Глава 7. Zu spät ist zu spät

      — Почта! Почта! — кричит Жан-Луи из главного зала. — Подходим, забираем. Мадам Мезино, Вам пришло из Ассоциации танцующих ведьм.       — Приглашают станцевать голой на кладбище в полнолуние, — подшучивает Этьен.       — Я кого-то сейчас раздену и отправлю на кладбище до следующего полнолуния, — каблуки стучат по полу.       «Онфлёрские чернокнижники» бросают чистить картошку и выбегают в главный зал.       Радостный Баптиста нюхает конверт и краснеет. Жена. Игривый Этьен раскладывает конверты на столе, как карты, решаясь, какой первым открыть. Подружки из кабаков. Грязными руками Никки достаёт письмо от родителей. Рено высыпает значки. Люсьен с улыбкой стучит конвертом по лбу. Папа. Жан-Луи засовывает конверт во внутренний карман пиджака. Подружка. «Ух ты, ответила», — Бастьен читает отправителя. Мадам Мариан. «Точно женюсь на ней, когда она подрастёт», — мечтательный Жорди прикрывает глаза письмом. Мадам Рато.       «Нам некому писать, поэтому и нам никто не пишет», — Карлос подпирает кухонный проём.       — Ой, шевалье Ананд! — Лоран трясёт конвертом. — Случайно взял Ваше письмо, прилипло к моему.       — Моё письмо?..       Мадам Джозетт, с которой Карлос целовался в Рождество, передаёт новости из Бланкенберга и спрашивает, как дела в Онфлёре.       У меня никого нет, поэтому мне никто не напишет.       — Колдуны-придуманы, — позади возникает Гертруда, — ничего не забыли? Ужин кто готовит? Я? Нашли служанку-повариху!       Сегодня очередь «Онфлёрских чернокнижников» готовить ужин. Гертруда не подпускает к плите.       — Эти корнишоны размером с… — Рено держит два корнишона.       — Твою письку, — Бастьен забирает один, чтобы порезать.       — Член, — Карлос высыпает в миску кубики картошки. — Такой же изогнутый и мелкий.       — Пе-е-енис, — Никки поднимает руки, будто вызывает тучи на кухне.       — Двадцать пять картошек, семнадцать мандавошек, — Гертруда встряхивает овощи в миске. — Ну что ты мучаешь картошку? Её уже жизнь помучила и жуки пожрали.       «Ничего себе она ругается», — Карлос еле сдерживает смех.       — Мошек? — Рено проверяет ингредиенты на тумбе. — Когда мы успели добавить мошек?       Миска картошки с овощами на весь Пансион? Мало.       — Гертруда, это не нам на ужин?       — Нет, — она валяет мясо в муке и кидает на сковороду. — Фон Штафенхаген поужинает отдельно.       «Понятно, почему мы вспомнили члены, письки и пенисы», — Карлос вытирает руки о фартук.       — Что жаришь? — встаю к Гертруде, отворачиваю лицо от прыгающего масла.       — Шницель. Фон Штафенхаген попросил шницель и картофельный салат.       Шевалье Лоран Месбурже одевается в тёмные рубашки без галстука и фартук из телячьей кожи. В молодости был черноволосым и носил очки, сейчас полысел и читает без очков. Этьен называет класс алхимии «лабораторией чокнутого учёного». Горелки выключаются на ночь, для котлов отдельная мойка, окна не открываются, чтобы на улицу не выходили ядовитые и волшебные пары. Заходя в класс с табличкой «Alchimia», оказываешься в старом замке: тяжёлые парты, длинные столы для трапез, высокие стулья без спинок, заставленные банками и колбами широкие полки, свисающие с потолка инструменты и ингредиенты, бурлящие зелья в котлах, каменные арки и стены — а в Пансионе деревянные. Хоть огонь здесь постоянно горит, в классе не жарко и не душно. Воздух и температуру поддерживает специальное снадобье, которым Лоран обрызгивает потолок.       