Geschichte 9. Ein guilty pleasure

Ноябрь 1943

Франция, Виши

      — Люсенька? — мягкие ноты на хриплых низах. Осторожность и обеспокоенность. Большой нос на щетинистом лице и волосы с проседью.       — Пошёл на хуй! — обида и угроза. Мелькает белое и объёмное. Женщина толкает Габина.       Холодно. Противно и щекотно на висках. Под холодом липко. Не хватает воздуха.       — Где я?       — Тс-с-с, — так звучало бы обезболивающее, если бы умело говорить. — Не шевелись, не нервничай. Ты в безопасности. Тишину в палате организуйте, молодые и горячие. Алёша, бей Габина в подсобке. Габин, не приставай к Алёше.       Позади Баптиста закутанная в слои одежды медсестра, лицо скрыто плотной маской, на руках не одна пара перчаток.       — Ты в Виши, — продолжает Баптиста, уперевшись кулаками в койку. Белый халат застёгнут под горло, в круглых очках треснута линза. — Тебя доставили две недели назад из Нора. Сопротивление погибло.       — Я умер.       — Нет. Ты выжил. Серьёзно пострадал, но выжил.       — Я умер, — глаза в плесневый потолок. Чувствую давление на тело. — Я помню, что умер.       — Да он бредит, — насмешливый голос Габина. — Люся, мы вытащили тебя за пятку с небес. Выйди наружу из бреда.       Хлопок. Шлепок.       — Ты у меня выйдешь наружу под дождь, заболеешь и подохнешь в канаве от пьянства! Я займу твоё место в Совете.       — Алёша! — Баптиста осаждает строгим тоном.       — Я умер. Я умер. Я умер.       Шевелюсь. Сдавливание груди, живота, ног. Между ног особенно давит. Плотно, жарко, натирает. Адски больно.       — Я не умер! Почему я не умер?!       Баптиста и медсестра удерживают за плечи, Габин и пухлая женщина, откликающаяся на «Алёшу», прижимают голени.       — У него агония. Люсьен, приди в себя! Ты в госпитале! Забинтован от шеи до колен, напичкан сильными зельями и снадобьями. Ты выжил в Норе, потому что хотел жить! Три дня пролежал на заводе под куполом. Ради твоего спасения верховная примчалась с другого конца света.       — Не трепыхайся! — Габин ложится грудью, прогоняя Алёшу. — Новые кишки запутаются!       — Что?..       Новые кишки. Новые внутренние органы. Под бинтами отрастают мышцы и кожа, формируются кости. Огонь. Я расплавился.       — Лучше бы я умер!       Рокот костылей и шпилек. Её Величество верховная II и одноногий Лоран.       — Истерика — признак выздоровления. Тарбурьеш, на месяц, — Хорхолле ставит на стол ящик с наполненными склянками. — Трижды в день столовую ложку красных зелий, перламутровые внутривенно в ведьмин час. Сиделку ему и ведро под рвоту, излишки утилизировать в костре. Проверю состояние Матера в январе. К январю, Месбурже, подготовьте партию настоек. Габин, Алёша, на выход, идите покурите. Пациенту необходим покой. Тарбурьеш, жду еженедельные отчёты по состоянию здоровья Матера. И, — Хорхолле задерживается, — они отрастут, Люсьен. Держитесь, Виши.       — Она не про органы, Люсь, — Габин подбрасывает зажигалку.       — Я сохранила, — подбадривает Алёша. — Очень красивые и мягкие волосы.       Руку тяжело согнуть. Забинтованы обе. Дотягиваюсь до головы. Обритая в мелких шрамах. Куафёру полезно менять образы, но не модничать.       — Эльза в твоём распоряжении. Она будет кормить, мыть, перевязывать, выслушивать критику и измерять степень улучшения или ухудшения терапии. Тонкая и хрупкая натура, не убей её, Люсьен, она всего лишь выполняет мои поручения. Один момент, Эльза не говорит. Разработка Вольфганга. Как ты понимаешь, даже люди не в своём уме разглядят в ней подвох, — Баптиста жестом просит разоблачиться.       Медсестра снимает маску и раскрывает истинное обличие. Мёртвая. Чистый скелет без глаз.       — Вы найдёте общий язык. Эльза — тиральер.

