Geschichte 1. Ein Prinz ohne Königreich

1949-1950

Франция, Нормандия, замок Шато-Гайар

      На стыке неполноты и завершённости, где на ледяном ложе Сены и снежных простынях в складках Лез-Андели восстала из древности «любимая дочь Ричарда Львиное Сердце», объявлена музыкальная пауза в качестве презента к главному блюду этого вечера.       Нарекаю остатки аутентичности последними минутами перед грядущей перспективой.       Бордовое Бордо из винодельни верховной смешивается с кровью. Мне больно внизу. Больно терять из виду в рыцарском зале причину моих душевных истязаний и мальчишеских терзаний.       — Лето сменяется зимой, солнце убегает за луной, днём габардин, ночью шёлк. Что-то статично, что-то привычно, что-то не выходит из моды как «Марсельеза». Ищущий найдёт потерявшегося в библиотеке.       — В Шато-Гайар удивительная библиотека, в рыцарском зале громкие виолончели. Не устоял. Верховной Хорхолле известны мои склонности к средневековым фолиантам, а Вам, молодой шевалье, следует подучить времена года.       — Титул «Лучший ученик Пансиона за последние тридцать лет» легко заполучить и бесчестно потерять, — подпираю лопатками деревянный стеллаж. — Моя честь, мои слёзы, мои поражения, мой престиж в твоих руках, Джанлука.       — Шевалье Миалаче, — менторски осаждает. — В Шато-Гайар всюду уши, глаза и руины. Вы не в Онфлёре, шевалье Крикориан. За многочисленные заслуги Вас выбрали в делегацию от нашего Пансиона.       — За какие заслуги, — в один шаг оказываюсь перед ним, — ты занёс мою фамилию в список эксклюзивных и привилегированных? Миалаче, — игнорирую пронзительность и сокрушаемый гипноз в карих глазах, обдаю горячим превознесением из приоткрытого рта морщинистые щёки и напряжённую шею, — твоя фамилия вытекает изо рта спермой. После фелляции я сутки не могу разговаривать.       — Не провоцируй, — он отодвигает в грудь к боковой стене стеллажа. — Не дорос до искушения.       — Это ты воспитываешь во мне с двадцати лет? В детстве заложил добро, в юности оттачиваешь на частных уроках фазы превосходства. Я удостоен высшей меры признания шевалье Миалаче, или ты ко всем мальчикам Пансиона так относишься?       — Неблагодарный мальчишка, — холёные пальцы впиваются в шею. Джанлука против физических наказаний и хлёстких изуверских методов перевоспитания. — Жестокий, докучливый, заразный, — опускает взгляд на брюки. Спорные жесты, бестактные речи, незаслуженная предвзятость откликаются скандалом в нижней части тела. — Жалкий. Принц без королевства.       Когда я был маленьким, из его глаз текли мои слёзы.       Боль мажет ресницы клейким налётом несправедливости и вот-вот испачкает брюки, если Джанлука не перестанет рубить чувства. В фолиантах за спиной не написано, что салемский род Валравенс отказался от моей матери, зачавшей от викторианского чиновника. Смертный салемец не проживёт век, умрёт в страданиях старых радикалов, потому что остановится дряхлое сердце, или не вспомнит, во сколько часов принимать таблетки для работы мозга.       Когда я испугался, что он не поздравит меня с днём рождения, Джанлука показал календарь в своей комнате с отмеченными днями рождения всех учеников, где над 8-м апрелем написано чернилами «Сет К.».       Я смотрю на календарь, когда он вдавливает меня в постель.       Джанлука чувствует полярную взаимность, я обхватываю холодными пальцами его запястье.       — Мне больно внизу, — притягиваю за руку, возвращая себе защиту, внимание, отеческую доброту. — Давай, — веду губами по губам, — в первый раз не страшно. Верховная не заставит произносить речь после звона часов.       — Как будто до тебя я этого не делал.       Я — желание, сатисфакция, яркий костюм между серо-клетчатыми, тайное прегрешение духовного Отца на полке с кубками по петанку, горькое подобие любовника, детский журнал для содомита.       Джанлука держится за стенку по обе стороны от бёдер. В комнате он сверху или сзади, на одном колене или над лицом. Если смотреть на него сверху, мышцы спины двигаются по-кошачьи изящно и пластично. Серый пиджак — вздыбленная шерсть каракала на охоте. Малышка Пиаф унаследовала изысканность хозяина.       Пропускаю тёмные волосы сквозь пальцы и толкаюсь бёдрами, глотая раскрытым ртом обломки не прожитых мной веков, как бескровная антилопа в пустыне. Из воздуха падает снег на наши головы. Через два пролёта ведьмы, колдуны, дворецкие, Совет и смерть.       Я не фаворитка Джанлука, Джанлука не смотрит на звёзды. В летописи шабаша даты рождения без дат смерти. Пока. Вздорное притяжение погружает под землю. Мы живём днём, а ночью умираем, не отмечаем в календаре праздники и похороны. Весна и осень проходят мимо. Верховная огласит приговор, летописец запишет имена, изувер обольёт бензином, смерть зажжёт руны на палке и снимет чёрные очки. Нет ни принца, ни королевства, ни солёного поцелуя на губах.       Он забрал мои слёзы. Давно и сейчас.       — Жду ночью в комнате. Сет, правда.       Из библиотеки два выхода. Джанлука натыкается на поджидающего Люсьена. Как некрасиво, шевалье, где же Ваши манеры? Под звон часов двое общаются взглядами. Джанлука считывает эмоции. Не нужно быть Эмпатом, чтобы увидеть печаль безответно влюблённого.       — Как близок и как далёк шевалье с каракалом, принц без королевства, человек без любви, — у стола с закусками наблюдаю животрепещущую сцену. Старые друзья, неудавшиеся любовники. — Не умею писать стихи, Люсьен. Джанлука привлекает податливое молодое тело, а не благородная осанка.       Верховная провозглашает 1950-й год. Не удивляйтесь, что на торжественном балу смерть не веселится.       Она строга к себе, но не к другим. Справедливая, сердобольная. Сука. Я не про смерть с бокалом на пьедестале почитаемых. Великая, с огромным значением она настигает в нужный момент и в конце прямой. Сколько раз меня спасали от обязательства? Сколько шрамов на руках залечено заклинаниями и шершавым языком? Мой рыцарь, вырвавший у Ричарда хищное сердце, общается со статными мадам и беззаботными девицами. Обаятельный засранец с лукавой улыбкой и пробивающим взглядом. Дьявол из тёмного романа о политике. На последней странице выходит сухим из воды и разрушает мир.       Брючный костюм — бирка качества салемской девы. Смотрю в пол на одинаковые ботинки дворецких и одинаковые каблуки ведьм, прокручивая полупустой бокал и моргая на второй шаг из пяти недостающих. К чему я стремился, уверенной походкой подбираясь к титулу «Лучший ученик»? К этому? К официальной встрече под видом холодного праздника.       — С наступившим годом, Сет.       У меня нет привилегий, фамильного перстня, любви матери, родового дара, стиля, личного парфюма. Я принадлежу танцующему в расстёгнутом пиджаке с пышногрудой мадам, смешавшей вино с шампанским. Чувствую его драйв и запах моей спермы изо рта. Я преданный и получающий. Получается неважно.       Директор Дижонского Пансиона обратилась к шевалье по имени. Господин Габин поднимает бокал за мою маленькую победу. В комнате Джанлука как только меня не называет.       — С праздником, директор Валравенс, — не опускаюсь до наглости. Не назову суку «тётушкой Когьёку».       — Сет…       Ухожу.       Она приезжала в Онфлёр, когда я был маленьким. Проверяла. Ей проще защищать на войне Пансион девочек, чем одного мальчика — родного племянника. Я тебе никто, ты отказалась от предателей старейшего рода. Знала бы, на что я иду ради любви, доброты и необходимости.       Под радостный шум и звон стекла директор Ваншицкая за руку с Вольфгангом покидает рыцарский зал. И жизнь, и новое начало, и смерть — всё праздник.       Светловолосая фигура в тёмном костюме оставляет глоток в бокале для почести и едкого умозаключения.       — Смерть в первые минуты наступившего года — кровотечение из носа. Обидно и не ожидаешь.       — Не останавливаешь, — чокаюсь с Люсьеном. — Нам бы писать надгробные эпитафии, шевалье Матер. Напишите на моём надгробии: «Он не дотянул до века тринадцать лет».       В личной комнате форматора стойкий запах алкоголя, углей и пряного парфюма. Моё предложение украсить убранство к Рождеству отвергли категоричным «нет». Карандаш царапает пергамент, проводя по линейке прямую угнетения. В кресле мурчание вперемешку с милым сопением, в камине треск остатков уравновешенности.       За спиной шелест накрахмаленной рубашки. Джанлука не говорит, его язык по ночам чаще на моей коже, чем во рту. Я расплачиваюсь подчинением за спасение. Вместо порезов человеческие укусы и синие засосы. Просьба скрывать не поступала, за обладанием стоит послушание. Хороший мальчик для свирепого мужчины. Взросление привело меня к истязателю. Добрый умеет быть жёстким, улыбчивый плачет от жжения в заднем проходе.       — Ты шутишь надо мной?       Он пьяный и полуголый, горячий и искушённый. Глухой услышит нетерпение, слепой увидит неприязнь, чёрствый ощутит авторитарность. Меня выбросили в руки Джанлука, я отрёкся от себя в пользу Джанлука.       — Шевалье Макареллю требуется моя помощь перед семестром. Зрение подводит, здоровье никудышное, а я молодой, амбициозный, безотказный.       Черчение, измерение, подсчёты в поздний час заполняют пропасть, образовавшуюся после встречи с тётей. Лучший в мужском Пансионе, лучший в постели с мужчиной, неприкаянный в мире. Имя дал отец, фамилию — его первая жена. Джанлука ничего не даёт, но с удовольствием берёт. Сзади и с недавнего времени в рот.       — Безотказный.       Он запускает пальцы в жёсткие волосы и запрокидывает голову. Я наблюдаю наваждение в ответ на своё самоотвержение.       — Ненавижу, когда ты делаешь уроки в моей комнате, когда сидишь в моём кресле полуобнажённым или обслуженным, в моих очках. Я запретил.       — Выгони меня из комнаты и жизни. Не выгонишь, потому что иррационалист и потому что ведёшься на поводу у члена.       Приковываю внимание к начерченным деталям и пустым отросткам между тонкими пересечениями. Джанлука выжидает мгновение трезвости и склоняется, широко расставляя руки на столе и касаясь грудью спинки кресла. В детстве не боялся грома, в юности меня преследует грозовая туча. Она пахнет пьянящим табаком, сухофруктами и сыром Компе.       — Безотказный мальчишка, — Джанлука втягивает в рот мочку уха.       — «Эрекция», — отодвигаюсь. — Моё слово «эрекция».       — Ну нахер, — выпрямляется. — Сет, я не буду заниматься ерундой.       — Не ври, ты не пьян. Я не возбуждён. Поиграйся со мной, Джанлука, ты же любишь оттягивать кожу до боли и замедляться в нужный момент.       