Глава 8. Ende gut, alles gut

      Они знали, что Карлос умрёт. Поэтому некоторые не пришли на обед. Поэтому Рено попрощался раньше меня. Поэтому мне ничего не говорили. Поэтому собрались в главном зале, когда Вольфганг забирал Карлоса. Ненавижу их. Учат шевалье не обманывать. Онфлёрский Пансион — сборище обманщиков. Не хочу тут быть. Мне не нравится сидеть за столом с обманщиками и ходить на уроки к обманщикам.       Я спасаюсь в конюшне и собачьем приюте. Забочусь о Мастроянни и знакомлюсь с трёхлапым псом. Они слушают и понимают. Они не обманывают.       Джанлука запретил Этьену и Лорану возить меня в приют. Моё наказание — стирка рубашек и дырявых носков Этьена.       — Во, ещё принёс, — ставит на пол мешок. — Не переживай, не трусы. Я же не садист. Наволочки. Скажи спасибо, что не вылезаешь из прачечной, так бы у шевалье Карузо вырезал из пеньков ритуальные доски. Не расслабляйтесь, шевалье Нантар. Проверю через полтора часа. Выстиранные носочки зашейте.       После стирки болят плечи, стёрты ладони и обколоты пальцы. За регенерирующими платками не иду. Обхожу стороной страшный лазарет. Карлос в земле.       Я плохо сплю. По ночам горит лампа. Над кроватью Карлоса охотятся тигры.       После анатомии оставляю на парте кожаную книжку. Отдать в руки не осмеливаюсь. Вольфганг вернул Карлосу, я возвращаю Вольфгангу. Честно. Новые секреты не записываю, сижу на уроках один. Честно. Рено рвался подсесть на точных науках, но я встал из-за парты. Бастьен попросился у Лорана на парную работу, но я скинул на пол пустой котёл.       Мне втайне помогает Сет, телепортируя в конюшню или приют. Не совсем втайне, потому что получает выговор от Джанлука.       — Оно пройдёт, Ксавье. Не сразу, но обязательно пройдёт, — висит на вольере трёхлапого пса. — Дам человеческий совет, которому меня научил Лоран. Когда совсем плохо, выкрикни боль. Собери её в лёгких и выкрикни. Станет легче. На себе проверил. Я помню Карлоса маленьким. Он попал в Пансион в два года. Его привела мадам Дармон. Карлос сильно плакал, истерики не прекращались. Джанлука ночевал в вашей комнате и забирал его слёзы. Если почувствуешь, что легче не становится день ото дня, всегда можешь обратиться к Джанлука. Карлос не первый шевалье, которого он теряет. Личная утрата. Как отец теряет ребёнка. Многие жалеют себя, потому что потеряли родителей, но никто не задумывается о Джанлука. Ему тоже может быть больно.       Я неправильно понял Сета, поэтому в этот же вечер за ужином выкрикиваю боль по Карлосу.       — Вы убили его! Убили! За что? За то, что у него не получалось хорошо учиться? Он старался, а вы не хвалили! — скидываю со стола посуду. — Вы называли его «тупоголовым болваном», — смотрю на спокойного Грегори. — Обижали! Назвали меня «выродком», потому что я переживал за Карлоса, и знали уже на том уроке, что Карлос умрёт! — сейчас будет правда: — Это ты — тупоголовый болван-выродок! Мой папа — колдун! Мой папа в летописи! Моя мама… моя мама — ведьма и тоже в летописи! Они мертвы, и ты, кретин, не смеешь говорить о них и обо мне плохо!       — Почему? Чего бояться? Кого? — удивлённые учителя переводят взгляды на невозмутимого Грегори.       — Придержи язык, — делает замечание Жан-Луи. — Молчи, сойдёшь за умного. Сейчас говорит шевалье Нантар.       — Сейчас говорит семилетняя плаксивая девица, возомнившая себя шевалье с яйцами.       — Я замучаю тебя до смерти Телекинезом, как вы мучили меня две недели, пока Карлос не выздоравливал в лазарете, и никакая Регенерация Баптиста не поможет. Намерение, мысль, воздействие. Франк не даёт мне уроки, но основы я запомнил.       — Шевалье Миалаче, — Франк поднимается из-за стола, — проводите шевалье Нантара в комнату.       — Слушаюсь.       — Шевалье Тарбурьеш…       Разбиваю стул о стол, не дав ему договорить. Напугал Мезино. Совет Сета — или Лорана — не помог. Выбегаю из Пансиона.       — Останови его, — голос Франка и стук по полу.       Толкаю ворота. Куда бежать? Не знаю. Просто бежать. На конюшне найдут, в гараже найдут, в собачьем приюте найдут. Мотаю головой, думая, в какую сторону двинуться. Резко останавливаюсь посередине дороги. На меня едет машина. Окно третьего этажа разбивается. Сильный толчок в бок. Я завален костями на обочине.       — Никогда. Слышишь? Никогда этого не делай, — руки приделывают к телу череп Гертруды. Второй скелет — Брунгильда. — Покажи место, где его никто не тронет.       Брунгильда шуршит фантиком и телепортирует в незнакомое место. Одноэтажный дом с забором и садом. Я в саду. Дом пустой. В нём не живут. Брунгильда показывает на качели и оставляет меня одного. Тогда становится лучше. То ли из-за незнакомого места, то ли из-за качелей, то ли потому что никто не трогает. Я предоставлен себе. Уже не так больно.       