Лоран родился в семье колдуна и ведьмы, но магических способностей не имеет. Такое случается очень-очень редко, но бывает. Как правило, шабаш не принимает колдуна без способностей и он живёт среди людей. Верховная Хорхолле хорошо относится к Лорану, заказывает у него ящики снадобий и не выгоняет из шабаша. Шевалье без способностей тоже шевалье.       Лоран любит алхимию до дрожи в коленках. «Способности не влияют на магическое содержание снадобий. Правильная рецептура, чуточку азарта и огромное желание добиться успеха — секрет алхимии». Дедушка Месбурже обладал древним даром Трансмутации и умел превращать камни в золото. Жаль, Лоран так не может, но он изобрёл зелье, меняющее состав твёрдых вещей. «Хороший учитель научит любого алхимии, даже обычного человека. Это не сложно, но безумно интересно».       Безумие привело молодого Лорана к взрыву опасного зелья. Жижа разлилась в личной лаборатории фамильного замка в Долине Лауры. Фанатик и обладатель премии «Архимаг 1929» лишился обеих ног по колено. Лоран ходит на протезах тридцать четыре года, поэтому хромает. У него сын и дочь, две внучки. На не подружках нельзя жениться. Дети и внуки Лорана тоже без магических способностей.       — Отодвинь с края доску с ножом, — Лоран завязывает на затылке Бастьена очки на резинке. — Упадёт, поранишь ногу. Класс не защищён от острых предметов. Шевалье Нантар, подальше лицо от котла. Зелье не выпрыгнет в нос, но помните, когда наступит время экспериментов или самостоятельной подготовки к экзаменам бессонными ночами в комнате, на котёл не будет наложена защита. Почему?       — Потому что я забуду о безопасности.       — Верно, шевалье Нантар. Не всегда стоит полагаться на старого учителя, а чаще пользоваться…       На соседней парте у Авуетта загорается котёл. Свисающая с потолка сухая трава в огне.       — Переборщили с пылью и маслом, шевалье Кронн, — Лоран тушит пожар фартуком. — Пять ложек пыли и три ложки масла.       В отличие от Грегори, Лоран не ругает за ошибки и взрывы, потому что сам часто ошибается и взрывает. «Без ошибок никуда», — передавал его слова Бастьен, начинающий алхимик, — а как ты хотел? Что бы я ни говорил, алхимия — одна из самых опасных и травмирующих наук. У меня на теле куча шрамов и ожогов. В алхимии важны память и знания. В шабаше не всё решается магией. Верховная Хорхолле подтвердит».       — Будьте внимательны, пожалуйста. Перечитайте рецепт, — размазывает сажу по лбу. — Читайте по слогам вслух, пять раз, ведите по строчкам пальцами, чтобы не сбиться. Мы тренируемся на лёгких зельях, но и лёгкие зелья коварны, если добавить щепотку жгучего перца или со скорлупой разбить яйцо.       Лоран не закончил ни одного урока без сажи на лице или в чистом фартуке.       Со звонком из класса на втором этаже выходит группа старших шевалье. У Жорди, ассистента Сета, дымятся волосы и почернели щёки.       — У нас была алхимия, а не у тебя, — Карлос задерживается на ступеньках.       «В жопу физику!» — думает Жорди. — Я в этом больше не участвую, — вытирается платком.       Онфлёрский Пансион во главе с Этьеном поддерживает собачий приют недалеко от Старого Порта. В грузовике Лорана мешки с кормом, старые вещи выросших учеников, снадобья под видом лекарств. В кабине Бастьен и Рено. В машине Этьена грубая музыка, запах папирос и десять шевалье.       Вольеры с лохматыми и побитыми собаками. Выброшенные, потерявшиеся, нелюбимые. Баптиста делает прививки в ноябре, Этьен стрижёт весной, Лоран моет из шланга — оттуда бьёт вода с пеной — летом, осенью, зимой и весной. Помогать приюту — просьба Франка. Пансион с этого ничего не имеет, даже собак.       Шевалье разбегаются. Погода и добрые учителя разрешают снять пиджаки. Я несу миску с кормом, рядом Лоран несёт мой пиджак.       — У Вас есть собака?       — Были. Всякие были. И у сына были, а теперь у внуков. Вы ищете конкретную собаку, с которой подружились, или уходите подальше от шевалье?       — Я просто иду.       Лохматая, светлая, маленькая, со стоячими ушами. Ждёт, когда в пустую миску насыплют корм или косточки. Этьен запрещает кормить костями, потому что это опасно.       — Миленький пёсик, — Лоран открывает вольер. — Сюда или… шевалье Нантар?       У миленького пёсика грустные чёрные глаза, розовый живот и нет передней лапы. Как он ходит на трёх лапах и ходит ли? Смотрит на лицо, а не на миску в руках.       — Миленький, — ставлю перед ним полную миску и забираю пустую. — Ешь.       Он ложится, поджав под себя лапы, и хрустит. Наверно, не ходит.       — Собаки невероятно живучие, терпеливые и верные. Собака моего друга потеряла лапу. Это не помешало ей продолжить охотиться на зайцев.       Шум далеко позади. Лоран отходит от вольера и всматривается в бегущую толпу.       — За мной. Быстро.       — Что происходит?       — В грузовик. Уезжаем в Пансион.       Кто-то убегает с территории приюта. В небо поднимается чёрная точка. Этьен.       Карлоса отпускают из лазарета ближе к вечеру. Баптиста оставляет на тумбочке стопку носовых платков, заколдованных на регенерацию.       — Ты нас напугал, — после отбоя Рено сидит на кровати Карлоса.       — Я сам испугался, — он бледный, с кругами под глазами. — Голова резко заболела, стало трудно дышать. Дальше не помню. Очнулся в лазарете. Баптиста обложил тряпками со снадобьем.       — Сейчас ты как? — спрашиваю я.       — Да, кажется, хорошо. Эльза напоила бульоном, но всё равно хочу есть. Потерплю до завтрака.       Рено угощает печеньем и шоколадками, я забираю из холодильника пудинги.       — Солнце взошло, шевалье в кроватях, — утром приходит Джанлука. — Малышка Пиаф, покусай-ка их за ноги.       Услышав рычание, все мигом просыпаются. С щётками и пастами обходят кошку в проходе. У меня закончился тюбик, новый не подготовил с вечера.       — Шевалье Ананд, — Джанлука у его кровати. — Шевалье Ананд, пора вставать. Вы последний.       Бледный Карлос лежит на спине, глаза закрыты.       — Шевалье Ананд, — встряхивает за грудь. — Вставайте. Шевалье Ананд? — тревога в голосе. — Ананд! — трогает шею. — Ирмгара-а-ад!       Утром Карлос не проснулся. Джанлука отнёс его в лазарет.       — Надо признаться, — предлагает Рено в уборной после урока. — Вдруг это от печенья или пудинга?       — Отравился?       — Да. Я тогда не буду есть печенье и пудинг.       — Ты говори. Я не пойду к Джанлука.       На гуманитарных науках Рено садится ко мне.       — Джанлука сказал, что это не от еды. Её можно есть, она не отравлена.       — Что с Карлосом? Он проснулся?       — Джанлука сказал, Карлос остаётся в лазарете.       Карлос не ночует в комнате шевалье.       Карлос два дня не ходит на уроки.       Пока Баптиста в кабинете Франка, пытаюсь пробраться в лазарет.       — Пропусти. Эльза, пожалуйста. Я ничего не принёс, просто хочу увидеть его.       Медсестра-скелет не пропускает внутрь.       Франк проводит уроки Телекинеза по субботам. Не слушаю, не стараюсь, думаю о Карлосе. Не получается увидеть его через этажи и стены. Карлос в лазарете пять дней.       — Намерение, мысль, воздействие — основы Телекинеза. Повторите, шевалье Нантар.       Мы на стульях у директорского стола. Не хочу быть здесь, не хочу заниматься Телекинезом.       — Почему Карлос так долго в лазарете?       — Шевалье Нантар, — Франк вздыхает, — шевалье Ананд болеет с рождения.       — У него больная кровь. Поэтому он был бледным?       — Совершенно верно. Шевалье Тарбурьеш очищает кровь от болезни. Процесс долгий и неприятный.       — Он каждое утро ходил к Баптиста пить снадобье, которое очищает кровь. Сколько можно очищать? — смотрю на Франка, слёзы подступают. — Он проснулся?       — Урок окончен. Идите в комнату.       Баптиста не завтракает, не обедает, не ужинает со всеми в столовой. Несколько раз я видел его на кухне.       Меня не слушают, на вопросы не отвечают. У Бастьена не получилось пробраться в лазарет через окно, только очки сломал.       После отбоя жду, когда Ренэйт пройдёт по коридору. Джанлука приказал не сводить глаз с младших шевалье.       — Ренэйт, я очень прошу, передайте Карлосу, — протягиваю лампу с животными. — Ему нравится, когда ночью она горит. С ней не снятся кошмары.       Строгая служанка раздумывает несколько секунд и забирает.       — Спасибо.       Сет беспокоится, что я замыкаюсь в себе, потому что больше других переживаю за Карлоса. Рено отослал родителям письмо, чтобы они не забирали его на выходных, но получил отказ.       — Нантар, безмозглый выродок! — Грегори кидает в парту мел, вырывая меня из переживаний. — Иди мечтать на другой урок или в беседку! Вон из класса!       За ужином, как обычно, нет Баптиста. При всех учителях осмеливаюсь спросить.       — Когда выпишут шевалье Ананда?       Пошла вторая неделя, как его нет.       — Zu spät ist zu spät, — Вольфганг отпивает вино.       Грегори резко отодвигает стул, со злостью бросает салфетку в тарелку с перепёлкой и уходит из столовой, напугав своим поведением учителей и шевалье.       Из беседки наблюдаю, как весёлый Рено бежит с чемоданом к родителям. Вчера не хотел с ними видеться, а сегодня уже радостный.       — Шевалье Нантар, — зовёт Баптиста из кухонного окна. — Можно проведать шевалье Ананда.       Он в серой пижаме на кушетке. У стены застыла Эльза. На тумбочке стакан воды, стопка носовых платков и лампа с животными.       — Рено сказал, ты плохо себя ведёшь, скатился по учёбе, мало разговариваешь.       — Рено был здесь?       — До тебя. Ксавье, прекращай. Твоя учёба зависит от меня? Меня нет — ты плохо учишься. Грубишь учителям. Не похоже на тебя.       — Ты не похож на себя.       Он бледный, как две недели назад. Тёмные круги под глазами позеленели.       — Баптиста называет это остаточным эффектом. Кровь не загрязнится. Хуже не станет. Я уже просыпаюсь по утрам, с удовольствием ем. Хочу на улицу, в лазарете нечем заняться. Эльза мне не читает.       — Я могу читать.       — Этим и займёшься в комнате. Баптиста выписывает в воскресенье после обеда, в понедельник пойду с «Онфлёрскими чернокнижниками» на уроки.       — Выписывает?! — хватаю за руку.       — Да, — он улыбается. — Наконец-то. Я много пропустил. Мастроянни наверняка забыл всадника.       — Мы говорили о тебе, я причёсывал и кормил его. Карлос, вдруг будет, как после приюта? Тебя выпишут, а на следующий день заберут обратно.       — Нет. Баптиста уверен, что я вылечился. Бледность пропадёт через пару дней. Вторым Никки не стану, не переживай.       — Значит, завтра ты выйдешь из лазарета?       — Ага, — Карлос держит за руку. — Спасибо за лампу, мартышка. Ты спас меня от кошмаров.       Впервые за две недели хорошее настроение. С утра воскресенья я, Никки и Бастьен очень ждём Карлоса.       На обеде нет Баптиста — потому что он в лазарете — Грегори, Мезино, Этьена и Вольфганга. На то они и выходные, чтобы покидать Пансион.       Стучу, не открывают. Подожду. Шевалье не тянет за ручку, если не открывают.       По коридору идёт Вольфганг, опираясь на палку. Зачем он здесь?       Болезнь не лечится. Карлос не выйдет из лазарета.       — Нет. Нет. Нет.

