Глава 6. Lügen haben kurze Beine

      Шевалье Люсьен Матер носит костюмы из плотной ткани зимой и летом. Не павлин, как Никки. В образе не больше трёх цветов, сочетающихся друг с другом. Чёрный, белый, бежевый, тёмно-синий. Почему-то серого среди них нет. Люсьен не любит узоры ромбики и клетку, не ходит на пляж, в холод заматывает лицо тёплым шарфом, не ест жирное и сладкое. Посетил Америку, Англию, Швецию, китайские страны. Из пятидесяти лет посвятил шестнадцать обучению шевалье.

ᴡʜᴀᴛ sᴀʏ ʏᴏᴜ ʟᴏʀᴅ

ꜰᴏʀ ᴛʜᴇ ᴏʟɪᴠᴇ ʙᴏʏs ᴅᴏᴡɴ ɪɴ ᴛʜᴇ ʜᴏᴜsᴇ ᴏꜰ ᴄᴏʀʀᴇᴄᴛɪᴏɴs

ᴀs ᴛʜᴇʏ ᴛʀʏ ꜰᴏʀ ʟᴏᴠᴇ ᴀɴᴅ ᴀɴʏ ꜰᴏʀᴍ ᴏꜰ ᴀsᴄᴇɴsɪᴏɴ?

ᴀᴍ ɪ ᴏɴ ᴛʜᴇ ʀɪɢʜᴛ ᴛʀᴀɪɴ ʜᴇᴀᴅᴇᴅ ɪɴ ᴛʜᴇ ᴡʀᴏɴɢ ᴅɪʀᴇᴄᴛɪᴏɴ?

ᴡʜᴀᴛ sᴀʏ ʏᴏᴜ ʟᴏʀᴅ ᴡʜᴀᴛ sᴀʏ ʏᴏᴜ ʟᴏʀᴅ?

      В классе «Habitus et modus» банкетные столы, костюмерная, гардеробная с украшениями и аксессуарами, трибуны с микрофонами для переговоров, фарфор, антикварная мебель, балетный станок, много разных зеркал, подиум для отработки правильной походки. На класс наложено увеличительное заклинание. У Люсьена нет родового дара, его родители — мама-ведьма не из знатного рода и папа-человек. У Люсьена остался старый папа в деревне Вуван, работает поваром в монастыре.       Шевалье идёт от плеч, мадам — от бёдер. Шаг не тяжёлый и не очень длинный. Стопы ставятся параллельно по прямой линии. Спина ровная, голова и взгляд вперёд, плечи отведены назад. Руками не размахивать. Расставить немного ноги. «Ляжки не три, — советовал Сет. — Протираешь брюки и натираешь между ног». Люсьен учит по-другому: «Женщина ходит, чтобы добраться из пункта А в пункт Б. Мужчина ходит, чтобы его заметила женщина». Из всех учителей правильная походка у Люсьена и Джанлука. У Жан-Луи тяжёлый шаг, потому что он высокий и крупный, Софьян широко расставляет ноги, потому что часто ездит на лошадях, Этьен весело подпрыгивает, потому что никуда не спешит, Грегори сносит всё на своём пути, Франк ходит медленно, потому что большой живот, у Баптиста короткий шаг. Зачем правила, когда не следуешь правилам?       — Браво. Браво. Браво, — Люсьен хлопает пальцами. Через плотную белоснежную рубашку не просвечивается тело. — Шевалье Скоб, не изменяете традиции быть лучшим в младшей группе.       В конце подиума Никки подпрыгивает и задирает ногу, как мадам. Опять похвалили. Он даже ничего не делает, чтобы его хвалили.       «Когда павлин вырастет, желание быть лучше всех пропадёт, — Карлос в гардеробной учится завязывать перекрёстный галстук.       На подиум выходит Рено с книгой на голове. При повороте книга падает.       — Шевалье Отесерр, — Люсьен останавливает пластинку. — Вы задели Вашу мадам. Она лежит без сознания с синяком. Поднимите её.       — Мадам? — Рено не видит лежащую мадам на подиуме.       — Книгу, шевалье Отесерр. Не спешите, когда идёте. Вам не помогают подковы на ботинках? Я подкручу гвозди. Ходить не сможете. Сначала, — опускает иголку на пластинку. — Держите свою мадам.

