает споры. Анатомия, как и Вольфганг, страшный предмет, но если не узнаешь, не поймёшь.       — А Вы… — Бастьен тянет руку и встаёт из-за парты, — расскажете о том, почему… ну… ну у мальчиков, — прикусывает губу.       — Почему у мальчиков возникает эрекция? Почему половой член или пенис, как его ещё называют, напрягается? — сразу три новых слова для меня. — Естественный процесс, как опорожнение кишечника и мочевого пузыря. Если вовремя не опорожнить, они давят на простату и вызывают эрекцию, — простоту? — В вашем возрасте эрекция не связана с сексуальным возбуждением, но не исключаю, что вас привлекают юные мадам. Важно следить за собой, молодые шевалье, и не стесняться говорить о волнующих изменениях.       «Я же тебе говорил: писька встаёт, значит нормально», — Карлос под партой дёргает ногой.       «Он» не встаёт. Отстань».       — Что такое «сексуальный» и «сексуальное»? — спрашивает Рено.       — Относящийся к половой жизни. Эротика, процесс, удовлетворение, чувственность, привлекательность, энергетика. Сексуальность приводит женщину к мужчине или мужчину к женщине. У сексуальности нет единого образа или формы, её нельзя потрогать. Это воздух, которым мужчина и женщина питаются наедине.       — Поцелуи тоже относятся к сексуальности? — спрашивает Карлос с места.       — Как и нежные объятия с мадам, как и томные взгляды, как и ухаживание. Поцелуи — это переход от желания к действию.       — Вы научите нас целоваться? — у Никки глаза горят.       — Обязательно. Каждому раздам по тренажёру.       Вольфганг умеет шутить и не умеет улыбаться со всеми. Вряд ли он обладает эмоциями. Как скелет на подставке, как схема на стенде, как тренажёр. Крови в его теле нет, поэтому бледный. Поэтому он засовывал пальцы женщине в член? Вопрос не даёт мне покоя.       — А ты ожидал, что для поцелуев тебе приведут мадам в Пансион? — смеётся Венсан.       — Мне не интересны мадам, — Никки обиженно надувает надутые губы.       — Jedem das Seine, — Вольфганг качает головой.       Перед ужином с разрешения Софьяна мы с Карлосом ухаживаем за Мастроянни и Миу-Миу.       — То, что он делал руками с женщиной в комнате, тоже сексуально? — расчёсываю Миу-Миу.       — Конечно, — Карлос орудует лопатой в стойле.       — А вдруг… он колдовал?       — Да, Ксавье, он колдовал над её писькой. Это называется жизнь взрослых. От таких штук рождаются дети, мы. У ведьм и колдунов рождаются дети.       — Подружки даются, чтобы мы делали им детей?       — Да, твоя писька делает детей.       — Член, — произношу умным тоном. — Мы писаем членом.       — Научное открытие не даст тебе сегодня заснуть.       В стойле кошмарная вонь и мухи. Карлос насыпает Мастроянни свежий овёс. Миу-Миу чавкает сеном. Сигилд в резиновых сапогах и перчатках кормит и проверяет лошадей.       — Почему Вольфганг ходит с палкой, если не хромает? — держусь за решётку, разделяющую стойла. — Лоран сильно хромает, но ходит без палки.       — Потому что его палка не для того, чтобы легче ходить, — Карлос прислоняется плечом к стене. Сигилд выдала нам фартуки, перчатки и сапоги.       — А для чего?       — Это не палка. Это коса.       — Как у Мезино, когда были косички?       — Нет. Коса, которой косят траву. Длинная палка и изогнутое острое лезвие.       — Не видел, чтобы Вольфганг косил траву на лужайке. Этьен ездит на машинке.       — Ксавье, что такое смерть? — Карлос хмурится.       — Когда люди умирают. Когда… мама с папой умерли.       — Вольфганг — смерть. Куда он уходит через камин? Убивать. Почему носит очки? Потому что без очков видит смерть и убивает.       — Зачем убивать? Война давно закончилась.       — Люди умирают и без войны. Почему он так хорошо и легко общается с Советом? Потому что работает на него. Где Совет, там и Вольфганг. Он как бы в Совете, но и нет. Он главнее Франка, потому что дружит с Советом.       — Вольфганг — салемец?       — Круче салемцев. Старше. Намного.       — Вольфганг убил моих родителей?.. — отхожу от решётки.       — Мою маму точно. Я видел. Я болею, поэтому у меня не забирают воспоминания. Ксавье, — Карлос хватается за прутья, — в нашем Пансионе живёт смерть. Посредник.       — Настоящий Посредник? Который забирает души и… отводит… — нужно меньше времени проводить в библиотеке. Члены, Посредники, твёрдые члены. Я сегодня не засну.       — Он же пахнет гнилью. Конечно, он будет Посредником.       — Как пахнет гниль?       — Кучей старых листьев, грязной раной у лошади, забытыми в стиральной машинке костюмами, бело-зелёным пятном на сыре и чёрным яблоком. Так пахнут гниль и Вольфганг.       — Я не чую от него такого запаха. Это сильный запах, я бы запомнил.       — А для меня Вольфганг пахнет гнилью.