ᴀʟʟᴇ ᴛᴀɢᴇ ɪsᴛ ᴋᴇɪɴ sᴏɴɴᴛᴀɢ

ᴀʟʟᴇ ᴛᴀɢᴇ ɢɪʙᴛ's ᴋᴇɪɴ'ɴ ᴡᴇɪɴ

ᴀʙᴇʀ ᴅᴜ sᴏʟʟsᴛ ᴀʟʟᴇ ᴛᴀɢᴇ

ʀᴇᴄʜᴛ ʟɪᴇʙ ᴢᴜ ᴍɪʀ sᴇɪɴ

      Бегу навстречу, преграждаю путь.       — Вы не заберёте его! Не заберёте, как забрали наших родителей!       Вольфганг замедляет шаг. Мои попытки остановить проваливаются. Упираюсь руками в живот.       — Не пущу! Заберите другого! Убейте другого! Директор Фаглэ-э-эйн! Директор! Нет, — хватаю за рукав. — Не надо.       Он вырывается, не дотронувшись до меня, и скрывается в лазарете.       — Баптиста! — ударяю в дверь. Заперто. Вход только Посреднику. — Эльза! Карло-о-о-ос! Карлос!

Баптиста кивает и отходит к окну. Эльза поворачивается лицом к стене. Вольфганг садится на стул у кушетки.

— Карлито, — снимает очки и протягивает руку ладонью вверх.

Над головой Карлоса взмахивает косой.

      Он забрал моего друга, как наших родителей.       Вольфганг выходит в очках. Светящиеся края рун гаснут.

ᴜɴᴅ ᴡᴇɴɴ ɪᴄʜ ᴇɪɴsᴛ ᴛᴏᴛ ʙɪɴ

sᴏʟʟsᴛ ᴅᴜ ᴅᴇɴᴋᴇɴ ᴀɴ ᴍɪᴄʜ

ᴀᴜᴄʜ ᴀᴍ ᴀʙᴇɴᴅ, ᴇʜ ᴅᴜ ᴇɪɴsᴄʜʟäꜰsᴛ

ᴀʙᴇʀ ᴡᴇɪɴᴇɴ sᴏʟʟsᴛ ᴅᴜ ɴɪᴄʜᴛ

ᴀᴜᴄʜ ᴀᴍ ᴀʙᴇɴᴅ, ᴇʜ ᴅᴜ ᴇɪɴsᴄʜʟäꜰsᴛ

ᴀʙᴇʀ ᴡᴇɪɴᴇɴ sᴏʟʟsᴛ ᴅᴜ ɴɪᴄʜᴛ

      Как будто от его взгляда пропадут слёзы. Вольфганг отдаляется в начало коридора. Падаю на пол. Эльза успокаивает, гладит по голове.

В главном зале играет музыка. Мезино плачет на плече Сета. Этьен пьёт спирт в конюшне. Софьян бродит по саду, чтобы другие не видели его слёз. Лоран поднимается к себе и оступается на лестнице. Люсьен опирается на подоконник, голубые глаза красные. Жан-Луи закрывает лицо ладонями, на тёмно-синем пиджаке чёрные следы. Безэмоциональный Грегори в кресле подпирает голову пальцами. У Джанлука в комнате истерика.

Баптиста накрывает Карлоса одеялом.

      В главном зале перестаёт играть музыка. Записываю в кожаную книжку: «29 апреля 1963 умер онфлёрский чернокнижник шевалье Карлос Ананд».       Мы разгадали все секреты Пансиона Благородных Шевалье.

═━ 𝕯𝖆𝖘 𝕾𝖙𝖊𝖗𝖇𝖊𝖉𝖆𝖙𝖚𝖒 ━═

16 июля 1956

Франция, Кан

      Чёрный морион в линзах переливается. В Кане умирает человек. Перехватываю палку за шафт, бросаю очки на пол, выворачиваю пиджак в плащ.       Близко. На восток. Перепрыгивая забор, рассыпаюсь в дым. По дороге под движущимися навстречу машинами. Дальше от дома, ближе к источнику смерти. Запах усиливается. Энергетика сгущается. На крутом повороте перевёрнутая машина.       Тьерри за рулём не дышит. Голова разбита, глаза открыты. Первый. Андреа на заднем сиденье от удара лишилась части лица, скула разорвала кожу. Вторая. Третий живой. Энергетика живого.       «Во… льф?» — Андреа не двигает губами. Двумя руками сжимает испугавшегося в свёртке.       — Да, это я. Я помогу вам.       Пахнет бензином. Машина через считанные секунды взорвётся.       «Забери… забе… ри, — судороги. — Ксавье».       — Ксавье.

