Geschichte 7. Der Krieg ist vorbei

Начало декабря 1945

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      — Я попрошу вас по возможности не уезжать из Пансиона на каникулы. Обстановка напряжённая. Детям нелегко. Старшие в основном сироты, младшие боятся внешнего мира. Я разрешу каждому покинуть Пансион на сутки, чтобы уладить свои дела или встретиться с семьёй. Не скопом, пожалуйста. По одному. Договоритесь между собой.       Франк проводит в кабинете собрание учителей. Восемь шевалье, за столом сидят двое — директор и Люсьен. Первому положено по статусу, второй от бессилия и плохого самочувствия долго не стоит на ногах.       — Ты поедешь? — спрашивает Жан-Луи Франка.       — До каникул. На выходные. Проведаю своих и загляну к Лорану.       — Он писал, что протезы привезут на следующей неделе, готов приступить к работе во второй половине января, — отчитывается Этьен.       — Хотя бы так. Это хорошие новости. Лоран быстро идёт на поправку с его-то особенностями.       — Франк, я бы хотел, — Люсьен ослабляет галстук и морщится от боли. Холодный пот пачкает итальянскую рубашку.       — Да. Не обсуждается. На каникулах свободен. Тебя сопроводят при телепортации. Держи с нами связь.       — Нет. Мне достаточно трёх дней. Из-за отца не смогу дольше. Не из-за себя.       Собрание окончено. Софьян и Жан-Луи помогают бледному Люсьену выйти из кабинета. Занимаю освободившееся место напротив Франка.       — Мои указания не распространяются на тебя. В твои дела я не лезу, — он наливает в стакан воду из графина.       — Есть разговор, — стряхиваю библиотечную пылинку с колена. — Есть колдун, о котором беспокоится верховная. Признаться, она беспокоится, потому что я беспокоюсь.       — Я о нём слышал?       — Нет. Из бедной семьи. Не салемец. С севера. Ритуалист.       — Ритуалист, — хмыкнув, Франк потирает рыжую бороду. — С этого и надо было начинать.       — Не преувеличу, назвав его великолепным ритуалистом.       — Хорошее продолжение. Ритуалист в Пансионе был бы не лишним.       — Владеет тёмными техниками. Высший разум, Астрал, Заклинания. В общем, — вытягиваю ноги, поправляю жилетку, — чернуха одним словом.       — Где светлое, там и тёмное. Кто-то должен показать детям, что в мире не всё радужно, когда опасность устранена. Но? — Франк выжидающе смотрит на меня.       Прохаживаюсь по кабинету, засунув руки в карманы брюк. Упомянутый колдун не делит мир на половины, не причисляет людей к тёмным и светлым.       — Слышал выражение «психически нестабилен»? Он психически стабилен. Неоспоримый реалист. В его реальности нет места положительным эмоциям, веры в лучшее будущее, в мир без войны и предательств. Разочарованный, потерянный, обречённый. Он — угроза шабашу, Франк. Безжалостный по всем аспектам.       — Почему же вы с верховной о нём беспокоитесь? Мы достаточно пережили за пять лет, — вытаскивает из внутреннего кармана портсигар, — выжили, — с нажимом. — После пережитого я не подпущу опасного человека или колдуна к Пансиону, к детям. Извини.       — Разве не ты говорил помогать всем, кому мы можем помочь? — тру глаза под очками. — По сути он ничем не отличается от Люсьена. Разница в том, что он горит изнутри, а Люсьен давно потушен.       Мгновение Франк обдумывает услышанное.       — Где он?       Встаю перед стеллажом с книгами и свитками:       — На войне.       — Война закончилась три месяца назад.       — Не для него.       Скрепя сердцем и стиснув зубы, Франк записывает имя ритуалиста и соглашается на встречу — при условии если тот вернётся с войны, которая уже окончена.       Направляюсь на кухню проверить Гертруду. Из зажжённого камина в гостиной торчит рука с флаконом.       — Серьёзно?       — Берёшь, нет? Экспресс-доставка от верховной. Быстрее бери, тут жарко, пальцы потеют.       — Я вам посыльный? — забираю снадобье для Люсьена.       — Ты подвижнее.       — Я старше, Дэни.       — И упрямее. Ариель передаёт привет, — тянется потрогать. Насмехается и издевается. Ариель не лапает по-мужски. — Чего молчишь? В ответ слабо порадовать девочку? Она беспокоится о тебе.       — Она всегда беспокоится, будто мне не шестьсот лет, а меньше ста, — заметив в коридоре Софьяна, шлёпаю Дэни по руке. — Исчезни в Дижон. Девочка-повариха заждалась на кухне.       — Так уж и быть, поцелую за тебя Ариель, — увеличивает огонь.       — Губы оторву.       — Собственник!       — Der Deutscher.