'ᴛɪʟ ᴋɪɴɢᴅᴏᴍ ᴄᴏᴍᴇ

ᴄᴀᴜɢʜᴛ ɪɴ ᴛʜɪs ꜰʀᴇɴᴢʏ ᴏꜰ ᴇʟɪᴍɪɴᴀᴛɪᴏɴ

sᴜᴄʜ ᴀɴ ɪʀʀᴇᴘᴀʀᴀʙʟᴇ ᴅɪsɪɴᴛᴇɢʀᴀᴛɪᴏɴ

ᴍʏ ʙᴏᴅʏ’s ᴛᴡɪᴛᴄʜɪɴɢ ᴡɪᴛʜ ᴀ ʀᴇᴀᴅʏ ᴇxᴘᴇᴄᴛᴀᴛɪᴏɴ

ꜰᴏʀ ᴋɪɴɢᴅᴏᴍ ᴄᴏᴍᴇ ᴍʏ ᴋɪɴɢᴅᴏᴍ ᴄᴏᴍᴇ

      Люсьен не пишет стихи про войну. Аристократ из деревни. Огнемёт сжёг тело от груди до коленей. Люсьен умеет ходить на каблуках.       Уроки Вольфганга нравятся младшим шевалье. Анатомия по четвергам. За три недели мы познакомились с Уве — скелетом пятилетнего мальчика, Констанце — скелетом десятилетней девочки, Фрицем — скелетом тридцатилетнего мужчины, Вальфридой — скелетом пятидесятилетней женщины. «Немцы», — цокнул Карлос мне в голову. Вольфганг колдует скелетам кровь, органы, мышцы, чтобы мы увидели, из чего состоит человек. В конце уроков Никки спрашивает, когда начнётся обучение поцелуям, на что Вольфганг даёт один ответ: «Шевалье Скоб, мои фройляйны не созрели к столкновению с Вашими губами». Какие «фройляйны»? Кто такие «фройляйны»? Обещали же тренажёры.       На учительском столе пучки волос. Светлые, белые, пшеничные, серые, чёрные, рыжие, коричневые, грязные, тонкие, шелковистые. Мёртвых или живых Вольфганг не уточняет.       «Чёрные волосы женские. Молодая женщина», — читаю мысли Бастьена.       «Можно было помыть голову перед тем, как отрезать волосы», — Никки недоволен.       Вольфганг не запрещал трогать, но и не разрешал прикасаться. Учительский стол в нашем распоряжении. Большой, потёртый, на толстых ножках, с ящиками. Плохая энергия. Пахнет пылью, стариком и спиртом. Гниль не так пахнет.       — Волосы определяют личность человека, его образ жизни, привычки, характер, уровень здоровья.       Он не мешает рассматривать пучки, стоит у окна, опираясь на палку. Руны старые, древние, сейчас такие не используют, книзу стёрты. Коса складывается в палку? Лезвие внутри? Палка удлиняется?       Вольфганг собирает души умерших куда-то — в сундук, например — или сразу отправляет в другие измерения? Куда он утащил моих родителей? Папа — колдун и точно в летописи, а значит его забрал Вольфганг. Если я спрошу о родителях, он ответит?       — Aus, aus, aus, — говорит Вольфганг со звонком. Он всегда так говорит. Мы не знаем, что это означает, но решили, что нас выгоняют.       Я задерживаюсь у парты, забирая тетрадь. Класс быстро освобождается, потому что следующий урок заклинания и ритуалы, к которому нужно подготовиться — смириться, что на тебя наорёт Грегори.       Спросить или не спросить?       — Шевалье Нантар, — Вольфганг обходит учительский стол. — У Вас остались вопросы после урока?       — Я… я… — забываю моргать, прижимаю к пиджаку тетрадь. — Нет-вопросов, — в одно слово. — Светлые волосы мужские, от них пахнет огнём.       — Вы правы. Они принадлежат шевалье Матеру.       