ᴍᴇᴀsʟʏ ᴛɪᴍᴇ ꜰʀᴏᴍ ᴊᴜɴᴇ

ʙᴀᴄᴋ ᴛᴏ ᴛʜᴇ sᴛʀᴀᴛᴇɢʏ

ᴏʜ ᴡᴀʏ, ᴍᴇ sɪᴄᴋ, ᴅᴏᴡɴ ɪɴ ᴛʜᴇ ᴅᴇɴ

ɢᴜᴀʀᴅɪɴɢ ᴍʏ ʜᴇᴀʀᴛ

Комната. На стенах вверху обои, внизу доски. У горящего камина лежит Малышка Пиаф, в глазах отражаются фигуры. На кровати шевалье голый и мокрый от пота, мышцы на спине. Лопатки двигаются, как если бы он поднимал и опускал руки. Хлопки или удары. Скрип пружин. Кому-то больно. Он скулит, как сбитая машиной собака. Под шевалье второй шевалье в рубашке. Первый держит его за шею сзади и давит в поясницу. Первый двигается над вторым. Вжимает в матрас. Белые подушки, белое одеяло. Они не пользуются подушками и одеялом. Удары. Удары. Удары. Бьёт. Кровать трясётся. У второго шевалье красная и мокрая кожа. Он держится за каркас и плохо дышит. На стене календарь. В этом месяце день рождения Сета.

ᴀʟʟ ᴛʜᴇ, ᴀɴᴅ ᴘʀᴀʏɪɴɢ

ᴛʀʏɪɴɢ, ɢɪʀʟ, ɪ'ᴍ ᴛʀʏɪɴɢ

ᴊᴜsᴛ ᴡᴀɪᴛ

ᴍᴇ sɪᴄᴋ, ᴅᴏᴡɴ

ᴘᴀᴄᴋᴇᴅ, ɢᴜᴀʀᴅɪɴɢ ᴡᴇʟʟ, ᴘʟᴇᴀsᴜʀᴇs

Первый переворачивает второго на спину и задирает застёгнутую рубашку. Белые капли на загорелой груди.

— Мир?

— Да пошёл ты, — задыхается. — Тебе надоест вести уроки к концу года. Лишние проблемы Франку и нервотрёпка мне. Не возьму в помощники. Вышвырну из Пансиона, как разорванную шлюху. Чем старше ты становишься, тем меньше я в тебе нуждаюсь.

— Ты восемь месяцев без секса. И я столько же. Хотелось попробовать другого в отпуске, но хотелось быть с тобой. Мне грустно без тебя. Без тебя я теряю титул.

— Принц без королевства.

Джанлука и Сет.

      Я просыпаюсь с мокрыми волосами и пятном на пижамной рубашке. Лампа горит. На стенах тигры, антилопы и стервятники.