Февраль 1943

Германский рейх, Кауфбойрен

      Гнобить немцев на их же земле — непосильная задача для партизанского отряда из пяти человек. Убытки колоссальные, награды минимальные. Нас было двадцать семь. Совсем недавно.       — Трое снаружи. Вооружены, — Монтавон смотрит в бинокль. — Здоровые бляди.       — Мои, — высыпаю на припорошенную землю горсть патронов.       — Внутри двое. Нет. Ещё один. И ещё. Четверо минимум.       — Подпол? — позади меня Лерик. — Что делать солдатам на дорогих машинах в жопе Кауфбойрена? В этом домике делают грязные делишки. Этими солдатиками заправляет офицер.       — За домом ров со следами кострища, — облизав патрон, вставляю его в магазин. — Под домом бетон. Не эксперименты. Не заточение.       — Откуда знаешь? — Палфрай выглядывает из-за дерева в поисках удобной позиции при осаде.       «Улетай. Прячься».       Ахиллес отталкивается от оконного откоса и скрывается в заснеженном лесу к западу от дома. От холода мои глаза мутнеют, от дождя мои глаза мутнеют, от паров мои глаза мутнеют.       — Вижу, — беру на мушку дальнего солдата. Уберу первым — не доложит руководству.       — Матер у нас глазастый, Матер всё видит, — усмехается Лерик.       — В лоб нельзя, — Васбер планирует наступление. — Зайдём сбоку. По моему сигналу Матер открывает огонь.       — И зачем мы прём туда? — Монтавон убирает бинокль. — Чем хотим поживиться? Бенцами? Прострелив бензобаки, снесём охрану и заденем взрывной волной первый этаж.       — Внизу гражданские. Больные. Пока живые.       — Откуда…       — В паре километров психушка, — перебиваю Монтавона. — Я вижу и слышу.       — Ты же не знаешь немецкий.       Не знаю, но говорю и понимаю, а Ахиллес прочёсывает местность.       — В каждом городе есть психушка. Немцы любых возрастов сходят с ума.       Минус трое на улице от моего лица. Зачистка первого этажа автоматами. Всё бы ничего, если бы не проезжающий мимо БТР.       — Матер, сними его!.. — Палфрай падает замертво от выстрела в голову.       В доме свист пуль. В доме больше четырёх немцев. В Маузере застревает гильза. Немецкая зима и немецкая винтовка.       — Твою мать.       Пулемёт громит стены. Последним патроном в магазине попадаю в бензобак Бенца. Точно брошенной гранатой Лерик подрывает БТР.       Хочешь выжить — двигайся. На долгую перезарядку нет времени. Из дома прорываются пятеро. Сокращаю дистанцию. Из пистолета стреляю хуже, чем из винтовки. Женщин не брею шаветкой.       Трупы. Трупы. Трупы. Выстрелы. Выстрелы. Выстрелы. Промахи. Промахи. Промахи. Предсмертный хрип Монтавона. Партизаны истреблены. Гражданских не спасли, погибли, исполняя долг.       В спину упирается спина. Оборачиваюсь на вскинутый Люгер. Один на один. Немец против француза. Сильный и жестокий выстрелит. Напротив меня сильный и жестокий. На безымянном пальце печатка с оскалившимся псом в профиль.       