За поведение в столовой я должен понести наказание и искупить вину перед учителями. Лоран просит расставить по полкам котлы. Этьен, Никки, Бастьен и Рено помогают стирать постельное бельё с кроватей младших шевалье. Сет вручает стопку проверенных работ, чтобы я раздал страшим шевалье. Мезино учит играть на виолончели. Люсьен прощает отработку и не пускает в класс, потому что там идут специальные занятия «тех, кому делать нечего» и «если директор узнает, меня уволят и лишат шикарной гардеробной». Из коридора слышу стук каблуков в классе. Жан-Луи задаёт выучить три любых стихотворения Превера. Рассказываю «Париж ночью», «Смотритель маяка очень любит птиц», «Воскресенье».       Сложнее всего зайти в страшный лазарет.       — Шевалье Нантар, на отработку?       — Да, шевалье Тарбурьеш, — мне стыдно, потому что в столовой и ему досталось.       — Проходите. Эльза подготовила материал.       Дверь в палату открыта. Баптиста проходит в кабинет, но я не следую за ним.       Кушетка заправлена, на тумбочке пусто, окно приоткрыто, стул в углу. Я был здесь после неприятного видения про Вольфганга и за день до смерти Карлоса.       — Шевалье Нантар? — Баптиста находит меня на кушетке.       — Шевалье Тарбурьеш, скажите честно, теперь он выздоровел?       — Несомненно. Там не болеют.       — Но перед смертью он очень сильно болел.       — К сожалению.       — Его нет в лазарете. Он вышел здоровым, — встаю с кушетки. — Что мне сделать, чтобы загладить вину перед Вами?       — Слушать внимательно, запоминать и повторять за мной. Мы обязательно поможем кому-нибудь другому.       Баптиста показывает, как из родового дара Тарбурьеш готовит регенерирующее снадобье, извлекая из собственной крови частички магии и соединяя её с водой. Выливаю получившуюся жидкость на носовые платки. Лечит царапины, ушибы, синяки и мелкие ссадины.       Софьян жалеет меня и отправляет на конюшню после ужина.       — Софьян разрешил быть твоим всадником, — чешу щёткой Мастроянни. — Он доверяет мне и не доверяет другим шевалье. Половину урока я буду верхом на Миу-Миу, половину — на тебе. Этого бы хотел Карлос.       Движение сбоку. К стойлу подходит Джанлука в сапогах и рубашке с закатанными рукавами, завязывая сзади фартук.       — Поговорим? — открывает дверцу и не заходит.       Откладываю щётку и делаю неуверенный шаг навстречу. Я верил, что Джанлука добрый, как папа, а потом увидел, чем он занимается с Сетом. Когда-нибудь я пойму, или некоторые вещи нельзя понять.       — Ты увидел что-то, чего не понимаешь. Испугался, разочаровался во мне, отстранился. Я не делаю ничего плохого, Ксавье. Сет подтвердит. У чувств разные стороны и углы. Одинаковые треугольники можно начертить по-разному. Что происходит у меня в комнате, не выходит за дверь. Я не страшный, не злой, не опасный. Я тот Джанлука, которого ты знаешь, таким же и остаюсь, — он опускается на одно колено и раскрывает руки: — Я безумно рад, что ты обрёл дар, и сожалею, что мы не поговорили раньше.       Объятия Джанлука приносят забытое тепло Эмпата. Он забирает мои слёзы и отдаёт свои силы. Один секрет Пансиона охраняет Малышка Пиаф.       Я на Мастроянни, Джанлука на Миу-Миу. Седло натирает, нога выскакивает из стремени, упряжка запуталась. Джанлука до последнего уверяет, что умеет ездить верхом.       — Малышка Пиаф не обычная кошка?       — Каракал. Хищник. Большущая степная кошка. Ненавидит зиму и кусается, когда я мало даю мяса. Верховная Хорхолле подарила.       — Старшие шевалье пугают, что Малышка Пиаф — Обращённая ведьма.       — Не верь. Я тебе говорю, она не ведьма. Из ведьм не делают фамильяров.       — А из кого делают?       — Из духов. Верховная Хорхолле посчитала, что некая мадмуазель послужит отличным магическим спутником в теле грациозного каракала. Я не смел перечить и отказываться от подарка. Если не упаду с лошади, разрешу тебе покормить Малышку Пиаф.       Джанлука не упал, но был близок. Малышка Пиаф съедает куриную тушку и несколько кусочков тыквы. Сильная и мурлыкающая, когда запрыгивает ко мне в кресло и облизывает.       К Грегори нельзя стучать в комнату, после уроков он не задерживается, в столовой бросает на всех ненавистный взгляд. Поднесу кулак к пасти — откусит с головой.       — Шевалье Карузо, это шевалье Нантар.       Открывает мгновенно:       — Что?       Мокрые волосы свисают на морщинистое лицо, серьги в ушах трясутся от злости, рубашка на груди расстёгнута и без нескольких пуговиц, глаз не видно под опущенными бровями.       — Отработка.       — В дневное время нельзя отрабатывать?       — Ритуалы не совершают в дневное время.       — Ритуалы, хах, — откидывает волосы со лба. — Мозгами не дорос ни до дневных ритуалов, ни до вечерних. Отошёл от комнаты.       Грегори впускает в класс, предварительно обезвредив ловушки внутри.       — Вот пенёк. Вот рубанок. Руби спиритическую доску для магазина с хэллоуинской атрибутикой. Проверю через полчаса. Всё, давай, пока.       Закрывается в кладовой. В классе темным-темно, свечи не зажжены, с улицы еле-еле светит фонарь. Держу рубанок, которым не умею пользоваться. Пенёк тяжёлый. Не подниму. Нужно ли его ставить на парту и как включить рубанок? Шипящие лианы на стенах не подсказывают. Я догадывался, что отработка у Грегори будет не из лёгких, но не такой же.       На схеме звёздного неба одна звезда. Грегори строго запрещает подходить и трогать. Пока он не видит.