ᴅᴜ

ᴋöɴɴᴛᴇsᴛ ᴅᴜ sᴄʜᴡɪᴍᴍᴇɴ

ᴡɪᴇ ᴅᴇʟᴘʜɪɴᴇ

ᴅᴇʟᴘʜɪɴᴇ ᴇs ᴛᴜɴ

ɴɪᴇᴍᴀɴᴅ

ɢɪʙᴛ ᴜɴs ᴇɪɴᴇ ᴄʜᴀɴᴄᴇ

ᴅᴏᴄʜ ᴋöɴɴᴇɴ ᴡɪʀ sɪᴇɢᴇɴ

ꜰüʀ ɪᴍᴍᴇʀ ᴜɴᴅ ɪᴍᴍᴇʀ

ᴜɴᴅ ᴡɪʀ sɪɴᴅ ᴅᴀɴɴ ʜᴇʟᴅᴇɴ

ꜰüʀ ᴇɪɴᴇɴ ᴛᴀɢ

      Соседи Тьерри и Андреа Нантар. Мы с Тьерри меняли сантехнику у них в доме. Они ждали ребёнка. Они не доехали.       Взмахиваю косой над перевёрнутой машиной.       Спрятав ребёнка за пазуху, через камин телепортируюсь в Локронан, где Совет обустраивает Усадьбу. Дэни настраивает водяную мельницу, Аннабель и Ариель разгружают грузовик с кроликами.       — Ариель! Аннабель! — кричу из окна. Дождавшись их в гостиной, передаю ребёнка: — Найди ему семью или отправь в женский Пансион дворецким, у него только что умерли родители.       — Нантар, — от осознания случившегося Ариель меняется в лице.       — Они погибли. Мне надо бежать.       Пожар привлёк внимание канцев. Машина сгорела дотла. Полиция зафиксировала три трупа. Так будет проще для мальчика. Тьерри и Андреа Нантар ушли.       Вечером сначала замечаю в комнате пеленальный столик, а потом улыбающуюся и воркующую Ариель. Кормит грудью.       — Что это значит? Я просил найти ему семью или сделать дворецким. Это твоя обязанность, Ариель, как летописца.       — Семья найдена. Ксавье останется с нами.       — Нет, — спору не подлежит. — Человеческий ребёнок не будет жить с ведьмой и колдуном. Ему место среди людей.       — Мы мало чем отличаемся от людей, Вольф.       — Отличаемся! — стучу палкой по полу. — Я — Посредник! В доме полно некротической энергии.       — Она не опасна. Аннабель верит, что ты откорректируешь воздействие.       — Аннабель? — я презираю не добросердечную верховную, а Ариель, кормящую грудью не нашего ребёнка. Наколдовала молоко. Привязывает к себе, образует непорочную связь. — Полоумная старуха.       — Верховная.       — Я старше, мудрее, и я сказал, что он не будет жить с нами. Ты слушаешься своего мужчину или верховную шабаша?       — Ты не принимаешь его, потому что он чужой? Не я родила, не ты зачал. Не твой сын. Твой сын тоже жил бы в некротической энергии, но ты об этом не беспокоился, потому что для своего сына сделаешь всё.       — Тебе это так нужно, Ариель?! Изводишь и наказываешь меня?!       — Не наказываю и не извожу.       Она увлечена им. За кормлением не замечает моей злости. Между чужим ребёнком и фаворитом выберет первое, потому что первое я ей не дал.       — Я не останусь с вами. Живите, воспитывай его. Разрешаю изредка навещать меня в Пансионе. Ноги моей здесь не будет.       В Локронане Аннабель переодевается из рабочей одежды в ночнушку, распускает волосы и не вытаскивает салемские зубы.       — Злишься, — чувствуя меня у камина, убирает в шкаф штаны с рубашкой.       — Зачем ты это делаешь? Зачем потакаешь её прихотям?       — Где её прихоти, там и твои. Она не призналась и не попросила меня оставить малыша. Я почувствовала потребность. Её, твою. За два века ваши энергетики слились. Какая разница: плод магии или плод любви? Андреа отдала малыша лично тебе, вашей семье.       — Плод моей любви не родился, не выжил. У смерти не может быть детей. Я отпустил Ариель после трагедии, она не ушла. Я впитал некротику нашего ребёнка. Ты делаешь только хуже, Аннабель.       — Повтори сказанное, когда малыш назовёт тебя «папой».       В Пансионе задумываюсь над тем, что не хочу быть папой и слышать «папа» от не своего сына. Мальчик не привяжется ко мне, я не привяжу к себе мальчика. Живые не тянутся к смерти. Наше «комильфо» перевернулось, как машина семейства Нантар. В моём доме поселился Ксавье Нантар. Я забрал его, чтобы он не умер. Забрал его родителей, потому что они умерли. Ариель оставила Ксавье, чтобы любить и быть любимой мамой.