Волосы не сожжены. В Люсьена стреляли из огнемёта. Люсьен по утрам принимает снадобье.       — Спа… спасибо за урок. Я пойду на перемену, — кланяюсь и быстро иду на выход.       — Tschüss.       Высший Разум и Астрал не ведут еженедельно, как алхимию, гуманитарные науки, этикет. Астрал опасен для здоровья, потому что молодой организм впечатлительный. Кто знает, что тебя ждёт в будущем и понравится ли это будущее? На высший разум отводится один урок, чтобы увидеть свою подружку на звёздах. «Зачем пудрить им мозги ерундой о фаворитках и каком-то будущем?! — орал на собрании учителей Грегори много лет назад, когда Франк составлял расписание. — Колдуны не ведьмы! Мужчины не женщины! Какая разница как она выглядит, как меняется, чем занимается по жизни и при каких обстоятельствах мы встретимся? Постоянное наблюдение за звёздами воспаляет аппетит. Один раз посмотрели созвездие и живём дальше. Не звёзды соединяют фаворитов или фавориток, а фаворитизм. Я не буду заниматься хренью!»       В классе заклинаний и ритуалов схема звёздного неба с одной звездой.       «Что там за звезда? Не подписана».       «Не знаю. Никто не знает. Грегори не разрешает подходить к схеме».       — Ананд! — Грегори кидает мел в доску. Наша парта трясётся. — Хотя бы делай взгляд осознанный! Ритуальная доска — это не настольная игра! В неё не играют, не кидают кости! Что ты бездумно водишь пальцем по символам, тупоголовый болван?!       «Ненавижу придурка, — Карлос злится. — Чтоб ты захлебнулся криком».       До конца урока он не поднимает глаз от ритуальной доски, а со звонком убегает в конюшню и не возвращается к обеду. Софьян передаёт Джанлука, что Карлос желает побыть один. К вечеру Джанлука приводит его в Пансион.       «Ты не тупоголовый», — говорю с кровати. Команда «Отбой» прозвучала, некоторые шевалье не спят. На стене за кроватью Карлоса охотится тигр.       «Я просто не хочу учиться, Ксавье. Учёба и знания мне не пригодятся».       «Мы не знаем, как жить не в Пансионе с обычными людьми. Здесь мы в своём мире. Здесь все одинаковые».       «Но я — тупоголовый болван».       «Нет. У Грегори все тупые, кроме него».

Серая комната. Из железа. Мало света. Как будто ночь, но нет окон. Треск. Холодно. В холодильнике похожий холод. Железный стол. Всюду грязь и инструменты. На столе голая женщина с закрытыми глазами. Кожа белая-белая. На полу чёрная одежда комком. Скрип. Так скрипят винтики и гвоздики. Вольфганг у стола, брюки расстёгнуты. Засовывает женщине в рот. Она не шевелится. Эта женщина не была в его комнате — та шевелилась и дышала. Вольфганг двигает её на край и раздвигает ноги. Стол сильнее скрипит. На полу чёрный плащ, на палке светятся руны.