Мы задеваем недостатки друг друга и поощряем взаимный блуд. Мой первый и пока что единственный. Другого не хочу, другие не привлекают, единственный сверхчувствительный.       Дыхание на ухо — приближение к неочевидному. Руки на исписанном пергаменте подражают посягательству на личное и не поддерживают в оргазме. Физиологически мы получаем одинаковое удовлетворение, о чём каждый прочитал в литературе и проверил на своём опыте, но у нас разные степени искушения и похожие потребности в исполнении.       — Узурпация близко, Ваше Высочество. Вы не послушались и не поверили в конкуренцию, а я не врал, предупреждал. Отворачиваетесь и не ведётесь на провокацию. О, что это? — облизывает жилку на шее. — Стабильная реакция на комбинацию неприятной правды и постоянного любимца. Не переживайте, по окончанию не останетесь без чудодейственной эссенции на лице. Разве я когда-нибудь злоупотреблял субординацией? Разве Вы отказывали мне в аудиенции? — схватив за горло, Джанлука ведёт губами по линии подбородка: — Ты невредим, когда с усердием обхаживаешь мою ориентацию. Ты — скулящий щенок, я натравлю на тебя свою кошку, её функция — драть и раздирать, — крепко сжимает шею, — а твоя — принимать и терпеть. Жалкий отпрыск просит у старшего наставника инъекцию от одиночества. Жалуется, — целует за ухом, — вредничает, умничает и любит меня. Да, любит.       Снимаю очки. Глаза слезятся. Джанлука всегда выигрывает, а я не умею правильно реагировать на проигрыш и искренне поздравлять победителя.       — Любовь — это инфекция. Я заразил тебя, — он оставляет поцелуи на линии плеч. Надевает на меня плащ из почестей и обожания. — Ты не сопротивлялся, просил ещё, просил больше и глубже. Ваше Высочество забывает об интеллигенции, прижимая колени к груди. Мальчики плачут в кульминации, ты заплакал сразу, как я вошёл. Я вытер твои слёзы, — и сейчас он вытирает их, — и пропустил твою коронацию. Почему ты идёшь на меня с революцией, если раньше убегал от меня с эрекцией?       Что сформировал во мне статный шевалье в клетчатом костюме? Я считал его отцом в детстве и юности, а потом поцеловал. Вольфганг называет порочную связь мужчин «сексуальным извращением». Любовь — это инфекция. Я заболел незадолго до поцелуя с Джанлука.       — Принц без королевства и дьявол без трона, — ломаю карандаш.       Он дышит в шею, пуская мурашки по коже. В двадцать лет я принадлежу взрослому мужчине и не называю «папой». В конце попрошу его кончить на лицо.       — Я — твоё королевство, ты — мой трон.       Джанлука любит меня, я люблю его. Сексуально извращаемся.       Отдаюсь на четвереньках. Снег за окном падает на потную спину. В начале года одному суждено умереть, другому — принять и частично проглотить. За завтраком Джанлука не взглянет на меня, потому что между нами ничего нет, но после отбоя освободит стол, чтобы я приступил к следующему чертежу.       — 50-й год. Помнишь?       — Ничего не изменится, — он накрывает руку на груди и ногу на животе. — Ты не поумнеешь, я не помолодею. Нужны ли нам перемены? Нет. Потому что ты — «Лучший ученик», а я не салемский колдун.       — Мы на равных, — целую в губы.       — Какой же ты бесстыжий.       Я коронован чёрным галстуком из гардероба Джанлука. Палец без перстня Валравенс, на коже клеймо Миалаче. Впереди полвека с постоянным любимцем. В летопись не записывают владения и имущество. Дата, имя, фамилия. История помнит имена. О-о, у меня плохо с историей.       — Сет, — шипит Джанлука в кровати. — Иди спать или иди в общую комнату.       — Секунду.       На готовой схеме ставлю подпись: «Сет К. 1950г.».