═━ 𝕯𝖊𝖗 𝕿𝖔𝖙𝖊𝖓𝖐𝖔𝖕𝖋 ━═

1943

Германский рейх, Берлин, особняк Вилла Вурмбах

      Гертруда — освобождённая из Гродненского гетто в прошлом году. Пожилая, седовласая, верная, исполнительная, почтительная. Немка из еврейского гетто. «Старость не радость, герр штурмбаннфюрер. Нужно было оставить меня в Гродно», — переодически причитает. Она умрёт через полтора года. Мы поедем в центр города за мясом, на обратном пути Гертруда потеряет сознание и жизнь. Я не раскрываюсь. Её хозяин — немногословный, вежливый, милосердный герр. «Я буду обязана Вам и после смерти», — заявила она, принимая форму с чепчиком, удобную обувь без каблуков и марки для личного пользования. Гертруда лишилась в гетто супруга, детей, внуков. Мы не расстанемся после смерти. Я дам ей постоянный дом, огонь в камине, утончённую мадам и окно на кухне, чтобы видеть чистое небо. Когда закончится война.       — Герр штурмбаннфюрер, пожаловала фройляйн, но моё чутьё подсказывает, что ближе к возрасту фрау.       — Оперативно, — сверяюсь с часами на цепочке. — Заводи её и не жди, когда мы закончим. Сама уйдёт. Отдыхай, ложись спать.       — Слушаюсь, герр штурмбаннфюрер.       У всех немцев одинаковый вкус. Их возбуждают актрисы и заключённые. На первых восхищаются и облизываются, над вторыми издеваются. Мужчины не спорят, с мужчинами не спорят.       Пальто, облегающее платье, каблуки, пышные светлые волосы, яркие глаза. Не немка. Французский мотив: немецкие духи пахнут ароматом Селье, на платье бирка с именем Эдвард Молине.       — Что ты тут делаешь? — за строгим тоном скрывается злость.       — Ждал фройляйн, но пришла фрау.       — Ты — мадам! Я не вызываю мадам для плотских утех! — беру её под локоть.       Ариель сопротивляется. Неисправимая. Упёртая. Не шугается пуль. Плевала с башни на погоны и петлицы.       — Зачем тогда называешь меня «фрау»?       Снимаю голубой цвет с карих глаз. Долой фальшивый блонд. Моя Frau — брюнетка с багряными губами. О её губах я мечтаю вот уже семь лет. Запрещаю себе думать о теле, неистовых ночах и упоительных речах. Не соответствую критериям благородства. Погряз в аморальности.       — Я не уйду, Вольф, — она действительно не уйдёт, если её не убить.       — Ты не шавка на одну ночь, не кусок дерьма, который очистит меня от пороков, не жалкая записка о любви, которую я разорву, потому что не люблю. Не хочу тебя здесь видеть, Ариель.       Она перехватывает мою руку и прижимает к губам. Целует, глядя в глаза. Очки не мешают увидеть горечь на подковах немощи.       — Я — злодей, ношу на фуражке череп с костями. Я просил тебя жить в мире, а ты явилась в эпицентр войны.       — Я знаю, зачем ты на войне и зачем носишь череп на фуражке, — она накрывает щёку второй ладонью.       — Не докажу другим.       — Они не обвиняют.       — Где все? — запускаю пальцы в волосы, придвигаюсь вплотную.       — Грегори подрывает машины обслуживания и автоцистерны. Люсьен тяжело ранен, неизвестно выкарабкается ли. Софьян защищает побережье. Лоран потерял протез, выживает на одном. Дэни мечется между Дижоном, Виши и цирком. Аннабель уехала.       — Из-за Ведата?       — Она не бросит его на произвол судьбы.       — Шабаш не лишится верховной из-за антисемитов.       Возлюбленный турок — прямая дорога к смерти в мире, где ты не проходишь идентификацию.       — А ты?       — Я далеко, как ты и просил. Вольф, — она прижимается щекой и обвивает талию. Устала от несправедливости, национальной принадлежности, мировому беспорядку. Скучает, часто плачет, наигранно улыбается мужчинам и строит жизнерадостную в тотальном кошмаре. Я забираю мёртвых, Ариель ведёт подсчёт убитых ведьм и колдунов.       — Знаю. Я тоже. Ничего не говори, — крепко обнимаю. — Потерпи несколько лет. Настанет время и я начну собирать полчища немцев.       — Я останусь, — она освобождается.       — Исключено.       — Одна ночь. Утром исчезну, ты меня не вспомнишь.       — Я не желаю тебя забывать. Ариель. Не мучай меня сильнее, чем я себя мучаю.       Она даёт ласку, надежду и луч света в мрачном царстве жестоких богов. Она — моя кожа на черепе. Без неё я мёртвый.

ᴅɪᴇ sᴄʜüssᴇ ʀᴇɪßᴇɴ ᴅɪᴇ ʟᴜꜰᴛ

ᴅᴏᴄʜ ᴡɪʀ ᴋüssᴇɴ

ᴀʟs ᴏʙ ɴɪᴄʜᴛs ɢᴇsᴄʜɪᴇʜᴛ

ᴜɴᴅ ᴅɪᴇ sᴄʜᴀᴍ ꜰɪᴇʟ ᴀᴜꜰ ɪʜʀᴇ sᴇɪᴛᴇ

ᴏʜ ᴡɪʀ ᴋöɴɴᴇɴ sɪᴇ sᴄʜʟᴀɢᴇɴ

ꜰüʀ ᴀʟʟᴇ ᴢᴇɪᴛᴇɴ

      — Иди, — отпускаю её, чтобы она не увидела слёзы за чёрными линзами. — Быть со мной очень опасно. Держись подальше от смерти и трупов, потому что где они, там я. Сделай всё возможное, чтобы я не забрал свою фаворитку.       — Сделай всё возможное, чтобы я не потеряла своего фаворита, — Ариель плачет, отдаляясь спиной к двери.       — Обещаю, Frau.       — Не попаду в лапы смерти, герр. Ты меня не догонишь.       — Не попытаюсь.       Взбалмошная, молодая в сто восемьдесят шесть лет, неукротимая. Стреляла глазками и смущалась, когда со мной познакомилась, а я смеялся в глубине души. Немцу досталась француженка. Я бы без звёзд выбрал в спутницы мадам Ариель Дармон. Золотая оправа на моих очках, белый камень в моём перстне, нежность в моих руках, улыбка на моих губах. Моё солнце светит в лицо. Я сгораю, она исцеляет смерть. Прости, что тебе достался осквернитель.