Ему подвластен контроль, авторитарность на высшем уровне. В стальных глазах разводы абсента. Голимый ариец собственной персоной. Собрал лучшие показатели в национальном исследовании. Под тяжёлой шинелью тёмно-болотная форма. Прерывистые линии морщин на лбу от возраста, а не от прирождённой жажды убивать. Человек, который отдаёт приказы, не сжалится над партизаном. На лице написаны его деяния.       — Ich oder du?       Не владея немецким, догадываюсь, о чём он спрашивает. Кто первый бросит камень. Я не считал, сколько выстрелов сделал из пистолета. Вероятность моего поражения — девяносто восемь процентов. Магазин пуст, дуло дымится.       — Wie heißt du?       Нет отдышки после боя, нет сомнения. На немецком кричат признания в любви и перед убийством. У немца напротив доверительный тон.       — Люсьен, — отвечаю на французском. Умру с именем на губах.       — Lüzian, — Люциан. Опускает пистолет. — Dietrich, — тычет дулом в грудь.       Он сдаётся, я целюсь. Он отпускает, я не сдаюсь. Щёлкаю пальцами за спиной, чтобы прийти к пониманию.       — У тебя руки замёрзли. Спрячь в карманы, — засовывает пистолет в кобуру. — Отвалятся на морозе. Потерял перчатки? Держи мои. Ты понимаешь по-немецки?       — Там… — киваю на полуразрушенный дом, забирая кожаные перчатки, — люди.       — Они не люди, не соображают и ходят под себя. Они лишние и ненужные. Они бесполезные на войне. Утилизация. Вы бы их не спасли, — осматривает трупы: — Хильмар целился в тебя, я его опередил.       — Зачем? Чтобы самому меня прикончить?       — Храбрый Люциан, — посмеивается в ворот шинели. — Ты понятия не имеешь, с кем говоришь. Мне импонирует твой настрой. Я тебя не убил, потому что ты бы меня не убил.       — Самовнушение, — надеваю его перчатки.       — Я разбираюсь в людях, — спрятав руки в карманы, оглядывается по сторонам. — Есть куда податься?       — Найду укрытие.       — Патроны заодно приобрети и оружие подбери. Снайпер? Я слышал точные выстрелы.       — Немецкие винтовки заедают, но их, в отличие от французских, здесь в достатке.       Поджав тонкие губы, он любуется горящим БТР:       — Красиво, да?       Кругом разруха, земля в крови и неупокоенные. Бездыханные партизаны и застреленные нацисты, гильзы, воронки от взрывов гранат, запах сожжённой резины.       — Я бы не утверждал.       Дитрих приближается на шаг. Уверенность, рискованность, непредсказуемость. В стальных глазах разливаются реки абсента.       — Сладких снов тебе сегодня.       Он отступает к лесу. Вид сзади притупляет опасение, но червоточина обвивает пальцы в перчатках. Я жив благодаря ему.       Дитрих поворачивается с надменным лицом и шагает спиной к лесу:       — Через две недели в Кёльне. Паб со смешным названием. Комната № 12. Дитрих Грубер.       — Что там?       — Жди меня там, — улыбается по-арийски, сверкая белоснежными зубами, сливающимися со снегом на деревьях.       — Зачем?       — Ты же хочешь вновь меня увидеть? Имей в запасе несколько магазинов для пистолета. Кёльн опасен.       Дитрих извлекает из Люгера два патрона и бросает на землю. Я не считал, он считал. Пощадил.