Денеб в созвездии «Птица». Появляется осенью и летом. Её звали Фанни.

      — Не слышу рубанок.

Фанни — подружка и младшая сестра. Звёзды решили, что Грегори должен жениться на сестре и пополнить шабаш ведьмой или колдуном.

      — Немедленно отошёл!

Фанни младше на восемь лет. Их родители умерли, когда они были маленькими. Фанни расстреляли весной в семейном доме Карузо на глазах брата. После этого Грегори пошёл на войну. Он нашёл убийц и принёс их и их семьи в жертву. Легче ему не стало.

      Тяжёлое дыхание сверху-сбоку.

Грегори не последовал указу звёзд. Он очень любил Фанни, но отказался жениться на ней. Стёр с неба звёзды и оставил одну — Денеб.

      Кулаки сжаты. Капля висит на кончике носа. Челюсти скрипят.

Грегори ненавидит себя, жизнь и звёзды. Он пошёл на войну, чтобы умереть, но не умер. Вольфганг забрал Фанни — так Грегори с ним познакомился.

      — Прочь, — впервые на моей памяти он шепчет.       Грегори не страшится мучений, я не напугал его смертью от Телекинеза. Смерть была бы спасением от жизни.       — Снова видения, — признаюсь Франку в кабинете перед отработкой. — Они стали другими.       — Более пугающими?       — Нет. Другими. Они появляются, потому что я хочу. Со смертью Карлоса тоже так было. Я хотел увидеть, что делает с ним фон Штафенхаген.       — Раньше видения настигали врасплох?       — Они возникали неожиданно и мне было неприятно, — тру голову. — Болела. Сейчас стоит посмотреть на кого-то или что-то и я увижу. И я спокойно возвращаюсь сюда, в наше… время.       — Дар развивается и покоряется. Поразительно в Вашем случае.       — Почему?       — Вы маленький, шевалье Нантар, — Франк по-доброму улыбается. — У колдунов базовый набор способностей проявляется ближе к десяти годам. Телекинез на уровне чтения мыслей, безопасная Левитация, недолгие полёты к звёздам на Высшем Разуме. Я признаюсь, что владел Вашим Телекинезом в пятнадцать лет.       — Ого! — ёрзаю на стуле.       — Да, поэтому мне было проще справляться с эмоциональной составляющей видений. Интересно узнать, куда мы придём к Вашим пятнадцати годам.       — Директор Фаглэйн, Вы сказали, что Телекинез не родовой дар Нантар. Почему он у меня быстро развивается?       — Нечему удивляться, — Франк приглаживает рыжие усы. — Мне уж точно нечему удивляться. С детства Вас окружала сильнейшая магия.       — Пансион? Почему тогда у других шевалье не проявляются так способности?       — Осталась отработка у фон Штафенхагена? — смотрит поверх головы.       — Да.       — Он ждёт Вас на следующей неделе.       Ранним утром у почтового ящика мадам с сумочкой. Небольшого роста, пышные светлые волосы под шляпкой.       — Смотрите, какой fabric, сколько details в пиджаке. Price двести двадцать пять, не меньше, триста восемьдесят потолок. Very, очень-очень.       Из главного зала подсматривают Люсьен, Этьен, Лоран и Никки.       — Ничего не понял, что он сказал, — Лоран упирается в облокотившегося на подоконник Этьена.       — Он из «Онглии», — с умным видом отвечает Этьен.       — Бриджет из Австралии, но работает в Англии, — Люсьен прикусывает губы. — Отсюда невероятный внешний вид.       Брюки как брюки, пиджак как пиджак. Не понимаю. В книжке мадам Дармон нет женской одежды.       — Very sexy, очень nice.       — Откуда ты знаешь такие слова? — удивлённо смотрю на Никки.       — Шевалье Матер учит делать комплименты мадам.       — Не наговаривайте, шевалье Скоб.       По лестнице спускается Баптиста с чемоданом:       — Опять они мою фаворитку обсуждают! Шевалье Матер, вырву язык, шевалье Понс, а Вам — глаза.       — На замужних не засматриваюсь, шевалье Тарбурьеш.       Баптиста вприпрыжку выходит из Пансиона. Навстречу ему Мезино с расстёгнутой сумкой и большим кубком.       — Привет. О, поздравляю!       — Поздравляю с отпуском. Не потеряйся в Англии.       — Уезжаем в Австралию.       Баптиста обнимает и целует жену у почтового ящика.       — Кто ждал победительницу? — Мезино осторожно заглядывает в главный зал. — Кто и почему меня не встречает?       — Шевалье! — Ирмгарад приказывает голосом Джанлука.       Этьен и выскочивший из библиотеки Жан-Луи подбрасывают Мезино к потолку. Юбка собирается. Этьен самый счастливый. Лоран держит кубок и сумку, как будто он выиграл соревнования по танцам среди мадам.       — Поздравляем мадам Мезино с победой! — Джанлука хлопает. — Желаем дальнейших успехов в нелёгкой ведьминской профессии.       Покуривший в саду Грегори не присоединяется к поздравлениям. Не взглянув на Мезино, поднимается к себе в комнату.       — Что же пожелают старшие шевалье? — задумывается вслух Люсьен.