      Спасаюсь от видения криком и прыжком с кровати. Бужу шевалье в комнате.       — Ты чего? Эй, эй, эй, Ксавье.       Рено встряхивает. Я задыхаюсь, словно пробежал от Пансиона до конюшни и обратно. Жутко холодно и потно. Мне холодно, как женщине из видения. Никки ускользает в коридор, зовёт Ирмгарад на помощь.       — Ты здесь, а не там, — Карлос держит за затылок. — То осталось там.       В ушах трещат лампочки и скрипит железный стол. На чёрном плаще валяются круглые очки.       — Шевалье Нантар, — по голосу и узорам на халате узнаю Джанлука. — Шевалье Нантар, это сон. Вам приснился кошмар. Ирмгарад, воды.       Хорошо вижу. У Джанлука резкие черты лица. Малышка Пиаф загнала шевалье на кровати.       — Не трогай! Отойди от меня! — отталкиваю в грудь и отодвигаюсь по стенке в угол. — Не трогай. Не трогай.       После видения обхожу его стороной. С маленькими шевалье добрый, с Сетом злой и больно бьёт. Когда я вырасту, он и меня побьёт. Нельзя ходить в комнату Джанлука.       — Шевалье Нантар, я хочу помочь, — он протягивает ладони. — Вам страшно. Вы не успокоитесь самостоятельно.       Не к тебе в комнату. Только не к тебе в комнату.       Плачущего меня Джанлука отводит в лазарет. Проснувшийся Баптиста на скорую руку делает чай со снадобьем. Свесив ноги с кушетки, подслушиваю разговор в кабинете через стенку.       — У мальчика видения, — голос Франка.       — Ошибочное утверждение, — Вольфганг. Только не ты! Если они войдут в палату, я не разобью окно, не телепортируюсь, потому что не умею, не спрячусь под кушеткой. — Он мог это узнать от старших шевалье, не держащих языки за зубами, вечно пугают маленьких страшилками, закаляют колдунский характер. У мальчика не наблюдаются классические факторы, присущие развитию дара Телекинез. Франк, это невозможно. В его случае невозможно.       — Не родовой дар, не приобретённый. Способности раскрываются. Вольф, ты отрицаешь очевидное. На него повлияли среда обитания и родительская любовь.       Родители? Мои родители любят меня после смерти?       — Он любознательный. Пока не разузнает секрет, не угомонится. Ребёнок, Франк. Шило в одном месте. Ананд вечно трётся поблизости. Мальчишки. Ты ли не был таким же в его годы?       — Мои родители — салемец и простая ведьма, в нашем доме магия не витала на постоянной основе. Шилом Ксавье явно пошёл в одного колдуна, — глубокие смешки. — Телекинез в обязательном порядке нужно развивать и поддерживать, иначе мальчик сойдёт с ума от видений. В перспективе он может стать первоклассным Телекинетиком, если помочь ему в овладении стихией в раннем детстве.       — Решать тебе, но своё мнение я высказал.       В палату входит Франк в тапочках и халате на пижаму.       — Как себя чувствуешь? Получше?       — Да, директор Фаглэйн, — встаю с кушетки.       — Опять без тапочек. У тебя видения? — спрашивает серьёзно тихим голосом.       Запрыгиваю обратно и вжимаюсь в решётку при виде Вольфганга в палате.       — Lügen haben kurze Beine.       Он не в пижаме, как Франк, и не в халате. Брюки, рубашка, ботинки, вельветовый пиджак, очки. Не спит по ночам, потому что делает плохие вещи с мёртвыми женщинами. Женщина в видении была мертва.       — Эти записи сделаны со слов старших шевалье и Ваших личных наблюдений за учителями? — Вольфганг достаёт кожаную книжку с секретами Пансиона.       Не смотрю на него, подтягиваю коленки к подбородку. Снова трясёт. Страшный колдун. В Пансионе живёт страшный колдун. Я видел.       — Ответ очевиден, фон Штафенхаген, — вздыхает Франк, садясь на стул. — Давно у Вас видения, шевалье Нантар? С первой записи в книжке?       Молчу. Мне холодно, как той женщине.       — Что Вы увидели сегодня ночью?       Кошусь на Вольфганга и быстро отворачиваюсь к окну.       — Откуда у Вас эта книжка? — Франк показывает подарок мадам Дармон.       — Не столь важно. Одежда не влияет на способности. Наверняка ему подарила мадам на Рождество. Колдуны и ведьмы обменивались безобидными презентами.       — Будьте добры, фон Штафенхаген, оставьте нас наедине. Мы с Вами обсудили насущные дела.       Франк объясняет значимость Телекинеза. Настойчиво предлагает уроки по овладению родовым даром Фаглэйнов. В худшем случае я попаду в больницу, где доживают жизнь сумасшедшие колдуны, отказавшиеся от Телекинеза.       — Это не больно и не страшно, шевалье Нантар. Больно и страшно будет, когда Вас затянет неприятное видение.       — Хорошо. Я согласен.       Франк подаёт руку:       — Телекинез, Ксавье, не показывает будущее. Он поворачивает настоящее под другим углом. За настоящим скрыты как негативные моменты, так и светлые чувства.       Какие же светлые чувства скрывают Вольфганг за издевательствами над мёртвой женщиной и Джанлука за ударами Сету?       Ирмгарад и Малышка Пиаф провожают на первый этаж. Франк вернул подарок мадам Дармон. У комнаты в коридоре Карлос в пижамных штанах и майке.       — Рассказал им про видения? — держит кожаную книжку.       — Кто её вернул?       — Вольфганг. Отдал без слов пару минут назад. Что с видениями? Франк отругал тебя?       — Карлос, я — Телекинетик.       В кожаной книжке новая запись не моим и не Карлоса почерком: «Природа обделила Посредника даром Воскрешения».