Германский рейх, Кёльн, салон «Бычок»

      — Комната № 12, — говорю бармену.       Он свистит в сторону завешенного прохода, откуда выходит худощавый мужчина в кепке.       — Оплачено. Поднимайтесь на второй этаж. Комнаты пронумерованы.       По коридору снуются женщины и весёлые мужчины в форме. Название смешное, содержание для взрослых и свободных. Снизу выпивка и жирная закуска, сверху кружевное бельё и напитки покрепче.       Найти паб не составило труда. Ахиллес пролетел Кёльн и отметил классический кабак с воодушевлёнными солдатами и офицерами. Трёхцветная кошка чуть не полакомилась белым голубем.       Дитрих опаздывает на пятнадцать минут, не зная точного времени встречи. Комната уютная, женская, гримёрный столик заставлен качественной косметикой. С первого этажа несёт рёбрышками и солёными орешками. Я бы выпил кружку пива и залёг в комнате № 12 на пару дней.       Дитрих озирается и натыкается на меня в углу:       — В засаде?       — Так точно, — между пуговиц пальто торчит пистолет. — На входе не проверяют наличие оружия.       — Винтовку куда дел? — Дитрих кладёт шинель в кресло.       — Спрятал неподалёку. Она, знаешь ли, выпирает под одеждой.       — Следи за тем, что у тебя выпирает.       Гладковыбритый, в тёмно-болотной форме, на мундире и галстуке кресты-награды, на мизинце левой руки простое кольцо. В тяжёлых ботинках двигается бесшумно. Пользуется парфюмом с ароматом успеха и провокации.       — Частый гость здесь? Не женат?       — Навещаю дочь, — стоя ко мне спиной, наливает в стакан воду из графина. — Не женат.       — Твоя дочь идёт по пути…       — Официантка.       — А-а, у вас это так называется, — ставлю пистолет на предохранитель, засовываю во внутренний карман. — Она сейчас… хм-м, работает?       Дитрих поворачивается, вытирая пальцами мокрые губы:       — Хватило ума переодеться. За то пальто тебя бы здесь сразу арестовали.       — Оно было холодным, рваным и пахло порохом. В Кёльне ко мне не приставали «полицаи».       — Потому что ты похож на немца, — подходит, будто крадётся к добыче. — Только вот глаза… Ха-ха, — мелодичный смешок разряжает накалённую обстановку. — То ли вечно удивлённые, то ли сучьи. Ты хорош в засаде, но тебя легко вывести из равновесия. Пальто одобряю. На человека стал похож, а не на партизана. Не нашёл время побриться?       — Щетина препятствует общению?       — Поцелуям. Колется.       Взрослый в наказание ставит дитя в угол. Дитрих упирается руками в стены над головой, преграждает грудью и железными акцентами на булавке и ленточке. Меня притягивают дисциплина и исходящее понимание без слов и взглядов. Я вижу Дитриха насквозь с его недостатками, пороками, развращённостью. Быть куклой в руках безумца означает умереть долгой и мучительной смертью. Я не умею потакать, Дитрих бредит от вседозволенности.       Он подаётся вперёд, притворяясь, будто поцелует. Короткие тёмные ресницы, ухоженные брови, идеальная кожа. Дитриха вылепили из стандартов и абсолютов красоты. Губы обходят губы. Одновременно мы целуемся не в губы.       — Ой, — ком непростительности проваливается в горло. — Прости, Дит. Мне не следовало… этого делать.       Он глубоко смеётся, прикрыв глаза. Личные качества одерживают верх над статусами. В национальном вопросе нет явного ответа, когда имена коверкаются по повелению инстинктов.       — Почему? — переманивает манеру шептать.       — Потому что… потому что я предстаю в дурном свете.       — Почему шепчешь? Почему мы шепчемся?       — Нас услышат.       — Да кому мы нужны? — уголок рта вздёргивается в ехидстве. — Я быстрее услышу женские стоны из комнаты напротив, чем твой вздох блаженства.       Я вижу его действия с дочерью. Это плохо, неправильно, несправедливо. С ней он выпускает из клетки дикого зверя, со мной прерывисто дышит носом, когда я надавливаю на затылок, упрашивая не прекращать поцелуи.       — Стадию первого поцелуя мы прошли.       С едкой ухмылкой расстёгивает пуговицы на мундире и ширинке. Сползаю по стенам вниз, широко раздвигаю колени от дискомфорта в ноющем паху. Запретное удовольствие разжигает тяготение.       — Я — куафёр. Потребуются услуги — найди меня.       — Фризёйер или барбиер?       — Сделаю исключение. Твоя причёска stylish-german. Я бы добавил дерзости.       — С этого и надо было начинать знакомство в Кауфбойрене, — запустив пальцы в волосы, Дитрих резко толкается, стиснув зубы.       С Дитрихом остро тридцать секунд, потом привычно, под конец правильно. В «Бычке» мягкие кровати и рёбрышки с перчинкой. Дитрих хлещет пиво как воду и не пьянеет. Выпуклый шрам спускается с поясницы и пересекает правую ягодицу — болезненный, старый, от отцовской трости. В картофельном салате маринованный лук. Женская бритва не оставляет порезов на лице.       Ахиллес находит Дитриха по запаху от перчаток. На немецкой земле я состою в переписке с немцем. Партизан пишет майору после удачного освобождения гражданских. Новый отряд интересуется, кому я посвящаю стихи и что написано в строчках, от которых у меня возникает улыбка.       «18 апреля в Шторко. Гостиница на юго-восточном шоссе. Комната на имя Вильфрид Линневедель. Костюм, инструменты. Дикхаут привезёт шлюх к 4. У тебя три часа».       До встречи в апреле, в мае, в июне,       Восемнадцатого, первого, девятого, ночью.       Жду не дождусь тёплой постели,       Вина, шалостей, солёной горечи.       Привет с фронта. Без изменений.       Натёр ногу. Через пару дней пройдёт.       Повредил скулу из-за сильной отдачи.       Буду красивым в кругу сумасбродов.       Тяжело проживаю разлуку.       Пусто, грустно, ночами уныло.       Твоё тело — моя кольчуга.       Обнажённый за столом ты красивый.       Мне сняться кошмары, где мы не вместе.       Всемогущий против помпезных встреч.       Я говорю ему, что жизнь не бесконечна,       И во сне ты зажжёшь свечи.       Твой храбрый Люциан. Мой удивительный Дит.       Выпускаю Ахиллеса с депешей. Белый голубь набирает скорость в преисподнюю. Я связался с дьяволом и дьявол ставит мои приоритеты выше патриотизма. Поладили.