Германия, Бавария, Оберзальцберг

      На ремнях потёртого плаща перевязи с порохом и сушёной акацией. Не использует гранаты и динамит для подрывов. Близко подходит к цистернам и машинам, притворяясь бездумным путником, не здоровается, не отдаёт честь военным с оружием. Произносит заклинание и поджигает. Владеет Пирокинезом на заклинательном уровне. Считает, что любая магия подчиняется слову, а не силе. Отрицал физическую силу до 1940-о, пока не произошла трагедия. Иногда действует издалека или из засады. Забрасывает конвои и устраняет бронетранспортёры, выворачивает металл. В узких кругах получил прозвища «Bombenleger» или «Bomber». Подрывник. С возвышенности выводит из строя тяжёлую технику коктейлями из хвои и шнапса на манер Молотова. «Kopf peng!» — рабочее название. Башни Тигров отлетают с точным попаданием. Использует против нас наш шнапс. Красиво и иронично. Проходит минные поля без труда, минирует леса и открытые местности. Ритуалы — это подручные средства и изобретательность. Из него бы получился отменный лекарь, но он выбрал другое направление.       Вторая сторона Подрывника — пабы и салоны. Шлюхи и офицеры. Себе в чашу наливает пиво с белладонной, в лица развлекающихся выпускает обойму Вальтера. Не щадит ни женщин, ни детей, потому что его не пощадили. За пять лет научился бегло разговаривать на немецком, немцы признают немца по взгляду. Голубые глаза — отговорка. Арийца отличают от унтерменша стать и бесконтрольная потребность в истреблении. Национальность трупов не уточняем. За пять лет убил четыреста десять тысяч немцев. Практически Белжец. Ритуальный Холокост. Он не вёл подсчёт. Я следовал по пятам, собирая трупы.       Он подрывал, расстреливал, истреблял. Война закончилась три месяца назад. На ремнях потёртого плаща последние перевязи пороха и акации. Добивает оставшихся и неубежавших. Травит обожравшихся крыс. Ходячая казнь, камера без окон, повешение. На прикладе карабина свежая кровь, в обойме три патрона. Оружие врага — вынужденная мера. У него нет рейхсмарок, чтобы заплатить за винтовку и боезапас. Пули — это агрессия. Он выстреливает ярость, спуская курок.       Оберзальцберг в руинах после бомбардировки. Особняк Гитлера Бергхов, дом Бормана, шале Геринга разрушили девственность природы. На белом снегу чёрные язвы и пар. Мою Баварию осквернили и я причастен. Весной в долине не вырастет трава, в апреле на деревьях расцветёт порох.       У него нет дома, семьи, цели, сил. Левая нога отнимается, ремень карабина натирает плечо. Пробирается сквозь лес в сторону Австрии. Просто идёт, смотря под ноги. Проваливается в снег по щиколотку, вдыхает полной грудью и делает очередной бесцельный шаг. В 40-м году у него была цель, за полгода он достиг её, а теперь просто движется дальше, потому что дорогу назад засыпал снег. Он не останавливается, на передышку не более минуты, чтобы в буквальном смысле подышать. Ночь, утро, день. Солнце и луна — одно и то же. Сон — ремень карабина. Когда ремень порвётся, путник погрузится в беспробудный сон. Тогда это закончится. Но это не заканчивается. Поэтому он идёт дальше, не веря, что обогнёт гору и окажется в Австрии. Он давно потерял веру в себя.       В разрушенном Бергхове труп четырнадцатилетнего юноши. Выстрел в щёку. Смерть наступила через девять минут. «Это никогда не кончится», — слова спустили курок. Мы уничтожим лидеров и объявим победу по громкоговорителю, но от этого война не закончится. На руины будут приходить восхищённые и плакать о проигрыше. На руины приходят спустя время, чтобы добить вернувшихся.       Чёрный морион в линзах связан с морионом в деревянном багете зеркала. Камень трещит от выстрела. Стекло используют для ритуалов. Я дал ему необходимый инструмент для мести и выживания, чтобы знать, когда дорогу из трупов засыплет снег. Зеркала — универсальный способ перемещения потустороннего. В отличие от каминов, компактно и часто под рукой.       Он знает, что я рядом, что преследую пять лет и не подхожу близко. Мы не разговариваем. Я не осуждаю, он ненавидит меня.       — Грегори!       Посредники не кричат. Нужно очень постараться заставить Посредника повысить голос.       Мгновенно оборачивается и нацеливает карабин. Три патрона: один мне, второй себе, третий выжившему. Воскрешение — редкий дар. Верховной нет в радиусе двух метров. Ритуалы не воскрешают мёртвых.       — А-а-а, ха. Ха, ха, — опускает карабин. — Тебе хватило наглости снять форму. Я не видел погоны, до кого дослужился? — для тридцати лет поразительно низкий и грубый голос.       — Майор.       — Эсесовец.       — Не отрицаю.       — Смелый.       — Древний.       Холодно и ветрено. Он не чувствует дискомфорта. Впалые щёки, щетина, отросшие чёрные волосы, острый взгляд. Передо мной человек, который ненавидит всё, что видит и чем дышит. Я отнимаю у него время на путь в никуда.       — Мне не о чем говорить с врагом, — вешает карабин на плечо.       — А с соратником? Со старшим по возрасту? Я не в Совете, но на равных с ним. В Протоколе невидимыми чернилами.       — Хех, — криво усмехается, — если вы такие могущественные, сраные салемцы, почему же не остановили безумие? Не отвечай, — качает головой. — Твои ответы не утолят моё скромное любопытство.       — Парень из Пикардии, — не даю ему отвернуться. — Когда-то ты был парнем из Пикардии.       — Да, в 39-м.       — Пора возвращаться в Пикардию.       — Уже давно не 39-й.       — Куда ты идёшь, Грегори, и зачем? Чего добиваешься? Они будут всегда, как иллюминаты и крестоносцы. Очередная чернуха в истории. Мы её победили. Пройденный этап. Пора разбить зеркало и отвязать с ремней перевязи. Пора возвращаться домой, Грегори. Война закончилась три месяца назад.       — Она не закончилась! Эти ублюдки повсюду!       — Тебе не хватит жизни, чтобы всех истребить. Мне не хватит моей жизни.       — Ты такой же, как они. Не смей со мной разговаривать, уговаривать, переубеждать. На подкладке твоего плаща нацистская форма! Ты был с ними заодно! — вскидывает карабин. На этот раз точно выстрелит.       — И я убивал их. Я же убийца, как ты меня называешь. Я провожу последние секунды с умирающим и забираю его душу. Ты убил четыреста тысяч… — «людей» не подходит в случае Грегори, — я забрал четыреста тысяч душ. Ты прав, я не выбирал сторону на войне. Не сомневался, какую форму надеть: французскую или немецкую. Застрелив Посредника, ты не избавишь мир от смертей, добавишь новую. Накажешь меня вечным скитанием, ведь другого Посредника в шабаше нет. Я не делю население на расы и национальности, это всё равно что делить женщин на красивых и невыразительных. На твоём небе погасли звёзды, но осталась Денеб, — гремит выстрел, пуля пролетает над ухом. Следующая попадёт в лоб. — Ты погасил звёзды, но Денеб светит. Осенью и летом. Живёшь ради лета и осени, зимой не чувствуешь морского ветра.       Ей было семнадцать. В то время Грегори не обколол иголками тело, не придумал шифр из рун для защиты и восполнения сил. Татуировки на коже покрыты белой коркой от холода. Он игнорирует холод и ветер. Денеб светит на севере Франции в могиле.       — Я не живу.       Грегори держит карабин за ремень. Снег впитывает кровь и разочарование.       — Она расстроена. Ей не нравится, что ты делаешь. Очень не нравится. Ты заставляешь её плакать. Она говорит, что всё закончилось, и просит вернуться. Принеси полевые цветы на могилу.       Человек уходит на войну, чтобы защитить себя и близких. Война заканчивается, но человек с войны не возвращается. Человек уходит на войну, но война не выходит из человека. Пентаграмма мелом на ритуальной доске. В книгах не пишут об обратной стороне ритуала.       Грегори не солдат. Дырявые по бокам брюки вправлены в стоптанные сапоги, под потёртым плащом грязный пиджак и рубашка, галстук заменяет жгут. Левая лодыжка сломана от падения.       — Месье Карузо, война закончилась.       Он разбивает зеркало — чёрный морион плавится в снегу — отвязывает от ремней смеси. Приставляет к больной ноге карабин и отдаёт честь майору. Слёзы текут по щекам.