═━ 𝕯𝖎𝖊 𝕰𝖑𝖙𝖊𝖗𝖓 ━═

1956—1959

Франция, Кан

      Я забыл, что такое тишина и спокойствие в доме. Детский писк, запах испражнений и сгоревшей на плите еды, грязная одежда и пелёнки. Коричневый налёт на ванне, на кухне коробки и пустые бутылочки. Приходя домой, я разочаровываюсь и порываюсь вернуться в Пансион.       — Гертруда, я не понимаю. Вас двое, вы не справляетесь. Мне оторвать от сердца и прислать на подмогу Брунгильду? Чтобы вы втроём не справились и изгваздали до основания дом?       — Хозяин, дела в доме идут хорошо, обстановка хорошая, атмосфера счастья.       — Да-да. Поэтому везде бардак. Поэтому в выходной Ариель с Советом в Бельгии. Поэтому мне нет места среди бардака.       Он плачет каждый час и ест каждые три. Кроватка стоит в комнате. Четыре в одном: спальня, уборная, кухня и игровая. Радио не послушаешь, потому что голос диктора ему не нравится, а под музыку он смеётся. Газету не почитаешь, потому что он плачет. Как чувствует, что я беру в руки газету. Иду есть — кричит, что и ему голодно. Спасаюсь в маленьком кабинете. Пора бы превратить кабинет в детскую, чтобы закрыть его здесь.       Ариель вернётся к вечеру, за половину дня от раздражения я вырвал волоски из бороды.       За стеной слёзный концерт, которому конца не видно и не слышно. Гертруда успокаивает немецкими колыбельными. Гертруда опытная, но почему-то материнское и бабушкинское мастерство не влияет на этого ребёнка.       — Долго будет продолжаться? — врываюсь в комнату.       — Хозяин, он выпил две бутылочки и испачкал три пелёнки. Я кладу его в кроватку, он плачет.       — Ты берёшь его на руки и он тоже плачет. Он забыл, как не плакать? Напомню. Принудительно заставлю заснуть до завтрашнего дня.       — Нет. Нет, — Гертруда отходит к камину. — Мадам запретила использовать на нём магию. Любую. Извините, но женщина в вопросах ребёнка понимает женщину лучше, чем мужчину.       — Если у меня нет отцовского опыта, значит я не понимаю, что, когда ребёнок плачет, его нужно успокоить! Мы с Ариель одинаково лишены родительского опыта!       Я изначально был против его проживания здесь. Незачем привязываться и воспитывать плод не твоей любви. Ариель клялась, что воспитает его. Мы сильно поругались. Я оставил её одну с новорождённым. Что имеем: Ариель исполняет ведьминские обязанности, Гертруда одной ногой ходит по комнате, второй моет посуду.       — Дай мне, — протягиваю руки.       — Вы не умеете…       — Не беда. У меня есть руки и необходимость взять его.       — Хозяин, Ваша энергетика.       — Дети в Пансионе не умирают и не заболевают, общаясь со мной.       Гертруда помогает правильно держать. Я случайно залез ему пальцем в ухо. Плачет в шею, сопит, вдыхает мой запах. Щиплет за бороду и снова плачет, потому что колючая. Тёмный пушок на голове, голубые глаза, пухлые губы. Совсем не похож на нас с Ариель. Глаза мамины, губы папины.       — Он успокоился.       