Geschichte 8. Gewidmet meiner Mutter

1970

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      Отец не тот, кто воспитывает, играет с тобой в петанк, покупает игрушки, лепит снеговика, ругает за дырку на куртке, учит водить машину, показывает голых женщин в журналах, пачкает в муке.       Мой отец не целовал меня на ночь. Мой отец поделился пивом после ремонта шестиколёсного Бенца.       У нас одинаковые дырки на куртках и разные татуировки. Двое мужчин любят одну женщину, одна женщина любила двоих мужчин.       На какое расстояние ни отойдёшь от Пансиона, все дороги ведут обратно. На скамейке Люсьен и Лоран распивают лимонад, чокаются, будто празднуют взятие Бастилии. Тимо подменяет Джанлука в отпуске, Софьян отмечает рождение второго внука в Живерни. На крыльце потягивается Вольфганг в кедах. Хельюидис поливает из шланга Ксавье, Рено и гавкающего Шницеля. Жан-Луи в шортах и футболке проигрывает в баскетбол Эльзе.       Летом Пансион становится домом, где тебя все ждут.       — Кто соблаговолил явиться, — Люсьен морщится. — Не прошло и двух дней. Вам бы в душ, а не…       — Да-да, — втискиваюсь на скамейку между ним и Лораном. — Старые ворчливые деды запустили любимую пластинку. Шевалье Месбурже, я высокого мнения о Вас, поэтому не начинайте, — присасываюсь к трубочке, — кудахтать, как Ваш сосед по парте и партнёр по танцам, — исподлобья взираю на изумлённого Люсьена. — Шевалье Матер, я Вас тоже очень люблю, но не отчитывайте меня, будто застали за погромом в гардеробной. Один раз было, я признал вину.       — Наглец, подлец и провокатор, — деды шушукаются.       Люсьен никогда не станет дедом, потому что не стал отцом. Лоран в ожидании шестого внука. Вон они красивые и счастливые целуются за лианами на окне третьего этажа, собирают чемодан в роддом.       Этьен исполняет эротический танец на лужайке. Люсьен колдует плед и пересаживается, чтобы лучше видеть размеры сексуальности.

ʍнᴇ нᴩᴀʙиᴛᴄя ᴄʍоᴛᴩᴇᴛь нᴀ дᴇʙуɯᴇᴋ, идущих нᴀ ᴨᴧяж

ᴄоᴧнцᴇ ᴛᴀᴋ ᴄʍиᴩᴇнно нᴇжиᴛᴄя нᴀ их ᴋожᴇ

ʙᴇᴛᴇᴩ ᴩᴀᴄᴛᴩᴇᴨыʙᴀᴇᴛ иʍ ʙоᴧоᴄы, оᴄᴛᴀʙᴧяя ᴨᴩиʙᴋуᴄ ᴄоᴧи нᴀ ʍоих ᴦубᴀх

      В салатовом купальнике экспрессивность, которой бы позавидовал Никки, будь он в Пансионе, а не в Париже с родителями. Люсьен причмокивает трубочкой, отмечая слаженность движений и артистизм. Этьен не стесняется быть смешным, шутом, предметом обидных насмешек. Тонкие волосатые ноги, короткие руки, внушительный объём под обтягивающей тканью. Софьян неспроста проводит зарядку и уроки по атлетике в спортивном костюме на молнии — потому что у шевалье видно! У шевалье нет единого размера мужского достоинства.