ᴜɴᴅ ᴅᴇʀ ᴡɪɴᴅ ᴡᴇʜᴛ üʙᴇʀs ᴍᴇᴇʀ

sᴄʜɪᴇʙᴛ ᴅɪᴇ ᴡᴏʟᴋᴇɴ ᴠᴏʀ sɪᴄʜ ʜᴇʀ

ᴜɴᴅ ᴇʀ ꜰʟüsᴛᴇʀᴛ ᴅᴇɪɴᴇɴ ɴᴀᴍᴇɴ

ʜäʟᴛ ᴅɪᴄʜ ᴅᴏʀᴛ ᴏʙᴇɴ ꜰᴇsᴛ

ᴍɪᴛ ʀᴇɢᴇɴɴᴀssᴇɴ ᴀʀᴍᴇɴ

      Тогда он чувствует холод и ветер. Слышит выстрелы. В Баварии дует ветер Сомма. Парень возвращается в Пикардию. Грегори остаётся на войне.

Середина декабря 1945

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      Автобус высаживает на остановке неподалёку от Пансиона. В Онфлёре нет ветра, в отличие от Пикардии. Шумно. Здесь кипит жизнь.       У крыльца поджидает старый знакомый, оперевшись на палку. Взмахом руки открывает железные ворота.       — Проходи, не стесняйся. Ловушек нет.       — Потому что их некому ставить.       Естественным жестом намекает на рукопожатие, но я не поддерживаю приветливость. Кисти глубоко в карманах пальто. Тремор. Послевоенный. Надоедливый.       В беседке надменный господин в шляпе, шерстяной жилетке, двух пиджаках, плаще и пальто. Курит. Ногами трясёт. У него нет тремора. Замёрз.       — Он здесь по какому поводу?       — Ко мне заглянул. Не по твою душу.       — Не от лица Совета? Как же Совет не проконтролирует мои передвижения!       На громкий голос к окну подходит скелет в чепчике и прищуривает пустые глазницы, словно осуждая. Проделки мёртвых мёртвого сведут в могилу.       — Я сейчас представляю Совет. Твои передвижения фиксирует Ариель по моей просьбе. Перестань смотреть на Дэни, ему не становится теплее от въедливого взгляда. Идём за мной.       Он предлагает раздеться в холле. Не снимаю пальто, потому что прячу руки, потому что тремор. Надоедливый тремор. По пути на второй этаж нам встречается темнокожий мужчина внушительного роста с вежливым «добрый день». Не здороваюсь с незнакомцами. Темнокожий колдун в Пансионе — приятный сюрприз.       — Расслабься. Это не переговоры, — стряхивает напряжение с плеча.       Из-за массивного стола выходит коренастый рыжеволосый мужчина с бородой. Добродушной улыбкой благодарит и просит удалиться действующего шевалье.       — Франк Фаглэйн. Директор.       — Грегори Карузо, — жму через карман протянутую руку. — Спасибо за приглашение.       — Присаживайтесь.       Я не ходил в школу, потому что рано осиротел и поздно открыл в себе способности. Каждое утро заплетал косички и зарабатывал в лавке на девчачьи платья. Какой из меня учитель, если я писать не умею?       — Это судить мне, а не Вам, — Франк подозрительно улыбается. — Фон Штафенхаген вкратце рассказал о Вас, не вдаваясь в подробности. Что используете для ритуалов, какие компоненты?       — Доску, мел, кровь, волосы. Из постоянного.       — Свои кровь и волосы?       — Да. Это основа. Это усиливает меня и ритуал. Ответственность целиком на мне.       — А соль?       — Поберегите соль для пищи. Безвкусная пища вредна для здоровья, она забирает момент радости от жизни.       