Пропускаю замечание Гертруды. Двигаю корпусом, раскачивая ребёнка. Держу крепко, боюсь уронить. Руки вросли в крошечное тельце.       — Приберись в доме. Я вызову на помощь Брунгильду. Ариель вернётся уставшая, ей будет некогда.       Середина июля. Тёплый ветерок, искреннее солнце и мы на заднем дворе. Под быстрый джаз Гертруда готовит гратен с рыбой, Брунгильда наполняет стиральную машинку.       — Поставлю качели. Подрастёшь, буду качать тебя. Столик в саду, где ты полакомишься выращенными Гертрудой ягодами. Бассейн. Научу плавать. Ариель выпьет коктейль, радуясь твоим успехам и моему купальнику. Посажу большую ель. Нарядим к Рождеству. Самая красивая ель в Кане. Если ты не колдун, это не значит, что в твоей жизни нет места магии.       Пригрелся. Сопит. Спит. Носиком шевелит — щекотно на солнце. У меня ладони вспотели.       Гертруда учит кормить из бутылочки и пеленать. Ругается, когда я тянусь к нему с картошкой.       Не отвлекаюсь от раскачивания кроватки и «Книги джунглей» Киплинга, когда домой через дверь возвращается Ариель. Она сбрасывает каблуки с сумочкой и обвивает шею, опустившись на корточки позади стула. Ей нужен был этот ребёнок. Нам.       — Он крепко спит. Не мешай ему. Ванна чистая. Иди ужинать. Жду тебя в кровати голой.       — На серьёзный разговор?       — Да, но я ничего не скажу, потому что ты сказала за меня две недели назад.       Совет не запрещает летописцу и Посреднику иметь ребёнка. Соседи не нарадуются новому жителю Кана. У новоиспечённых родителей частые гости.       — Бу-бу-бу-бу, — Дэни щекочет за бока. — Хочу такого же, — вытаскивает из кроватки. — Дашь погонять нам с Ле? На пару дней или недельку.       — Заведите своего. Обнаружу пропажу сына, сдам обоих в полицию.       — Злой, — уходит на кухню воровать из холодильника.       — Сын, — Аннабель гладит постиранные детские вещи. Мать, бабушка и прабабушка вспоминает молодость. — Не слышу возражений.       — Хулиган! — Гертруда защищает честь холодильника.       — Не комментирую, — на кровати проверяю домашнее задание старших шевалье. Зря взял домой. Гости не предупреждают о визите.       — Сворачивай, — Ариель дёргает за большой палец ноги. — Открой вино. Садимся ужинать.       Его родители — ведьма и колдун. Его лучшая подруга — Гертруда. Ползает по ковру и разбрасывает игрушки. Забирается мне на грудь, топчет и падает, звонко смеясь. С Ариель учится ходить за ручку. На мне отыгрывается. Я спрятал палку, потому что он всё тянет в рот и грызёт. Изучая дом, залезает в тёмный угол и зовёт на помощь. Коленки в синяках, ладони стёрты, на лице царапины от куста с шипами. День прожит не зря, если штаны порваны. На руках Ариель помогает Гертруде готовить и пробует соуса. С Ариель варит каши, повиснув на шее. От него пахнет молочной кашей с фруктами. На уроках со старшими шевалье я часто прикладываю к носу ладони, чтобы чувствовать его запах.       