Апрель 1963

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      Раскрепощённый, небрежный, безответственный.       Упирается локтем в дверной косяк и нахально улыбается. Предчувствует затаившееся снисхождение и не отступает от явного несогласия. Мы давно обменялись чувствами, но по сей день, несмотря на расхождения в быту и философии, чуем привязанность и слышим скрежет надтреснутых аур.       Сет расстёгивает аляпистый пиджак из пуха яка. Мальчик выделяется, мальчик не любит стандартные расцветки и ткани. Позор на мою голову. Принц занял трон императора. Из брюк торчит охлаждённая бутылка шампанского. Звенящая пошлость.       — Как давно я здесь не был, — ходит по комнате, как герой мыльной оперы или злодей из комедии.       Восемь месяцев без секса. Мастурбация по графику раз в неделю, у Сета — два через два. От Сета пахнет сексом со мной.       — Бокальчиком не поделишься, — открывает бутылку, — или по старинке из горла? Мне незазорно из горла.       Тебе лишь бы подставить губы к продолговатому предмету.       Малышка Пиаф наблюдает за нами из кресла. В мирное время вечерние встречи начинались с облизывания Сета, а уже потом разрешалось мне притронуться к нему. Малышка Пиаф очень обиделась, когда я попросил покалечить Сета. За гневную вспышку меня вознаградили укусом в предплечье и изготовлением таблички «Exactas». Взрослому мужчине неприятно слышать поучение от взрослого мужчины. Франк назвал моё поведение «наглым присвоением чужой жизни». Я выставил мальчика за дверь и прошёл мимо, когда через неделю он попытался помириться. Твоя жизнь мне не принадлежит. Делай что хочешь, ты же делаешь, что хочу я. Восемь месяцев порознь. На календаре тяжёлые времена.       — Ничего не скажешь мне?       Невнимательный, твердолобый, броский.       Провинившийся держит бутылку за горлышко двумя пальцами, анахроничный обижается на диване под пристальным взглядом.       «Не дуйся. Я не буду вечно сидеть на твоём члене и ничего не делать», — последний разговор перед распадом. На следующий день Сет получил подпись от Франка. Я понимаю, что он взрослый на четвёртом десятке и, кроме моего члена, хочет заниматься чем-то ещё. Почему именно преподавание? Вереница детей, ежегодные поправки в программе, нехватка свободного времени и дефицит личной жизни. Запертый в Пансионе. Учитель точных наук — это не то, чего бы я хотел для Сета, и не то, чего он заслуживает. Я не предложил альтернативу, мы расстались. Получается, мне нечего предложить ему, кроме члена. Кто кого не заслуживает?       — Столько времени прошло, а сказать друг другу нечего. Где все слова? Куда делись?       Слова в голове и на языке в закрытом рте. Бесполезно объяснять неслышащему. Ненавижу разжёвывать элементарное и крутить заезженную пластинку по второму-третьему кругу. Я не устану повторять, что люблю Сета. Говорить себе.       — Надутый старик, — он ставит мокрую бутылку на пах, отчего я жмурюсь. — Как провёл зимний отпуск? Отлично? — надавливает. — Скольких парней отымел в Арле, потому что побрезговал отыметь меня на Рождество? Я добился своего, вызвал ревность и жгучую похоть, флиртуя с мадам за столом. Как бы ты поступил, зная, что я делаю ей под столом? Тебя больше бесит я с мужчинами или я с женщинами?       Порченый, случайный, корыстный.       Не первый у меня, я первый у тебя.       Почувствовав моё напряжение и отчаяние Сета, Малышка Пиаф поднимает голову.       — В Арле я хоронил мать.       Сет сторонится, давая мне встать с дивана. Малышка Пиаф успокаивается от прикосновений. Что любовник, что фамильяр ластятся, принимая раскаяние за нежность.       — Я не знал. Прости. Мне жаль. Синьора Миалаче была хорошей женщиной.       Скажи не так.       — Доротея была хорошей. Она воспитала благородного сына.       Она присылала мне вязаные носки, а я отдавал их тебе, потому что зимой ты мёрзнешь.       