Франк долго вглядывается. Чувствую проникновение в башку.       — Вы слышите выстрелы из винтовок. Они, — подносит руки к вискам, — бьют по мозгам и не дают спать. Извините, профессиональная привычка. Я — Телекинетик.       — Тогда Вам лучше вылезти из моей головы, если не хотите быть застреленным.       — Что ж, думаю, Вы нам подходите. Даю время на принятие решения. Ваши комната и класс на третьем этаже. Шевалье Тарбурьеш оказывает лекарскую и психологическую помощь пережившим войну. Лечение согласуется с верховной Хорхолле.       Идите на хрен со своим Тарбурьешем и его помощью!       — Господин Габин в беседке выступает от лица верховной? Согласует.       — Господин Габин проводит инвентаризацию холодильника, — хмыкает. — Вам ли не знать господина Габина? Захотите провести Рождество в Пансионе — мы обрадуемся.       Мне знать Габина, как Тарбурьеша, как и их помощь! На хрен двоих, подружку не забудьте!       — Мне нужно подумать, шевалье директор. Я сомневаюсь и Вам советую усомниться во мне. До встречи или нет. Отрицательный ответ передам через шевалье фон Штафенхагена.       — Он не шевалье.       — Да плевать.       Подойдя к двери, достаю из кармана трясущуюся руку.       — Я не сомневаюсь в людях, к людям приписываю и колдунов. Война закончилась, шевалье Карузо.       — Я… — смотрю через плечо. Не шевалье.       — До встречи на Рождество.       Из холла слышу немецкую ругань и хриплый, издевательский смех. Видимо, в той стороне кухня, где Габин проводит инвентаризацию, а местной кухарке не нравится. Стук палки по полу. Из столовой выходит старый знакомый.       — Я всё. Не провожай. Помню, где остановка.       — Автобус через десять минут. Вернись назад, пройди через главный зал и обогни лестницу. Открытая комната. Загляни.       — Мой класс на третьем этаже, — порываюсь показать пальцем вверх, но, опомнившись, не вынимаю руку из кармана.       — Сходи-сходи. Это тоже относится к ритуалам.       Без желания и интереса прохожу главный зал и поворачиваю в коридор с открытой комнатой. На меня бежит мальчонка-подросток с миской одежды.       — Оп-оп-оп, на мойку, — проносится мимо.       — Не беги, свалишься, — впереди медленно шагает мужчина в шестиклинке.       Позади рык и хлопок. Мальчонка распластован, одежда разбросана. Котёнок-каракал возвышается.       — Сет! Я же предупреждал, — мужчина равняется со мной. — О, привет.       Удивительно, они пережили войну, ничего не говорит, что они пережили. Некомфортно доброжелательные колдуны.       Открытая комната — класс или зал. Рояль, виолончель, скрипки, микрофон, граммофон. Танцевальный зал без учительницы, без мадам, без благородной девицы.       Она любила танцы и научила меня танцевать. На могиле в Пикардии полевые цветы независимо от времени года.       Держусь за дверной проём. Рука не трясётся.