ᴀᴍ ʜɪᴍᴍᴇʟ ᴅᴜɴᴋʟᴇ ᴡᴏʟᴋᴇɴ ᴢɪᴇʜᴇɴ

ɪᴄʜ ɴᴇʜᴍᴇ ᴀʀᴛɪɢ ᴍᴇɪɴᴇ ᴍᴇᴅɪᴢɪɴ

ᴜɴᴅ ᴡᴀʀᴛᴇ ʜɪᴇʀ ɪᴍ ᴅᴀᴜɴᴇɴʙᴇᴛᴛ

ʙɪs ᴅɪᴇ sᴏɴɴᴇ ᴜɴᴛᴇʀɢᴇʜᴛ

Апрель

Германский рейх, Фогельзанг, замок Фогельзанг

      В логове бесов маскарад. Герру Линневеделю подтанцовывают переодетые в престижность шлюхи. Французская деревенщина размахивает старонемецким скипетром. Дитрих оценит шутку в постели. Месье Клод Матер в Вуване не расплачивается рейхсмарками.       Я в диких джунглях. Под смокинг не носят оружие, только галстук-бабочку, шёлковый камербанд и итальянские туфли. Игристое из личных запасов не отравлено. Я мечтал влететь в высшее общество белым голубем, но на торжестве варваров я — бедная голубка, шлюхи кормят меня семечками.       — Бригаденфюрер Висе, — Дитрих у стола с закусками облизывает икорный крем с тарталетки. — На кого ты смотришь. Дам адрес его виллы в Мюнхене. Устранишь по-быстрому.       — В чём он провинился? — барабаню пальцами по бокалу.       — Козёл и трезвенник. Никак не могу от него избавиться, вечно с охраной ходит, шлюхами не пользуется.       — На неделе не устраню, на меня свалилась куча заказов, — стучу по карману с визитками. — За двадцать минут нашёл столько клиенток, сколько до войны не набирал.       — Немецкое общество идёт тебе на пользу. М, попробуй закуски. Рыба выловлена в Пруссии.       — Не буду портить аппетит. Мне же сегодня положена двойная оплата?       — Дикхаут отнёс кейс в мои апартаменты. Через полтора часа. Воспользуйся угловой лестницей. С офицерами много не болтай, они падки на цирюльников, а ты не любишь укладывать арийские причёски.       Причмокивает, облизнув палец, и ускользает в толпу. Со смокингом и инструментами прислал неровное кольцо. У Дитриха кольцо на мизинце видоизменилось. Разъединил целое, отдал половину. Обручены? Ерунда. Среди десятков военных мундиров и седых голов маневрирует улыбчивый, обворожительный, элегантный. Я — враг народа, с меня сорвали погоны и медали.       Оголяю верх и приступаю к работе. Дитрих на стуле в майке и со спущенными подтяжками. Ужин не остывает. Камербанд усыпан бриллиантами — инструментами всех мастей.       — Тебя не нужно уводить ни в какую блондинку.       — Я уважаю твой выбор, но нужно опираться на стиль. Я хотел бы обычную историю. То есть эту часть сбрить, — зачёсывает назад волосы на макушке.       — На хуй причём, — поддерживаю идею.       — Лёгкая классика.       — Английское настроение.       — Я тебе доверяю. Хочется выделяться в этом мире. Чтобы не были скучными русые волосы со сбритой щетиной.       — Угу, — расчёсываю. На меня намекает. — Здорово, что тебе хотелось бы индивидуальности, но пошёл ты на хуй.       — Мы должны отработать мои тёмные волосы, мою чёрную ауру. Я, конечно, не против, чтобы у меня в жизни было другое чёрное и не одно.       — Мы любим чёрное и не одно.       — Мы?! — смеётся.       Снимаю машинкой на затылке и висках. Я начинал с мужских моделей — себя и отца, но быстро сообразил, что с женщинами работать куда приятнее и интереснее. Мужчины приторные и однотипные. У Дитриха хорошие волосы и затейливые запросы.       — Ты — мужчина яркий, дерзкий, голый, — стреляю из пульверизатора на макушку.       — Это в твоих фантазиях. Пока не голый.       — Я надеюсь. Ещё не ночь.       Дитрих пьёт чай. Покраска занимает немного времени, но время ожидания колеблется от получаса и выше.       — Есть примета, да, если пьёшь с ложкой внутри…       — Значит, к жёсткому сексу, — подтверждаю.       — Да? Такая примета?       — Конечно.       Залпом выпивает. На дне остаётся немного заварки.       — Я тоже допью. Дашь ложку?       С ним весело, непринуждённо и до конца неясно, чем обернётся наш союз. Мы не говорим о Магде и Хорсте, об убитых и добитых, о фильмах и мальчиках-учениках. Мы обсуждаем историю, красоту и роскошь за трепетом, сексом и ужином.       — Мне в январе исполнилось пятьдесят три.       — Ты — петух, получается? — я на кровати с тарелкой мяса и картофеля.       — Я родился в год тигра. Петух ты.       Мне — тридцать один, я выживаю на войне в замке Гитлерюгенда. Греюсь лаской врага и национального предателя. Ем свинину, Дитрих лакомится собачатиной и инцестом.       — Какой знак зодиака у тебя? — щиколотки и руки скрещены. До мытья головы восемь минут.       — На кого я похож?       — Весной родился? — прищуривается.       — Хм-м.       — Овен.       Действие заклинания закончилось. Дитрих радуется по-немецки: с матами и жестикуляцией, будто ему не шестой десяток, а третий за горами, будто не мучает людей и животных.       — У меня самый классный секс был с овнами. Просто к слову, — хвастается опытом и умениями. В постели без изъянов.       — Ты — последний клиент, после тебя я уезжаю в отпуск. После тебя мне действительно необходим отпуск.       Я стриг его однажды в захолустном пабе Лейпцига. Опробовал перо. Дитрих опробовал со мной секс на стуле во время бритья шаветкой. Мне выпал потрясающий шанс убить нацистского ублюдка, выпадал многократно, но каждый раз я отгоняю призыв разума и утоляю искушённое тело, соскучившееся на войне по ласкам и вниманию.       Я смеюсь, когда натыкаюсь в газете на помолвку политика с фармацевтом. Людьми движут желания, сильные чувства, вера в чудо, потребность давать и принимать. Я люблю Дитриха. Очевидность душит. «Не педагогично», — сказали бы в Пансионе, где я не хочу работать. Чему научит детей подстилка нациста? Как в злодеях видеть добро? Чепуха. Дитрих — не добрый мужчина. Я его таким полюбил. В тиранов не влюбляются.       Финальные штрихи перед посмертной фотографией. Седина перекрыта тёмным блондом, цвет бровей не попадает в тон.       — И утюжок у меня есть, и противовшейные гели. Только я не умею это делать, — Дитрих вскидывает руки. — Они предназначены для другого.       — Для такого, — трясу кулаками.       Укладывать короткие волосы ничуть не проще, чем длинные. Когда-нибудь женщины поймут, нельзя отращивать до пояса тонкие волосы, что короткая причёска — не признак мужественности, а мужчины додумаются при облысении сбривать независимые островки.       Дитрих пробует без моей помощи добавить объём расчёской.       — У тебя получается, моторика хорошая, — держу перед ним зеркало. — Прям как твой язычок. Оно потом само упадёт, как у твоего бывшего.       — При мне не падало, — морщится из-за красных пятен на лбу и висках. Раздражительный клиент.       — Пока ты не раздевался.       Пудра, увлажняющий крем на лицо, ловкие пальцы. Нарастающая усталость от долгой работы и профессионального застоя. Художник во мне доволен, клиент немногословен. Тайное оружие куафёра — карандаш для век от немецкого производителя. Наедине делимся секретами. Зоопат красит глаза антисемиту. Накормленный червяками Ахиллес спит в клетке.       — Зачем щёлкаешь пальцами? — дыхание Дитриха щекочет шею, руки покоятся на бёдрах. — Привычка?       — Пальцы немеют. Разрабатываю. Для стрелка онемевшие пальцы — это диагноз, — закончив с макияжем, бросаю карандаш ему под майку. Я умею ходить на каблуках, он красит глаза — идеальная совместимость на приёме у сатаны. — Штурмбаннфюрер, — обнимаю за шею. — Очень sexy.       — Я при исполнении, — широко улыбается, придвигая к паху.       — Готов служить, — прикусываю губами мочку уха, — тигруле.       В этой постели он грязно имел Магду во всех позах, отрабатывал дисциплину с отстающими юнкерами, отчитывал дворецких за разбитый фарфор. Хотелось бы утверждать, что со мной Дитрих не такой, но с чего ему менять поведение и не следовать привычкам? Я не мучаюсь от боли, не скрываю от партизан засосы и ссадины, Дитрих не оставляет отметин от зубов. Его поцелуи романтические, всепоглощающие, мягкие, как шампанское из личной коллекции. Он угощает властностью, лёжа подо мной, когда я придушиваю и затыкаю рот, но за миг до освобождения подминает под себя и сдерживает одной рукой запястья над головой. Мне нравится смотреть на него, контролирующего гордеца и чувственного любовника. Он открыто заявляет о наслаждении, выдыхая робкие стоны, и со смущением прячет удовольствие на лице, целуя плечи, шею и мелкие шрамы на торсе.       Дитрих сажает на бёдра и обвивает талию. Совершив несколько толчков, останавливается под глубоким поцелуем. Мокрый от пота, с опущенными ресницами, сомневающийся.       — Дит? — прикасаюсь к щеке. — Дит? — дотягиваюсь до выпуклого шрама на ягодице.       Мышцы напряжены. Скользкие пальцы впиваются в спину. Под люстрой на кровати недосказанность и нерешительность. Кто первый бросит камень.       — Liebe ist kein Solo. Liebe ist ein Duett. Schwindet sie bei einem, verstummt das Lied.       До конца своих дней я не разгадал, что Дитрих сказал мне тогда.