ᴍᴇ ᴀɴᴅ ᴍʏ ʜᴇᴀᴅ ʜᴀᴠᴇ ʙᴇᴄᴏᴍᴇ ᴠᴇʀʏ, ᴠᴇʀʏ, ᴠᴇʀʏ ᴄʟᴏsᴇ

ᴡᴇ ᴅᴇᴄɪᴅᴇᴅ ɴᴏᴛ ᴛᴏ ᴛᴇʟʟ ʏᴏᴜ, ᴛᴏ ᴛᴇʟʟ ʏᴏᴜ ᴀʙᴏᴜᴛ ɪᴛ

ᴡᴇ'ʀᴇ ᴊᴜsᴛ ɢᴏɴɴᴀ ᴘʟᴀʏ ɪᴛ sᴀꜰᴇ ᴅᴏ ᴡʜᴀᴛ ᴡᴇ ᴋɴᴏᴡ ᴘʟᴀʏ ɪᴛ ᴄᴏᴏʟ, ʟᴀʏ ʟᴏᴡ ɴᴏᴛ ᴛᴇʟʟ ʏᴏᴜ ᴀʙᴏᴜᴛ ɪᴛ

Танцевальный зал «заперт» от посторонних. Мезино на стуле посередине перед старшими шевалье. Голые на чёрных начищенных каблуках. Лучшие из коллекции Люсьена, оторваны от чистого сердца. Николя, Жорди, Тимо, братья Арбен и Юго, Рош, Моттет. Шевалье не ученики и не учителя. Взбитые сливки между бисквитами. «Онфлёрские жрецы». Сет тоже хотел поучаствовать, но Джанлука запретил: «Учителя не танцуют в неподобающем виде». Понятно, почему на самом деле он запретил. На что Сет отреагировал: «Возьму у Люсьена красные каблуки тебе».

ᴀɴᴅ ʜᴇʀᴇ ɪ ᴀᴍ ᴘʟᴀʏɪɴɢ ʙʏ ᴍʏsᴇʟꜰ ᴍᴇ ᴀɴᴅ ᴍʏ sᴜᴘᴇʀɪᴏʀɪᴛʏ ᴄᴏᴍᴘʟᴇx ᴀɴᴅ ʜᴇʀᴇ ɪ ᴀᴍ ᴘʟᴀʏɪɴɢ ʙʏ ᴍʏsᴇʟꜰ ᴍᴇ ᴀɴᴅ ᴍʏ ɪɴꜰᴇʀɪᴏʀɪᴛʏ ᴄᴏɴᴛᴇsᴛ ɪ'ᴍ ɴᴏᴛ ᴡɪɴɴɪɴɢ, ʙᴜᴛ ɪ'ᴍ ʜᴀᴠɪɴɢ ᴀ ᴠᴇʀʏ ɢᴏᴏᴅ ᴛɪᴍᴇ

Мезино двигает плечами в такт заводной музыке. Она не учительница танцев. Она — мадам на мужском шоу талантов. Она не в жюри. Она — Франция, ей поют «Марсельезу» накаченными и загорелыми телами.

ʏᴏᴜ ᴄᴀɴ ᴄᴀʟʟ ᴍᴇ, ʏᴏᴜ ᴄᴀɴ ᴄᴀʟʟ ᴍᴇ

ʏᴏᴜ ᴄᴀɴ ᴄᴀʟʟ ᴍᴇ ᴛʜᴇ ɢᴏᴏᴅ ᴛɪᴍᴇ ɢɪʀʟ

У танца нет названия. У смысла нет объяснения. Причина радости мадам — шевалье. Семь шевалье.