Матери нет, носки износились, полбутылки шампанского на подлокотнике дивана и ты спиной ко мне.       «Она лишила меня фаворитки. Она забрала у меня жену и возможность продолжения рода. Бывают же на свете суки». Дай королевство Сету, он не перестанет ненавидеть Валравенс. Как легко отобрать привилегию, судьбу и оборвать род. Мы живём в мире, где мадам карают за связь с прислугой и не судят за однополую зависимость. Верховной пора пересмотреть моральные ценности.       Пленительный, возлюбленный, бесстыжий.       — А-а… Джанлука?       — Тебе больно внизу без меня.       Сет накрывает мою руку на паху и трётся ягодицами о бедро. Нам плохо поодиночке, вдвоём непереносимо. На ощупь твёрдо, много, горячо. Летом мать спрашивала: «Как поживает твой друг Сет?». Зимой я не признался в расставании перед погребением, а Сет нарочно не носил подаренный верблюжий костюм. Детские шалости взрослого мальчика.       — Почему со мной ты не флиртуешь? — поднимаю руку на грудь.       — Нет. Верни. О-ох, — рот раскрывается в мучительном стоне. — Потому что ты — благородный шевалье, а не благородная девица. В нашей паре флиртуешь ты.       — Ты за что отвечаешь? — вытаскиваю ремень из его брюк, прижимаюсь губами к шее.       — За, — наклоняется в сторону, мешая поцеловать, — разврат. В целом.       Расстёгиваю ширинку. Брюки сползают от ясности, грубости, влечения. Сет пришёл не поговорить. Дрожит, течёт, задыхается, вырывается.       — Моё тело полностью в твоём распоряжении. Пожалуйста… Не тяни… и…       — Представлял меня, когда мастурбировал? — втягиваю в рот воротничок рубашки.       — Да.       — Где я был?       — Везде.       Я делаю ему больно, двигая кулаком и царапая бок. Чем позже начну, тем дольше ты не закончишь. Стягиваю брюки и подталкиваю к дивану. Покорный знает своё место, без напоминания задирает ягодицы. Прохладная бутылка остужает прихоть между ног.       — Жаль, не видишь себя со стороны. Составишь конкуренцию старородящей шлюхе.       — А ты частенько, да, снимал комнаты в кабаках? — бутылка скользит между ягодицами.       — Для чего? Зачем куда-то ходить, тратиться, расстраиваться, когда есть ты?       — Со мной ты радуешься, — бессовестной мальчик пачкает смазкой обивку. Возбуждён до предела и не делает ничего, чтобы достичь моих пределов.       — Ты не имеешь надо мной превосходства.       Выливаю шампанское на поясницу и ягодицы. Сет держится за спинку и выгибается, подставляясь под растерзание рук и языка. Я ждал этого, хотел и не мог по-человечески попросить, а Сет не из тех, кто преподносит без намёка на желание. Шампанское, пот и слюни. Вылижу его с ног до головы, но сухим из комнаты не выпущу. Как бы ни просил, как бы ни протестовал, как бы от меня ни отрекался. Я слышу, поэтому не останавливаюсь, крепко обхватив под живот. Сет помнит синяки и царапины — от меня — и не помнит порезов от столового ножа в четырнадцать лет. Принять боль от чужой руки гораздо легче, чем от своей. Потому что у меня нет умысла убить и смертельно покалечить.       — Ты не показываешь чувства, ты делаешь.       В застёгнутой и мокрой от пота рубашке перечит лицом к лицу. В воображении триумфатор, в действительности покоряется.       — Делюсь и отнимаю.       Он никогда не будет первым, но я стал первым во всём. Ни годы, ни женщины, ни мужчины не заберут его. Я не дарю подарки и не прислуживаю на коленях с опущенной головой. Аура Сета плачет, глаза закрыты, пальцы переплетены с моими. Звуки напряжённого горла не значат ничего, когда один делится, а второй отнимает. Игристое, солёное, жжённое. Сет зарывается в волосы и задерживается наверху иерархии, подтягивает меня на ступень «любовь».       — Обожаю, когда ты так делаешь, — размазывает поцелуем аллегорию верности.       Изгнанный, уцелевший, присвоенный.