1944

Германский рейх, Штайнхеринг

      — Выглядишь настороженным.       — А? — выхожу из оцепенения. — Нет. Атмосфера угнетающая. Повод для встречи… — обкусываю нижнюю губу, — печальный.       На металлическом столе старушка Ренэйт Штеффль. Моя Ренэйт. Умерла от ангины в восемьдесят три года. Обвисшая, сморщенная, пятнистая, с родинками-наростами на грудной клетке, с каменной коркой на ступнях, с тонкими седыми волосами до плеч. Хорст плакал по бабушке Рэни. Я плакал по моей Ренэйт. Реакция Магды неизвестна.       — Ты поступаешь по-скотски. Отдаёшь на съедение родного человека, — Вольфганг кривит губы в осуждении.       — Ты просто не хочешь трахать старуху. У меня не было времени подготовить труп. Мужчины умирают чаще женщин, но ты не по мужчинам. Бери что дают или проваливай.       — Или? — он изучающе осматривает меня. — Выглядишь нервным. Я соболезную твоей утрате.       Письмо во внутреннем кармане плаща греет сердце. Взял с собой, не прочитал по дороге, вспоминал жизнь с Ренэйт и представлял её последние годы. Развернуть, улыбнуться знакомому почерку, перечитать и приложить листок к лицу. Почувствовать несмелый поцелуй на щеке. Забыться, провалиться под землю, убежать из реальности глубоко в недра ненастоящего. Лишь бы с ним. Лишь бы до конца дней быть с ним. Пока не надоест. Чтобы не надоело.       — Завтра похороны. Не испорти тело. Говорю как непрямой родственник и неродной сын, — киваю, смирившись со смертью Ренэйт и тайно желая поскорее увидеть ровный почерк. — Всё для Вольфганга.       — Грубер…       Толкаю дверь морга.       Вольфганг чувствует унылое настроение, вызванное кончиной Ренэйт. Неспособный понять и посочувствовать не поможет, потому что причина моего упадка не смерть.       В смежном коридоре старого госпиталя разворачиваю письмо. Ахиллес пойман в клетку, потому что ответ ещё не написан. Прошлое начиналось строчкой: «Я пал в неравном бою».       Не ищи меня. Услышь и помни красивым.       Я не хочу тебя расстраивать.       Произошла случайность, моя оплошность, конец моей войны.       В зеркале образ не завораживает.       Я далеко, поверженный и неотмщённый.       Пиши, Дит. Как служба, как жизнь, как ты?       Не уточняй. Я замкнутый и немногословный.       В больничной робе, на коже бинты и слёзы.       Жизнь продолжается. Не унываю.       Не беспокойся. Уже не так больно.       В мыслях о тебе, воспоминания перелистываю.       Больше никаких стихов о войне.       Твой храбрый Люциан. Мой джентльмен Дит.       Неразборчивый вопрос. Сквозь химический запах моющих средств и металла пробирается слабый аромат женщины.       — Угу. Да.       Отдаляющиеся шаги переступают буквы в последней строчке.       Двадцать третье письмо за тринадцать месяцев. Я храню обрывки в потайном отсеке комода. Не перечитываю. Они есть, они со мной. Он со мной.       — Люциан, — прикладываю листок к лицу. Вдыхаю запах грифеля, смятой бумаги и отступающей немецкой зимы.       Я потерял его. Не получается найти. Испробовал разные методы. Ахиллес пропадает, отлетая за территорию замка Фогельзанг. Люциан скрывается, не хочет меня видеть, но переписку поддерживает. Не понимаю, что с ним произошло, и не знаю, как помочь. В Германии нет израненного партизана, подходящего под описание русоволосого француза.       — Любовь — это не соло, Люциан. Наша песня играет.       Женский визг за толстыми стенами терапевтического отделения, смотровых и процедурных кабинетов. Ночью в маленьком госпитале оживают мёртвые.       — Фройляйн Петри, я всё объясню, — Вольфганг в неподобающем виде выставляет вперёд опороченные трупом руки. Брюки спущены до щиколоток, кожаный плащ валяется комом на полу. Веки покраснели, на затылке и висках влажные волосы.       Злость на эрекцию, обида за раздвинутые ноги Ренэйт и отпечатки на металлической поверхности, волнение за Люциана. Завтра похороны. Хоть бы приехала Магда, чтобы вытащить меня из невменяемости.       — Герр Грубер сказал, что Вы ушли, — прикрыв лицо косынкой, в углу дрожит от страха молоденькая медсестра. Брунгильда работает на меня четыре года, моет трупы для Вольфганга и родственников. Тело Ренэйт в проверенных руках.       — Я устраню проблему. Брунгильда, спасибо за труд.       — Нет. Опусти пистолет, — Вольфганг натягивает брюки. — Нам предстоит долгий разговор. Ты, кажется, ушёл. Всё для Германии, герр Грубер.       Убираю косынку с заплаканного лица:       — Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, девочка. Потом не сожалей, что он не стёр тебе воспоминания.