В хорошую погоду качаю на качелях, а когда нет ветра, мы рисуем за столом в саду. Вечерами катаемся на автобусе по Кану и встречаем Ариель на дальней остановке. На обратном пути он засыпает, прижавшись ко мне. В летописи нет записи о рождении колдуна 15-о июля 1956-о, потому что в Кане не родился колдун.       Он ленится чистить три зуба во рту, зато с удовольствием натирает щёткой кости Гертруды. Мы по-разному начинаем дни. За кухонным столом восседает на подушках на стуле любитель сладкого. Довольный, закатывает глаза от наслаждения, поглощая ложкой пирожное со взбитыми сливками и клубникой. Подсмотрел у меня, когда мы остались вдвоём дома — Ариель перераспределяла ведьм из Байё в Нант.       — Чаем запивай, — Ариель завтракает круассаном с ветчиной. — Потом заикаешь.       — С чаем не сладко, — болтает ногами.       — Süßer, — разрезаю шницель.       — Зюся, — стучит ложкой по переднему зубу и сильнее болтает ногами, расшатывая стол.       — Зюся, зюся, — смеётся Ариель. В кои-то веки мы проведём день втроём.       — Да, ты süßer. Не скрывай это. Подружки любят süßes мальчиков, — не говорить же о фаворитках. У людей нет фавориток.       — Я заведу отдельный пергамент под твоих подружек. Кто тебя обидит, того прокляну.       — А меня называют злым, хык.       — Что ешь? — двигается на подушках, чуть не падает.       — Schnitzel по-баварски. С сыром будет старобаварским. Хочешь попробовать?       — Вольф, он в панировке с хреном и горчицей. Маленьким детям рано такую пищу.       — Зюся. Зюся, — издевается над Ариель. — Можно. Папа сказал можно.       — Сладкий мой, — целую в щёчку и радуюсь, наблюдая, как он прожёвывает шницель тремя зубами.       Кабинет остался кабинетом. В нашей комнате детская кровать с яркими подушкой и одеялом. В игрушках спит трёхлетний мальчик. На подставке спит увешанная игрушками Гертруда.       — Дети в три года просят у родителей собаку или кошку, — Ариель лежит у меня на груди.       — Попросит — получит. Я не против собаки, но кормить её будет сам.       В моих очках считает себя колдуном. Ходит по комнате, размахивая веточкой. Палка с рунами не подходит для резвых взмахов, зато по зубам. Переставляет игрушки. Колдует. Я в этом не участвую. Или участвую.       Брунгильда служит мне в Пансионе. Вешаю на стену за ней детские рисунки с просьбой прийти поиграть, кладу на полку фантики от съеденных конфет. Поделился. Добрый мальчик. Принимаю душ и переодеваюсь в пижаму, чтобы не тратить время дома. Телепортируюсь через камин.       Место рядом с Ариель занято.       — Мой сладкий меня ждёт, — подкрадываюсь к кровати.       Он ползёт по одеялу со счастливой улыбкой и восторгом в глазах.       — Мы с мамой ждём, — забирается на плечи. Любимый запах молочной каши с фруктами.       — Frau хорошо себя вела? — ложусь на подушку. Он между нами смеётся и «хыкает».       — Получше некоторых, — щекочет за бочок.       Женщина мечтает о малыше после потери. У смерти получается быть хорошим папой. Ребёнок рождается, чтобы его любили. Втроём «очень комильфо».