Люсьену не стыдно за уроки. Он из своей комнаты слышит нутром музыку из «запертого» зала и с улыбкой сочиняет стихотворение, которое посвятит себе. Кому же ещё? Кто icon в Пансионе? Тот, кто стучит ботинком под неиграющую музыку и знает толк в комплиментах мадам.

      — Сколько огромных пенисов! — Никки первым вылетает из видения. — Наши будут такими же?!       — В каком возрасте записываются к Люсьену на обучение? — Бастьен поправляет съехавшие очки.       — Когда член вырастет до размера пол-руки. О, о, — Рено прислушивается к скрежету: — Малышка Пиаф.       — Бежим! — подталкиваю в спины из кладовой.       Настаёт время самой страшной отработки. Я бы лучше испортил пенёк Грегори.       — Ваше задание, — Вольфганг кладёт на парту разобранный скелет, тюбик зубной пасты и щётку.       — Что это?       — Брунгильда.       — Мне почистить ей зубы?       — Почистить её.       Вольфганг напротив за учительским столом. Следит за мной, не занимается проверкой работ, своими делами, не закрывается в кладовой. Через Франка передал время отработки — девять вечера. Успею ли я почистить Брунгильду за час?       — Не особо Вам нравится занятие, шевалье Нантар.       — Мне больше нравится чистить себе зубы, — тру щёткой длинную кость.       — Удивительно, как изменились времена.       Он складывает руки на столе и не отрывает от меня взгляда. Будто ждёт. Страшно смотреть на него.       — Отец Карлоса был нечестным колдуном, обманом завладевшим Верье. Вскоре после быстрой связи он бросил её и понёс наказание за многочисленные порочные деяния. Верье умерла от продолжительной болезни, которую люди не умеют лечить. Мадам Дармон принесла двухлетнего Карлоса в Пансион. Карлос болел похожей болезнью. Я знал, что он не проживёт больше десяти лет. Шевалье Тарбурьеш продлевал жизнь, пока это было возможно.       — Вы знаете, когда все умрут? — отрываюсь от чистки Брунгильды.       — Я вижу смерти, — снимает очки. При свете ламп у Вольфганга карие глаза. — Неприятное занятие, скажу я Вам, как чистка зубов по утрам. Каждый колдун и каждая ведьма восполняет силы наиболее подходящим для них способом. Во мне много некротической энергии, которую периодически необходимо пополнять. Я перепробовал различные методы. Нужный эффект, к сожалению, достигается гнусным путём. Перед соединением с мёртвым телом я спрашиваю разрешение у души. Получаю — беру, запрещают — ищу другое тело и душу. Важна свежесть смерти. Не более трёх дней после кончины. Я понимаю, это кощунство. Мне неприятны мои действия. Быть древним Посредником — огромная привилегия в шабаше и мучение.       — Сколько Вам лет?       — Шестьсот тридцать восемь. Старше меня не было в шабаше. Я родился в Верхней Баварии, в Священной Римской империи, но представляюсь, что из Баварии. Проще для понимания. Я участвовал во многих войнах, французских, немецких. Да, я был на стороне нацистов, работал в исследовательском отделе раскопок, подальше от линии фронта. Посредник не убивает. Он проводит последние секунды с умирающим и провожает в другое существование. Я не убил Карлоса, не убил мадам и месье Нантар.       — Где они? — откладываю щётку. Что за глупый вопрос? Они умерли.       — Они вместе и очень рады за Вас. Не расстраивайте их. Не все души идут на контакт, но все души присматривают за любимыми. Ваши родители рядом, шевалье Нантар, просто Вы их не видите.       — А Вы? Видите?       — Стараюсь каждый день.       — Можете сказать им… передать…       — Произнесите вслух, они услышат.       — Я люблю их.       — Они тоже Вас любят.       Расслабляюсь на стуле, прижавшись к спинке. Мои родители рядом, и пусть я их не вижу. Вольфганг забрал их в место, откуда они за мной наблюдают.       — Меня Вы тоже заберёте, когда я состарюсь?       — К тому моменту я уйду на заслуженный покой. Моё место займёт новый Посредник. Ведьма.       — Ведьма? — девочка-смерть, мадам-жнец.       — Сам удивился, когда узнал. Я обучаю её Посредничеству. Вы родились друг за другом, она немного младше. С позволения судьбы или верховной вы познакомитесь, ведьме-Посреднику нужны живые друзья.       — У Вас есть подружка? — верчу в пальцах мизинец Брунгильды.       — Есть, — уголок рта приподнимается в улыбке. — Под «подружкой» подразумеваете фаворитку?       — Угу.       — Выражаясь Вашим языком, мы — подружка и друг. Она — моя фаворитка, я — её фаворит. Двойной фаворитизм, обратный фаворитизм. Усиленное притяжение. Моя подружка называет это бессмертной любовью.       — Я… видел её в видении?       — В личную комнату разрешено приводить подружку, шевалье Нантар, в нерабочее время. Я не нарушил правила, а Вы переступили границы.       — Извините, — вжимаю голову в плечи. — Оно само показалось.       — Попрошу не подсматривать за мной и моей подружкой. Нам неудобно.       — У вас есть дети?       — Мы потеряли ребёнка. Он умер у неё в животе. От смерти не рождается жизнь.       Вольфганг приближается к парте. Накажет за непочищенную Брунгильду.       — Не очень Вам по душе занятие, — качает головой. — Как насчёт этого? — кладёт кожаную книжку с секретами Пансиона. — Последняя запись не раскрывает секрет.       — В ней написано… — что Карлос умер.       — Раскрытие секрета приносит чувство удовлетворения. Наши действия прошли не впустую. Идёмте за мной, я покажу, что скрывают секреты. Оставьте бедную Брунгильду, ей уже не поможешь.       Спускаемся на второй этаж. «Чтобы постучать, нужно задобрить. Достаточно кусочка сыра», — шепчет на ухо Вольфганг.       — Шевалье Нантар? — дверь открывает Мезино без макияжа. — Я бы удивилась, увидев Вас без костюма.       — Чтобы постучать, нужно задобрить. Достаточно кусочка сыра. Всё, давай, пока, — убегаю за угол к Вольфгангу.