Март 1946

      За три месяца в Пансионе состояние не улучшилось. Я обзавёлся мнимыми друзьями, каждый из которых на праздновании Рождества решил для себя, что друзья мне не нужны. С детьми общий язык найти невозможно. Они маленькие и глупые, они не повидали жизнь и разруху. Они умеют писать и читать. На уроках я не вынимаю руки из пиджака, в свободное время выполняю задания Лорана по письму. Жан-Луи добрый — ненавижу добрых людей, поэтому не обратился к нему. Немец коверкает французский язык. Лоран не отказал Франку в помощи мне. Поздно учиться в тридцать лет, когда сломлен.       — Задание принёс? Я разве выдавал новое?       — Услышал шум. Проверяю. Шум мешает сосредоточиться.       — Прибираюсь. В первую половину дня сложно собраться с мыслями.       — Дед, — непринуждённо захожу в класс. Лоран не старик, не ведёт себя как старик. — Ты же варишь зелья на всех?       — В лазарет, для уроков и личного пользования, — выгребает их ящика стола сухие листья. — Отправляю верховной настойки для приготовления снадобья Люсьену. Сам сварить не могу, потому что…       — Не заслужил иметь магические способности или просто неудачник.       Констатация факта. Я не преувеличил и не приуменьшил. Зелья Лорана действуют — после обжорства Этьен быстро перестаёт дристать.       Взгляд стекленеет, грудь вздымается под фартуком. Лоран задвигает ящик напряжёнными пальцами.       — Я не готовлю для личного пользования сомнительные и запрещённые зелья.       — Сильное успокоительное? Чтобы снять головные боли.       — В лазарете успокоительное. Успокоительное не снимает головную боль.       — Я знаю! — повышаю голос. — Поэтому уточняю «сильное». Я не сплю ночами.       — Без одобрения верховной не варю зелья, влияющие на сознание. С бессонницей не шутят, обезболивающие отвары вызывают зависимость, — переставляет на столе флаконы с травянистыми заготовками. — Договорись с верховной через Франка или Вольфа.       — Ты, блять, без всей этой возни не выдашь зелье под мою роспись?! Колдун ты или его подобие?! — от удара ногой по столу стеклянные флаконы опрокидываются.       — Ты не один прошёл войну, кусок пожёванного мяса! — Лоран вскакивает с места. — Половина Пансиона кричит по ночам от кошмаров! Они не ведут себя как ты, не требуют, не принижают. Принимают проблему и прилагают усилия к выздоровлению. Я не колдун, но умею писать на трёх языках, и я никогда не назову тебя неудачником. Что стряслось? — выговор перетекает в обеспокоенность. В последний раз меня отчитывал отец двадцать пять лет назад. — Я же вижу, что-то скрываешь. О чём тебе неудобно рассказать? Грегори, я знаю от Франка о выстрелах. Они не утихнут, если ты не захочешь.       Опускаюсь на стул для ученика на отработке. Колено от нервов трясётся. Я зависимый от войны. Кладу на стол дрожащие руки. Тремор. Послевоенный. Непрекращающийся. Почерк четырёхлетнего засранца, на листе слюни ярости, на ритуальной доске кривые линии пентаграммы. На уроках не показываю ритуалы, только теория, потому что блядские руки трясутся, как у алкоголика и шизанутого. Ем на кухне один. Ссылаюсь на забывчивость и сытость, чтобы не позориться в столовой. Гертруда помалкивает или уходит на подставку. Вытирая задницу, сильнее пачкаю её. Война заканчивается, но то, что происходит позже, — нет.       — Тебя тянет убивать? — Лоран накрывает дрожащую руку.       — Нет, — отхаркиваю, словно колючку барбариса. Вытираю слюни с губ. — Никогда. Не возьмусь за оружие. Никаких ритуалов на смерть. Довольно. Убивая других, я убиваю себя и не умираю.       У Лорана крупные ладони с мелкими ожогами и царапинами. У колдуна нет способностей и ног. У человека огромное сердце достигает живота.       — Найди себе дело. Дурацкое, детское, от которого ты будешь получать удовольствие, которое совершенно не ассоциируется с тобой. Чем тебе нравится заниматься? Что делаешь, чтобы разгрузить голову?       — Смотрю в одну точку на потолке.       — Заработаешь атрофию и отрастишь живот, как у меня, — широко улыбается. — Двигайся.       — По кровати? — неловко убираю руку. — Секс? Дрочка? Из-за тремора оторву член. Плотские забавы не для меня, не разглядываю проходящих мимо Пансиона мадамочек.       — Я, например, вяжу. Разве подумаешь на меня? В военные годы научился. Шапочки, носочки, перчатки, шарфики. Дети в восторге.       — Твои дети?       — Мои в том числе. Я поселил в фамильном замке два женских Пансиона с их учителями, скрыл от войны. Отправлял вязаные подарки. Я вязал, чтобы не обезуметь.       — Война закончилась.       — Я продолжаю вязать.       — Фигня это, а не дело. Мужик не занимается бабскими делами.       — А ты попробуй.       — Я не баба и не люблю детей. Мне не жалко детей, не хочется одеть всех бедных детей в мире.       — Я в душе ребёнок и не стыжусь этого. Попробуй своё, Грегори, и не рассказывай мне об успехе.       Курю у хозблока поздним вечером. В танцевальном зале не горит свет. Ученики распивают сидр в комнате и стряхивают пепел в обувь. В них стреляют из карабина. Этот же карабин расстреливает Фанни в Пикардии. Я завязываю галстук перед зеркалом, она подходит со спины и закрывает ладонями глаза, вызывая у меня улыбку. Я перестал улыбаться, в земле не улыбаются.