Май 1963

      Когда запрещаешь, предлагай альтернативу или бери решение проблемы в свои руки. Я дал тебе в руки красные туфли на каблуках.       — Снимай.       Срываю галстук с глаз. Нельзя смеяться, если очень хочется, если естественно, если непривычно видеть привычное в новом очертании. Челюсть отвисает. Правильно, что я сел на пол. Предчувствовал, что буду ползать в ногах Джанлука.       Загорелый, без изгибов, минимальная атлетическая эстетика, мускусный. Я не верю в любовь с первого взгляда, возбуждение с первого взгляда существует — на себе испытал.       «Мой любимый», — вытягиваю руки на сиденье дивана. Рот не закрывается, улыбка сушит губы. Трусы мокрые. Чёрт. Капли падают.       С прямой осанкой Джанлука делает несколько шагов вперёд. Ходи так каждый день, ходи по мне. Растопчи темпераментность и упрекни в ребячестве. Мужчина с женской походкой, мужчина на каблуках. Красивее мужчины в костюме обнажённый мужчина на каблуках.       — Вижу восхищение в твоих глазах, — двумя пальцами гладит подбородок, — или у меня головокружение, — хмурится и горько улыбается: — Ноги болят. Очень неудобно, несмотря на мой размер.       — Будь я женщиной, умолял бы тебя стереть пальцами клитор и высосать оргазм, — провожу руками по напряжённым икрам и бёдрам. — Ты невероятен. Люсьен научил ходить на каблуках?       — Цвет туфель точно выбирал ты. У Люсьена классические расцветки. Сделай уже что-нибудь, чтобы я знал, что страдания вознаградятся.       Сочащийся предэякулят, а большего и не требуется перед выступлением искусника и вступлением ценителя в клуб по сексуальным интересам. Облизываю бёдра и нетруднодоступные места, приковав взгляд к неосуждающему. Происходящее в комнате не обсуждается. Ожидающий наполняется предощущением, о чём свидетельствуют выступающие вены на ногах и мокром стволе.       Джанлука оттягивает за волосы.       — Высуни язык.       — Я на коленях, — подношу к подбородку кисти. — Любое пожелание, мой шевалье.       Держась за ягодицы, интенсивно работаю губами и языком. Джанлука толкается бёдрами, расслабленные руки висят вдоль туловища. Не всё сразу, не так быстро, как же лучшее напоследок?       — Ты — назойливый паразит, когда смотришь снизу вверх щенячьими глазами.       — В любви признаёшься? — засасываю складчатую кожу, быстро двигаю кулаком по стволу. — Я — бактерия. Ты входишь глубоко, но я глубже в тебе.       Джанлука закидывает бедро на плечо. Сила, мелодрама, художественность и мурашки от моих пальцев. Я отведал лёгкий бранч, теперь меня зовут в серьёзный бизнес. Упустить возможность и не принять предложение или довести себя до физического восторга?       Достигнув задней стенки горла, Джанлука отступает и устало опускается в кресло. Нагота, свисающие со ствола слюни и лак на красных туфлях.       — Уговори Франка присвоить «Учителя года» Люсьену.       — Аргументы?       Приближаюсь на четвереньках, расстёгивая пуговицы мешающей рубашки. Обхватив под коленом, мокро целую выставленную вперёд ногу.       — Разрешаю проткнуть или отыметь каблуком, только, пожалуйста, балуй меня этим нарядом.       — Будешь послушным, станцую, — раздвигает бёдра. — Для тебя или с тобой. На твоё усмотрение.

ʏᴏᴜ ᴄᴀɴ ᴄᴀʟʟ ᴍᴇ ᴛʜᴇ ɢᴏᴏᴅ ᴛɪᴍᴇ ɢɪʀʟ

      Я мог бы стать восьмым в танцевальном зале с Мезино, но я — это я. Мне по душе быть собой, чем примерять на шкуре несвойственную роль. Я умею поздравлять, удивлять и флиртовать. Загорелый дьявол на троне. В королевстве объявлено сексуальное извращение.       В трусах и носках сажусь на колени Джанлука.       — Точно больше одной капли, — щупает пах. — Что за поведение?       — Ваше влияние, шевалье Миалаче, — накрываю поцелуем изогнутые в ухмылке губы.       — Воспитывались у лучшего, шевалье Крикориан, — сжимает ягодицы под трусами.       Я — лесть на устах коварного, порча на агрессию, Ино с членом и циркулем, наследник ничего.