Он нравится ей десять лет, но она не осмеливается признаться. За десять лет они стали коллегами, но не друзьями. В танце она убедилась в своих чувствах. В танце он осознал, что она ему не безразлична.

ᴄᴏᴍᴇ ᴛᴏ ᴍʏ ᴅᴏᴏʀ

ᴡᴏɴ’ᴛ ʏᴏᴜ ʟɪᴠᴇɴ ᴍᴇ ᴜᴘ ᴡɪᴛʜ ᴄᴏʟᴏʀ?

ᴘᴜᴛ ʏᴏᴜʀ ᴘᴇɴ ᴀɴᴅ ᴘᴀᴘᴇʀ ᴀᴡᴀʏ

ɪ ʜᴀᴠᴇ ɴᴏ ɴᴇᴇᴅ ꜰᴏʀ ʏᴏᴜ ᴛᴏ ɢᴜᴇss ᴍʏ ᴀɢᴇ

ɪ ᴄᴀɴ ᴛɪᴇ ᴍʏ ᴏᴡɴ ʟᴀᴄᴇs

ꜰɪɴᴅ ᴛʜᴇ sᴏʟᴀᴄᴇ ɪ sᴇᴇᴋ ɪɴ ᴏᴛʜᴇʀ ᴘʟᴀᴄᴇs

ʙᴜᴛ ɪ ᴄᴀɴɴᴏᴛ ɴᴇᴇᴅ ʏᴏᴜ ᴍᴏʀᴇ

ᴛᴏᴏ ꜰᴀʀ ɢᴏɴᴇ ꜰᴏʀ ᴛʜᴇ sᴇᴍᴀᴘʜᴏʀᴇ

      На кухне Мезино отрезает кусочек сыра и поднимается на третий этаж. Пасть съедает угощение, причмокивая, и облизывает слюнявым языком руку.       — Можно постучать. Он откроет, — говорит позади меня Вольфганг. Следим из-за угла.       Грегори открывает не сразу, будто чувствует, что постучал не ученик.       — Мадам Мезино? — шепчет, потому что волнуется и потому что не ждал её. Сам бы не постучался к ней.       — После соревнований сломался каблук. Не почините, шевалье Карузо?       — Сейчас? — шире открывает дверь.       — Сейчас. Без каблука.

ᴀɴᴅ ɪɴ ᴛʜɪs ʟɪɴɢᴇʀɪɴɢ ᴜɴᴄᴇʀᴛᴀɪɴᴛʏ

ᴛʜᴇ ᴠᴏɪᴄᴇ ᴀᴄʀᴏss ᴛʜᴇ ᴡᴀᴠᴇs ᴀɢʀᴇᴇs ᴡɪᴛʜ ᴍᴇ

«ᴡᴇ ᴘᴀʏ ᴀ ᴠᴇʀʏ ʜɪɢʜ ᴘʀɪᴄᴇ ᴛᴏ ʙᴇ ꜰʀᴇᴇ

ᴀɴᴅ ɪ ᴡᴏɴᴅᴇʀ ɪꜰ ɪᴛ’s ᴇɴᴏᴜɢʜ?»

      Грегори протягивает руку, приглашая не на танец, а внутрь. Мезино вкладывает ладонь и не сопротивляется притяжению. Не сомневаются.

В его комнате так же темно, как в классе. Осенью горит Денеб в беззвёздном небе, весной светит солнцем Мезино. Она прислоняется спиной к стене и поднимает глаза на высокого Грегори. Она сделала первый шаг, ему нельзя отступать.

— После бачаты я сам не свой.

— После бачаты я почему-то всё ещё не с тобой.

— Сколько каблуков мне починить, чтобы ты не уезжала из Пансиона?

— Сколько крови мне пролить на ритуальную доску, чтобы ты обратил на меня внимание?

      — Вот сейчас, — комментирует Вольфганг.