ᴍᴀɴ sᴀɢᴛ ɢᴇʙʀᴏᴄʜᴇɴᴇ ʜᴇʀᴢᴇɴ ʜᴇɪʟᴇɴ ɴɪᴄʜᴛ

ᴍᴀɴ sᴀɢᴛ ᴀʙᴇʀ ᴀᴜᴄʜ, ᴀʟᴛᴇ ᴡᴜɴᴅᴇɴ ʜᴇɪʟᴛ ᴅɪᴇ ᴢᴇɪᴛ

ᴅᴏᴄʜ ɪᴄʜ sᴛᴀʀʀᴇ ɴᴜʀ, sᴛᴀʀʀᴇ ɴᴜʀ ɪɴ ᴅɪᴇ ᴇᴡɪɢᴋᴇɪᴛ

      В коробке пластинки с классической музыкой. Не танцевал шесть лет. Руки лежат на стройной талии. Денеб танцует венский вальс надо мной. Нет тремора. Послевоенного. Война закончилась, не все мертвы.

1952

      Связываю пять пеньков прочной бечёвкой, закидываю на спину. К учебному году готов. Наживусь на ритуальных досках, сделанных учениками из пеньков. Тёмный бизнес. Директор в курсе. Учителям не запрещено зарабатывать за пределами Пансиона.       По тропинке скачет девушка в брюках и платье. Мотает большой сумкой и пьёт воду из стеклянной бутылки. Мадмуазель. Мадмуазелька. Заблудилась. Точно. Мелкая букашка с небрежными пучками и прямой чёлкой.       — Неужели! — вода течёт по подбородку. — Живая душа! Не подскажете, где Пансион для… способных мальчиков? — как завуалировано. — Кажется, я заблудилась. Чёрт потянул в лес, люблю леса.       — Пансион для способных мальчиков? — хмурюсь. — «Одарённых» звучит правильнее.       Она обводит взглядом татуировки на предплечьях.       — О-о, Вы тоже способный и одарённый! — глаза — два завораживающих мориона. — Что ж раньше не сказали! Мезино, — протягивает руку с чёрным лаком.       — Гр… — поправляю пеньки на спине. — Шевалье Карузо.       — Шевалье, — довольная улыбка и огонёчки в зрачках. Да она — волчица! И странно одевается. И не моргает. И ростом мне по грудь. — Мадам Мезино.       — Мадам, — повторяю себе под нос. — Мадамочка, — пренебрежением опускаю её самоуверенность. — Зачем мадам в мужской Пансион? У нас опасно, у нас мужчины и женщины-скелеты.       — На собеседование к директору. В учительницы подалась после окончания своего Пансиона. Глупая затея, да?       — Die Tanzlehrerin, — солнце светит в глаза.       — Кого? Куда? Это на каком?       — Прямо по тропинке выйдете к дороге. Тёмное трёхэтажное здание с лианами на одном из окон — Пансион.       — Чудненько, — разворачивается на каблуках. — Вы со мной? Вам туда? Туда же пеньки несёте?       Болтает и болтает. Не моргает и не моргает. Что взять с молодых? Жизнь кипит. Уволится после первого урока со старшими шевалье, а если не уволится, точно убежит, теряя каблуки и юбки, после зимнего экзамена. Сет Крикориан не даст ей прохода и свободы, замучает тупым флиртом и россказнями о благородстве шевалье. Завалю его на своём экзамене, чтоб жизнь воздушными меренгами не казалась.       — Я не закончил в лесу. Идите. Не потеряетесь.       Она отдаляется, не сводя с меня взгляда, и подворачивает ногу. Хруст. Движется дальше на сломанном каблуке, не обронив женскую стойкость. Благородная девица. Подавляю желание рассмеяться и возвести глаза к небу. Точно уволится. Грозная и смелая букашка.       — Учительница танцев.       Выстрелы в голове становятся тише.