ʍнᴇ нᴩᴀʙиᴛᴄя ᴄʍоᴛᴩᴇᴛь нᴀ дᴇʙуɯᴇᴋ, идущих нᴀ ᴨᴧяж

ᴋоᴦдᴀ они ᴩᴀздᴇʙᴀюᴛᴄя, изобᴩᴀжᴀя ᴄʍущᴇниᴇ

их ᴦᴧᴀзᴀ зᴀдᴀюᴛᴄя ʙоᴨᴩоᴄоʍ, ᴋᴛо ϶ᴛоᴛ ᴨᴀᴩᴇнь

      Выпады руками и ногами, кручение выпяченными ягодицами, выгибание поясницы. Для лучшего обзора Люсьен наклоняет голову и округляет глаза. Поглаживание себя любимого по натянутому торсу, демонстрация недоразвитых бицепсов и шпагат на твёрдое «хорошо». Программу тренировок явно составлял не Баптиста. Этьен не перетруждается, играет на своих плюсах. Амулет Вегвизир не показывает неправильные дороги. Этьен движется по прямой, преодолевая превратности судьбы.       — Погляжу, расчёсочки действенные, — Люсьен сидит ножка-к-ножке, ножки согнуты, опирается на вытянутую руку. Лимонад закусывает клубничкой. Когда наколдовал и почему не делится? — Себе, что ли, купить?       — Свою отдам, — обещает Лоран. — Он мне дарил для лысины, а я передарю для волос. Тебе для каких мест?       — Для всех. Буду пушиться и кудрявиться, как шевалье Понс. А если не понравится, Вы, шевалье Месбурже, заплетёте мне косы во всех местах.       — Протестую, — защищаю неспособность Лорана. — Просите шевалье Скоба, у него умелые пальчики. Сужу по сервировке. И на каких местах Вы отращиваете волосы?       — На мягких, нежных и гладких, — сочная клубника в розовых губах дезориентирует. От слова «ориентация» не в пространстве.       — Кецаль, — нарекаем с Лораном в один голос и смеёмся.       За непристойное поведение на территории Пансиона получаем водой из шланга. Вольфганг улыбается и успевает увернуться от наказания. Люсьен занимает положение лёжа, а именно позу «фаворитка ждёт Пипина III Короткого». Прижав локти к бокам, Этьен трясёт грудью перед его лицом. Летом не бывает невзгод.       Он играет комедию и трагедию. При знакомстве с мадам не рассказывает о мрачном прошлом, увлекает шутками о танкисте. «Не говори женщине всю правду о себе на первой встрече. Зачем огорчать её? Женщина знакомится с мужчиной не чтобы плакать». Моего родного отца забили до смерти в кабаке. Мама по нему не плакала. Этьен плакал по моей маме.       Он курит за конюшней, глядя на пшеничное поле. Одевается как джентльмен или лётчик: штаны с гетрами и массивными ботинками, короткие куртки с резинками внизу, обязательно кепки. Через белую майку на спине просвечиваются подбитые танки.       — Я уж думал, не вернёшься, загулял, пропал до сентября.       — Я давал повод? — сидим на бревне.       — Без повода напиваться неправильно, но легко поправимо. У тебя каникулы, я справляюсь на конюшне, имеешь полное право наслаждаться молодостью. Чего тухнуть в Пансионе со скучными шевалье?       — С тобой я не скучал.       — Ты не давал мне скучать, — спина сгорблена, локти упираются в колени, ногти жёлтые от сигарет.       — Я кое-что учудил, за что ты меня не похвалишь.       — Подрался? Франк тебе вставит за это.       — Я не пропал в кабаке на два дня. Я был в Усадьбе. Подпишешь? — в руке появляется пергамент с печатью верховной.       Зажав губами сигарету, Этьен пробегает глазами прошение.       — Сбрендил? Голову разбил, прыгая с водяной мельницы? Шуточки дебильные шутишь. Не смешно. Чтобы я больше не видел этот пергамент, — отбрасывает.       — Нельзя так обращаться с документами, заверенными верховной.       — Жóрди! — когда я плохо себя веду, Этьен переставляет ударение в имени.       — Я — твой протеже, но я не стану вторым «шевалье Понсом». У меня «отлично» по быту, но Онфлёр не выдержит нас двоих. Из нас двоих я выбираю тебя. Тебе это нужно, без этого ты не можешь. Ты доживёшь в Пансионе свои годы и умрёшь с почестью.       — Жóрди, Бастион! Гвардейцем в Бастион! Под землёй не сидят поэты и авантюристы. Лучше смерть, чем магическая тюрьма.       — Я не умер и не переступил закон шабаша. Я не в камере. У меня ключи от решёток и способности. Мой папа — военный, я иду по его стопам.       — Да чёрта с два! Одно дело воевать, другое — посвятить жизнь тюрьме. Гвардейцы проходят жёсткий отбор…       — Верховная его провела, я подхожу.       — А-а-а, иди в жопу! — отмахивается. — Не хочу с тобой разговаривать.       — Тогда подпиши прошение на правах опекуна. Без твоего согласия печать не действует. Верховная даёт тебе власть надо мной.       — Ты — здоровый парень в тридцать лет! Я не вытираю тебе сопли и не делюсь едой. Ты не стираешь мои трусы. Иди к верховной решать свои вопросы. Мне похрену. Можешь валить в Бастион хоть завтра!       — Я отправлюсь туда не один, а с Рошем.       — Зашибись! — стучит ладонями по коленям. — Два дебила, — спокойно. — Два дебила! — неспокойно. — Во славу ордена нашего шабашского! Всё, отвали от меня.       Не даю отойти от бревна, преграждая путь, и сажаю обратно.       — Пап, я люблю тебя.       — Нечестный манёвр, молодой человек, — Этьен перестаёт злиться, когда я называю его «папой», потому что любит меня как родного сына.       — Наши пути когда-нибудь разойдутся, но это не означает, что мы потеряем друг друга навсегда. Я буду слать письма и навещать тебя. Наружная территория Бастиона открыта для родственников гвардейцев.       — Вот для чего ты называл меня «папой» и плакал в прачке после заваленных экзаменов? Чтобы я навещал тебя в Бастионе?       — Почему ты для меня «папа» и почему я дорожу тобой? Ответ очень прост.       Задираю майку до груди. От увиденного глаза Этьена слезятся.       — Дурак. Дурачок, — растирает слёзы по небритым щекам.       — После верховной я пошёл к кольщику, а потом гулял по Онфлёру. Мы с тобой любили одну женщину.       — Я не осмелился наколоть её лицо под сердцем.       — Потому что догадывался, придёт время и я сделаю это за тебя.       — Я научил тебя всякой ерунде, поэтому ты вырос дурачком. Но рубашки хорошо стираешь.       — Ты научил меня любить себя и женщин. Ты летал на танке, я полечу под землёй.       — Пожалуйста, пиши мне почаще. Мы с мамой тебя любим.       На пергамент верховной ставлю деревянного Тигра с крестами на башне и кричащей надписью «Кокетка». Этьен смеётся сквозь слёзы и вытирает нос.       Отец — тот, кто усыновляет и отпускает, кто любит и делится магией, кто до и после смерти любимой заботится о её ребёнке. Кто жалеет котёнка на войне.       У Этьена под сердцем тётя Виржини, благодаря которой я жив. У меня под сердцем мадам Кокетка.