Грегори целует Мезино, как при встрече с женой — как Баптиста Бриджет. Читает реакцию, как непереводимые письмена, и целует, как подружку. Подсаживает на талию, как в бачате. Их губы не разъединит ни одно заклинание.

ᴛᴏᴏ ꜰᴀʀ ɢᴏɴᴇ ꜰᴏʀ ᴛʜᴇ sᴇᴍᴀᴘʜᴏʀᴇ

      — Дальше детям нельзя смотреть, — Вольфганг закрывает мне глаза ладонью и отводит от угла. У смерти тёплые руки. — За страшными секретами скрываются чудеса. В той комнате влюблённые. Шевалье Карузо не слышит выстрелов.       Он выводит меня из Пансиона. Полчаса до отбоя. Вечереет.       — Куда мы?       — В том месте живёт мальчик, которому необходимо чудо.       — Телепортируемся?       — Вам не понравится мой способ телепортации, шевалье Нантар, — идёт к остановке, стуча по асфальту палкой. — Поедем на автобусе. Здесь недалеко. Если поторопитесь, успеем обратно на последний автобус.       — Но уже поздно.       — Я отпросил Вас у директора Фаглэйна.       В автобусе три пассажира. Водитель — светловолосая женщина. В окно любуюсь Онфлёром. Младшим шевалье запрещено вечером уходить с территории Пансиона. Рука Вольфганга на спинке моего кресла.       В собачьем приюте горят фонари, в вольерах лают. В одном не лают и не спят.       — Ему нужны тепло, ласка, хорошие манеры, сбалансированное питание, дом, хозяин, любовь и имя. Что Вы готовы дать, шевалье Нантар?       — Всё перечисленное, — держусь за решётку.       — Начните с имени.       На ум приходит слово. Короткое, яркое. Светлого цвета, как шерсть трёхлапого пса.       — Как называется… Вы ели. Мясо в муке.       — Schnitzel.       — Шницель.       Вольфганг сомневается или не верит. Мне тяжело моргать из-за слёз. Смеюсь. Это неправильно. Не получается прийти в себя. Меня разрывает от счастья, я смеюсь, глядя на ухмыляющегося Вольфганга. Страшный колдун скрывает за секретами чудеса.       — Ende gut, alles gut.       Обратно едем на том же автобусе, водитель — та же светловолосая женщина. Она улыбнулась, когда увидела обёрнутого в пиджак Шницеля. Мне не интересен вечерний Онфлёр за окном. Шницель на коленях Вольфганга жуёт подкладку пиджака.       Много событий для одного дня. Хочется спать. Прижимаюсь щекой к плечу Вольфганга. Тепло, мягко, автобус шумит, Шницель оторвал подкладку. Вольфганг по-немецки ругается под нос.

ᴛᴏᴏ ꜰᴀʀ ɢᴏɴᴇ ꜰᴏʀ ᴛʜᴇ sᴇᴍᴀᴘʜᴏʀᴇ

Сползаю с плеча. Вольфганг обнимает и говорит на немецком. Не ругается. Убаюкивает. Светловолосая женщина садится позади нас и кладёт подбородок на спинку кресла. Автобус едет сам. Светлые волосы темнеют. Подружка и друг. Шницель грызёт очки. Мне «очень комильфо».