1951

Франция, Онфлёр

      Шампанское закончилось в арсенале, вино недостаточно выдержано по моим критериям, виски крепкий для подорванного здоровья. Лакрица в абсенте горчит.       В генгетте радостно, по-осеннему тепло и многолюдно. В уютных заведениях подают выпивку и предоставляют шанс на пару минут одухотворения.       — Она не сводит с Вас глаз, — за барную стойку подсаживается мужчина приличного вида. — Арманьяк, пожалуйста. Очаровательная мадмуазель у картины с охотниками.       — Это браконьеры. Слоны — священные животные.       Она утончённая и привлекательная. Читает книгу, наслаждаясь шампанским. Потерялась в генгетте. Потерялся.       — Да, прелестная, — встретившись с ней взглядом, опускаю голову на остатки абсента в стакане. Нити слизи.       — Познакомитесь? — не спросив разрешения, мужчина поджигает сигарету. — Вы ей интересны, она прелестна. Мужчина знакомится первым.       — Кто без греха, пусть первым бросит камень. Я не по женщинам.       — Понимаю. Бо-фрер тоже не по женщинам. Не сказал бы, что страдает от этого. Вы печальный, потому что… не складывается?       — Позвольте полюбопытствовать, что делает поздним вечером в генгетте женатый месье?       — Отдыхает. Жена беременна. Грешу, не отрицаю, но мой грех — алкоголь, ни в коем случае не прелюбодеяние. Шесть лет пытались забеременеть. После войны у меня плохо работает.       — Поздравляю с чудом, — поднимаю полупустой стакан и не выпиваю. В глазном белке слизь абсента. — У меня нет сосков, кожа от шеи до колен заново выращена, кости восстановлены, внутренние органы новые, между ног ничего. Точно не деревенщине просить у верховной член, точно не мне. До конца своих дней я на медикаментозном лечении, чтобы не ощущать себя искусственным. Я чувствую изучающие взгляды и не чувствую прикосновений. Я люблю красоту, преподавать и хорошо выглядеть. Я отправил тридцать три письма, четыре из которых мертвецу. Я писал мертвецу, думая, что он жив. Там было слово «Liebe», он говорил о любви, но что? Фраза длинная, я запомнил только «Liebe». Признался или отрицал? Не узнать. Восемь лет прошло. Через двадцать лет слово «Liebe» не сотрётся из памяти. Женщины и мужчины видят безупречного мужчину, выпивающего абсент в непримечательном генгетте. Я потушил себя, меня выходили, абсент горчит, — на дне стакана густая слизь. — Его абсент был терпким и другого цвета. Его смерть горькая, как листья одуванчиков. Я не ищу мужчин для снятия разочарования. Меня никто не полюбит.       Пансион спит после полуночи. Ренэйт встречает опоздавшего путника.       — Ужас, gloom и завышенные цены. Выходы в свет не по мне.       От усталости еле поднимаюсь на второй этаж. Устраиваюсь на банкетке, блаженно вытянув ноги и прислонившись к стене.       — Долгие прогулки не по мне.       Дверь соседней комнаты осторожно открывается. Джанлука в халате на голое тело всматривается в полумрак.       — Почему не идёшь к себе?       — Отдыхаю. Почти дошёл. Не спится?       — Разбудила тоска. Некто тоскует в коридоре. Не против?       Джанлука присаживается на банкетку. В его комнате спит молодой и красивый шевалье, обладающий грамотой «Лучший ученик за последние тридцать лет». Джанлука спит с ним не за умственные и магические способности. Додумался надеть под халат трусы.       — Поделишься?       — Тоской? — сгорбившись, упираюсь руками в банкетку. — Не заслужил. I’m comfortable с ней, даже мало.       — По-моему, тебя разрывает от тоски. Уверен, что справишься без помощи?       — Зачем мне её побеждать? Comfortable. Кому плохо от моей тоск…       — Мне, — Джанлука отвечает быстрее, чем я заканчиваю.       — Выключи Эмпатию, она не всегда уместна. Я не утащу тебя в свою ностальгию. Тебе вон, — киваю на комнату, — у тебя вон. Нормально всё, — вдыхаю сквозь сжатые зубы. Голова гудит от абсента.       — Кого запиваешь алкоголем? Кого ищешь за пределами Пансиона?       — Никого и ничего. Всё найдено и потеряно. Растрачено. Покусано и выплюнуто. Порвано. Сожжено и восстановлено. Если сразу не загорается, потом не загорится.       — Неправда. Загорится. У меня загорается. Привязанность, Люсьен. Настоящая привязанность не замечает дефектов. Пейзаж в галерее красив, бронзовый багет, лак, охрана, но живая природа — это звуки, запахи, ощущения, вкусы. Не ищи благосклонного и эмпатичного, будь Люсьеном.       — Завтра он умрёт в шестой раз.       — Я сожалею, — Джанлука кладёт руку на плечо. Эмпат не высасывает печаль.       — Я ищу запах его парфюма, цвет его глаз, вслушиваюсь в голоса прохожих, высматриваю в генгетте точёный профиль. У меня самый классный секс был с козерогом, — мечтательная усмешка искажает раскаяние.       Чувство наполненности, приятная тяжесть тела, дыхание сзади шеи в скользких объятиях. Я не скучаю по сексу с Дитрихом, я скучаю по Дитриху. Хотя бы раз увидеть его живым и невредимым.       — Только попробуй что-нибудь сделать с собой, Люсьен. Я не прощу себя, потому что не образумил тебя.       А что смерть? Смерть освободит? Смерть отнимет чувства. Смерть не разбирается в моде.       На мизинце левой руки неровное кольцо. Пазл без половинки.       — Pleasure. Секс. Liebe. Angoscia.       Наша песенка спета.

ᴅᴀᴍ-ᴅᴀᴍ