1940

Франция, Булонь-сюр-Мер

      — Ты красивая. Скажешь, как звать?       — Очень разговорчивый для контуженного.       — Я не контуженный, я победил. Ай! Тебя мама не учила штопать? Дай иголку, сам зашью.       — Помолчи, — закрывает рот рукой. — Как попал в госпиталь, не затыкаешься.       — Язык не слушается. Голова варит. Ты красивая.       Розовощёкая, большегрудая, глаза круглые, как дуло танка — чернющие, губки поджимает, когда злится, руки мягкие, зашивает ужасно. Из-под косынки выбились тёмные волосы. От неё пахнет молоком. Она беременна. Животом упирается в плечо.       — Восемнадцать исполнилось?       — Через восемь месяцев. У тебя какой месяц?       — Тебя это не касается, — обрезает нитки.       — Хо-хо. Я беспокоюсь о тебе. Вдруг родишь прямо на меня. Как я объясню маме, что стал отцом в столь юном возрасте? Хотя, — кошусь на неё, — я бы променял танк на тебя. Не сейчас, может, потом. Я потерял танк в бою, не успел сориентироваться и ему снесли башню.       — Плохо с реакцией? — заматывает голову.       — Впервые не успел. Ранее за подобным не был замечен.       — Где первый раз, там и второй. Глупые девицы прощают промахи.       — Ради тебя не промахнусь. Мадмуазель?       — Для семнадцатилетнего солдата мадам.       — Да ты со мной кокетничаешь! — перехватываю за руку. — Для танкиста мадам Кокетка или всё-таки представишься? Я выиграл бой, мне положена награда. Она передо мной.       — Ты контуженный, я тебе мерещусь, — забирает бутыльки и бинты со столика.       — Тогда ты — самый прекрасный мираж, который я видел. Украду танк, назову в твою честь.       — Удачи в воровстве.       — Погоди-погоди, — догоняю её у выхода из палаты. — Когда тебе рожать? Я мог бы помочь.       — Принять роды? — красивая, когда злится. То добрая, то злая, то кокетливая, то смущённая. Беременность крутит женщиной, как наводчик башней. — Сомневаюсь, что ты знаешь, как выглядят новорождённые.       — Моя мама работает в Бисетре. Она поможет, она умеет принимать роды. Она поможет с ребёнком.       — Кто меня повезёт рожать в Бисетр? Я — медсестра, а не королева Франции.       — Будь у меня танк здесь и сейчас, я бы отвёз, но что насчёт полёта?       — Очень смешно, танкист, — хлопает мотком бинтов по груди.       — Серьёзно, я умею летать, — иду за ней по заполненному ранеными коридору. — Клянусь, долетим быстро, в небе не родишь.       — Что ты прилип ко мне и моему ребёнку? — ускоряется.       — Красивая ты. Поэтому. Где твой муж и отец ребёнка?       Она старше меня, ей за двадцать, двадцать пять или больше. Бёдрами не виляет, а они виляются. Подставляю руки под покачивающиеся ягодицы и быстро одёргиваю себя. Женщину не пригласишь в танк, у нас места мало и много мужчин.       — Сгинул. Погиб.       — Я не погибну, — разворачиваю лицом и целую.       — Хам! — отвешивает пощёчину.       — Люблю тебя, — челюсти сводит от улыбки. Ой, голова болит. То ли от контузии, то ли от пощёчины.       Она отвлекается на орущего солдата без рук. Зеленеет от вида крови. Глаза мечутся в поисках ведра.       — Предродовая тошнота?       Убегает, теряя на ходу ботинки не по размеру и прижимая ко рту косынку.       — Бисетр! — кричу вслед. — Виржини Понс! Я найду тебя в Бисетре! Жди! Мадам Кокетка!       На улице курит экипаж. Босой Барбюле, у Фалькона рассечено лицо, Катеб валяется в повозке.       — Понс, заново собирали?       — Задержался, Барбюле, искал для тебя ботинки, — одалживаю сигаретную пачку Катеба, — не нашёл. Много безногих. Какие указания? — прислоняюсь к повозке.       — Обратно в бой, — Фалькон втыкает в землю штык-нож, — или в штаб за новым танком.       — Поспать полчаса не даст, — бубнит Катеб в сене, — на свежем воздухе ему не сидится, тянет в железную банку из-под анчоусов. Я посрать не успел, а он уже в танк тащит.       Мы чудом выжили. Чудо носит имя «Этьен». Я почувствовал некротическую энергию и через смотровую щель увидел Вольфганга на поле боя. Трудно рулить танком и отводить от него снаряды, не привлекая к себе внимание экипажа.       — Покойся с миром, Франциск Французский, — Барбюле крестится. — Ты закончил в мае 40-о.       — Запаситесь едой и водой, — тушу окурок подошвой. — Просритесь все. Нехер нести говно в дом.       — Куда ты? — спрашивает Фалькон.       — Красть танк.