═━ 𝕯𝖎𝖊 𝕰𝖗𝖎𝖓𝖓𝖊𝖗𝖚𝖓𝖌𝖊𝖓 ━═

1959

      — На днях приведу тебе мальчика.       — Мальчика? — Франк подаёт бокал вина. — А-а, сиротка? Сколько лет?       — Летом исполнилось три года. Сирота с рождения, но родители есть.       — Воспитывают люди? Способности проявились? — Франк опускается в кресло.       — К сожалению, проявились, — сжимаю бокал холодными пальцами. — Он обрёл их, атмосфера дома преобразовалась в магию. Он впитал её.       — Сколько же магии в доме, раз она… — чувствует на себе пронзающий взгляд через очки. — Мальчик не простой.       — Умершие родители — люди, в роду не было ведьм и колдунов. Способностям неоткуда взяться.       — Однако же взялись, — отпивает виски со льдом.       — Наши соседи. Я настаивал, чтобы Ариель отдала мальчика в новую семью или Пансион дворецким. Она отказалась. Вскоре и я отказался от этой идеи. Как оказалось, зря.       — Не зря. Вы три года воспитываете удивительного мальчика, а мне ничего не сказал. Мастерски совмещал учительство с отцовством. Я не отчитываю, Вольф, — поднимает ладонь, запрещая возразить. — Если ребёнок впитывает энергию дома, значит ребёнку нравится, где он живёт и с кем.       — Очень нравится, — отворачиваюсь от Франка.       — Что от меня требуется?       — Жёсткий метод. Стереть воспоминания о нас с Ариель и посеять новые, в которых он будет считать, что живёт в Пансионе с рождения. Ученики-шевалье так же не поймут обмана.       — Итого: стирание памяти одному, ему же перекройка, всем ученикам усиленная перекройка. Ты уверен?       — Да, но это не значит, что я не переживаю за разум мальчика, — залпом выпиваю бокал вина. — На следующей неделе.       Пансионы — это не приюты, куда ссылают ненужных детей. Это школы, где дети живут, учатся, дружат, приспосабливаются. Мы не отдаём Ксавье, потому что разлюбили. В Пансионе он научится быть колдуном. У Посредника и летописца из Совета нет сына. Развитие способностей хуже переходного возраста. Я живу на два мира: живых и мёртвых, Ариель контролирует шабаш. Мы не бросаем Ксавье. Так будет лучше для него.       Ариель спит с Ксавье в его кроватке. Не трогаю их. Связь матери с сыном сложно оборвать. В Пансионе содраны рисунки и убраны фантики от конфет. Гертруда получила строгое указание: ни в коем случае не выдавать себя, каким бы милым Ксавье ни был. Учителя покорно приняли новость о новом ученике. Грегори назвал меня идиотом. «Растил-растил его, чтобы отдать на обучение такому идиоту, как я». Два идиота.       — Поигрались. Наигрались, — Ариель переодевает Ксавье в клетчатую пижаму Пансиона. Ксавье не нравится, ткань плотная и расцветка некрасивая.       — Он не вещь и не игрушка, — опираюсь на каминную полку. — И не сумочка. Он в любом случае пошёл бы учиться. В пять лет или десять, без разницы.       — Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю.       — Ты его будешь помнить. Быстрее. Он в кроватку лезет спать.       В кабинете Франк улыбается сонному мальчику. Ксавье держит меня за руку и трёт глаза. Большие тапочки слетают с маленьких ног.       — Какой ты крепышок. Мама хорошо кормит. Комплимент, мадам Дармон.       — Франк, он выдержит стирание и перекройку? — Ариель опускается на корточки и притягивает к себе Ксавье.       — Баиньки хочешь, да? — Франк убирает чёлку со лба. — Организм не будет сопротивляться. Ксавье потом крепко заснёт и проспит до утра, — Ксавье удивлённо смотрит на него. — Услышал своё имя? Твои родители сказали, как тебя зовут.       — Морковка, — тычет пальцем в рыжие усы, вызывая у Франка смех. — Мам, домой, — кладёт голову на плечо Ариель.       Она плачет и умоляет взглядом прекратить оттягивать душераздирающий момент.       — Süßer, — встаю на колени.       — Зюся, — обнимает меня. — Пап, спать. Почему не дома? Я плохо себя вёл?       — Сладкий мой, — утыкаюсь носом в щёчку.       Франк наблюдает картину, которую не запишут в летопись, слух о которой не разнесут по шабашу. Плачущие Посредник и летописец. Ошибочно полагать, что жнец не умеет плакать. Я не плачу, когда поджидаю чужую смерть. Ариель не плачет, когда у столба сжигают провинившихся. Маленький мальчик из Кана забудет Кан и волшебный дом, не почистит зубной щёткой Брунгильду и не перевернёт на Гертруду миску с мукой. Не попросит у меня собаку и не соберёт для мамы клубнику. Он забрал магию из дома и поселил воспоминания о себе.       Ксавье в объятиях родителей, которых больше не обнимет. Франк прикладывает ладони к голове и вытаскивает любовь, счастье, шалости, немецкий язык, французскую нежность, качели в саду, рождественскую ёлку, следы от зубов на шафте.

ɪᴄʜ

ɪᴄʜ ʙɪɴ ᴅᴀɴɴ ᴋöɴɪɢ

ᴜɴᴅ ᴅᴜ

ᴅᴜ ᴋöɴɪɢɪɴ

ᴏʙᴡᴏʜʟ sɪᴇ

sᴏ ᴜɴsᴄʜʟᴀɢʙᴀʀ sᴄʜᴇɪɴᴇɴ

ᴡᴇʀᴅᴇɴ ᴡɪʀ ʜᴇʟᴅᴇɴ

ꜰüʀ ᴇɪɴᴇɴ ᴛᴀɢ

ᴅᴀɴɴ sɪɴᴅ ᴡɪʀ ʜᴇʟᴅᴇɴ

ꜰüʀ ᴇɪɴᴇɴ ᴛᴀɢ

      Ксавье крепко спит на Ариель. Морион в линзах не переливается, очки в кармане жилетки. Мы не были родителями Ксавье, он не любил нас. Остаётся присматривать за маленьким шевалье и направлять на правильный путь. Когда-нибудь он станет великим колдуном, возможно, займёт место мамы в шабаше и обязательно найдёт любовь. Ксавье верный, преданный и надёжный. Умеет любить и делиться любовью. Когда-нибудь мы встретимся и обнимемся втроём, как сейчас. Будем матерью, отцом и сыном.       Спасибо, Тьерри и Андреа Нантар.       Ариель записывает в летопись: «16 июля 1956 родился Ксавье Нантар. 16 июля 1956 принят в Онфлёрский Пансион Благородных Шевалье».       Наше «комильфо» в Ксавье.