1943

      На внутренней стороне предплечья двадцать три насечки, знаменующие подбитые танки за прошедшие полгода. С 40-о мы испробовали R35, Шерман, Генерал Стюарт, но моё сердце как будто ждало что-то мощное и устрашающее.       — «К оружию, граждане! — запевает наводчик Барбюле. — Постройтесь в батальоны!»       — «Идём, идём», — не отвлекаюсь от дороги.       — «Пусть нечистая кровь пропитает наши поля!» — ревёт над ухом заряжающий Катеб.       — Я оглох, — толкаю его плечом.       — Мяу, — из-за пазухи.       — Крем-брюле со мной согласен, — расстёгиваю пуговицу, чтобы котёнок высунул мордочку.       — Он тоже подпевает, — смеётся командир Фалькон.       Два экипажа лёгких танков R39 в одной упряжке с марта 1940-о. Два механика, два командира. Барбюле собачится с Фальконом, но опыт побеждает. Катеб не лезет ко мне с указами, подменяет, когда ноги отказывают.       Вражеская Тигрица с розовой надписью «Кокетка» — французская знаменитость. Задушил экипаж голыми руками, сохранил патроны. Игривое название вызывает улыбки у гражданских и коллег по железному цеху. Немцы просрали потрясающий танк.       — Предлагаю привал. Я срать хочу. Нет, не так. Настаиваю на привале, пока птички не прилетели.       — Через два километра выедем к деревне, — Фалькон стоит в открытом люке. — Терпи. Парни, вы тоже терпите его.       Она родила мальчика 3-о июня 1940-о, дала ему свою фамилию. Родной отец идёт на хрен.       Экипаж «Кокетки» портит девок за перевалочным пунктом. Осиротевшие и пропавшие мальчишки лазают по танку.       Она ассистирует молодому доктору Тюрлье, накладывающему гипс непоседливому задире. Не знаю, во что верю и чего добиваюсь в письмах и при редких встречах. Я влюблён, она свободна, вокруг неё мужчины. Разведчик Крем-брюле затаил дыхание за пазухой, наблюдая картину единения или, как говорят медики, рабочий момент.       Она провожает мальчика на костылях до детской комнаты. Доктор Тюрлье напевает партизанскую песню, меняя пелёнки в смотровом кабинете.       — Этьен? Рад видеть тебя.       — Слышь. Ты это…       Тюрлье высокий, в белом халате и очках, умный, а я мелкий, форма провоняла потом, грязь по коже катается.       — Ты… Не обижай её. Сильно не приставай и другим не давай приставать. Она красивая, мужики от неё без ума. Вооружись лопаткой, — показываю на сапёрскую на поясе, — отлично режет и рубит. Проверено. Обстановка чуть спокойнее станет, женись и усынови мальчика. Мальчику нужен отец. Ты, вроде, подходишь.       — Этьен, — Тюрлье кладёт руку на плечо, заставляя поднять на него глаза. — У нас ничего не выйдет. Джульетта любит тебя.       — Мяу, — и этим всё сказано.       Маленький мальчик помогает или мешает внушительной мадам вытирать посуду после обеда. Они спорят, вредничают, сплетничают.       «Чух-чух!»       Мальчик бросает тарелку в корзинку и выбегает в коридор.       — Папа приехал!       — Хо-о-о! Какой большой стал! — подхватываю на руки. — Показываешь бабушке, кто тут главный? Правильно. Только ты её можешь переспорить и переубедить.       — Мяу, — щекочет ушами.       — Смотри, кого я тебе привёз. Его зовут Крем-брюле или Крем. Пройдоха забрался на дерево и не спустился. Береги командира «Кокетки».       На улице лужи, октябрь и детские крики. Фалькон прощается с пушистым членом экипажа, Катеб придерживает подростков на дуле танка.       — Жорди!       — Этьен!       Две матери ругаются на обвалявшихся в грязи сыновей. Жорди в моём берете вытягивается по струнке и отдаёт честь.       — Как маленький! — бушует мадам Понс. — Как тебя за поведение не выкинули из танка? Война закончится, пойдёшь учиться.       — Ну мам!       — Пойдёте-пойдёте, месье Понс, — Франк подносит к грузовику канистры с бензином. — Мадам Понс заняла место для Вас.       — Дядя Франк!       — Не «дядькайте».       — И не «мамкай», — одноногий Лоран курит в кабине. — Непослушный солдат. Вы посмотрите на него.       — Дисциплина хромает в «Кокетке», — Джанлука загружает пустые короба из-под снадобий. — Но мы исправим месье Понса в учебном заведении. Будет у нас паинькой и чистым.       «Ага. Размечтались», — посылаю в головы троим колдунам.       Она на мысочках, стараясь не погрязнуть в жижу, подходит ко мне:       — Насчёт паиньки не уверена, но помыться не помешает.       — Думаешь? — провожу грязными пальцами по щёчке. — Я знаю, о чём думает мадам Кокетка.       Она влюблена в молодого солдата. Отшивает умного, ждёт смелого, выводит красивым почерком письма без признания, млеет от моих прикосновений.       — Да поцелуй ты её наконец! — Катеб раздаёт сигареты сиротам.       Замираю на вздохе у губ. Очарован искренностью в карих глазах, умиляюсь запахом овощного супа. Я женюсь на ней, она родит мне экипаж, командир — Жорди.       — Мама разрешает, Этьенчик! — мама благословляет.       «Люблю», — пачкаю нос и убегаю мыться, сверкая ботинками.       Чтобы вернуться в конце года. Одно волшебное письмо со словами любви. Любовь пахнет хлебом и молоком.       — Далеко? — трезвый Фалькон высовывается из танка.       — Поссать. Ты со мной?       — Будь осторожен, механик. У тебя время до рассвета. Прикрою перед экипажем.       — Ты знаешь?       Он бросает в руки амулет на шнурке. Металлический, по кругу руны, внутри лучи. Компас.       — Я — командир, мне положено видеть и помалкивать. Зрение подводит, но опыт не обманывает, — грубый шрам рассекает лицо по диагонали от правой брови до подбородка. — «Кокетка» без механика не поедет.       — Спасибо, командир Фалькон, — отдаю честь.       Колдуны и врачи перевозят детей в спасательные пункты. Новый год настигает в сказочном Кольмаре.       — Ты свихнулся? Ночь. Буря. Совсем о себе не думаешь.       В ночнушке, штанах, шерстяных носках, шали. Хочу спать с ней такой, хочу возвращаться домой к ней такой.       — Мадам Кокетка беспокоится, — достаю из-за спины букет. — Нарвал по дороге.       — Ромашки зимой?       — Я — волшебник.       Поцелуй, ночь любви, ромашки в вазе, часы безмятежности. Мирная жизнь стреляет фейерверком. На табурете у кровати Жорди деревянная «Кокетка».

1944

      — Надо завести второго Крем-брюле, — Катеб перешнуровывает ботинки. — Без мяуканья тихо в «Кокетке».       — От твоей вони совсем не тихо в «Кокетке», — Барбюле сверяется с картами.       — Ночью не видно капусты на грядках. Какая была, такую сорвал. Ну пожухлая немного, ну не поспали ночку.       — За провизию теперь отвечает Понс, — Фалькон курит, стоя в открытом люке. — Вы, дуралеи, вечно носите протухшие продукты.       Некротическая энергия сгущается. На тропинке перед танком возникает Вольфганг в кожаном плаще. Резко даю по тормозам.       — На двенадцати часах! — оповещает Фалькон.       — Саботаж? — Катеб берётся за пулемёт.       «Джульетта в опасности».       — Что?!       — Чё орёшь? — Барбюле толкается. — Расстрелять.       «Мессершмитты через семь минут».       — Нет-нет-нет! — пробираюсь к люку.       — Понс, сел на место! За руль! — командует Барбюле. — Катеб, открыть огонь.       — Не стрелять! — перелезаю через Фалькона.       — Отставить огонь! Руки по швам! Отойти от пулемёта. Механик?       Спрыгиваю с танка:       — Где они?       — Шербур. Союзники помогают эвакуировать детей. Ты не успеешь, Этьен.       — Тогда зачем ты это говоришь мне?!       — Механик!       — Прости, командир. Я нужен другой Кокетке.       Оттолкнувшись от земли, раскрываюсь перед экипажем. Ветром сносит берет.       — Механик! — Фалькон подбрасывает каску.       Семь минут. Почему мне не подвластна Телепортация?       В оккупированном Шербуре ожесточённые бои. Немцы готовят подлянку перед отступлением. Форма порвана от скорости ветра. Три Мессершмитта подлетают к месту штурма. Меньше минуты на часах. Внизу паника и взрывы.       — Да ни хуя подобного!       Влетаю в кабину, разбив стекло ногами. Выстрел в голову. Штурвал вверх. Зафиксировать. Следующий. Пилот второго Мессершмитта умирает от удара сапёрской лопаткой по горлу. Уши закладывает от шума, в голове звенит, кожа на лице щиплет. Не справляюсь с полётом, заносит в сторону под пулемётный обстрел. Обхожу пули, разгоняюсь, успеваю перевернуться. Выбиваю ногами пилота из кабины.       Близко. Штурвал заело. Голова кружится. В горле скапливается кровь.       «Этьен, не-е-е-ет!» — истошно кричит Франк.       Отпускаю самолёт.       Земля. Запах железа и гари. Звон в ушах. Дезориентация. Плачущие дети и женщины, стреляющие мужчины. Урывками на меня бежит грязный мальчишка.       — Жорди?..       — Папа! Папа! — сбивает с ног.       — Жив? Цел? Где мама?       — Пап, я оставил дома «Кокетку».       Он в моей крови, одежда порвана, ботинок потерял. Неподалёку горит здание под обломками Мессершмитта. Медсёстры и врачи пересчитывают детей.       — Мама…       — Жорди! Этьен! — лицо Джульетты расплывчатое, красный крест на нашивке раздваивается.       — Ты…       Она в крови, из плеча течёт кровь.       — Виржини.       — Мама?..       Врачи и медсёстры обступают лежащего. Франк отхаркивается кровью, жилетка пробита выстрелами.       «Мы… шли последними… Она… тащила меня… Она».       Тишина.       Моя мама говорит с тишиной.