Geschichte 10. Der Tirailleur

1969

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      — У меня завтра первый урок предвидения с шевалье Жафри.       — Кружку заберите с собой, чайная гуща пригодится, — Вольфганг чешет засыпающего на коленях Шницеля.       Дружеские встречи в классе анатомии за полчаса до отбоя. На уроках Вольфганг не выделяет меня среди учеников, вечерами угощает чаем и сладостями, приготовленными Гертрудой. Шницель лакомится брецелем.       — Шевалье Жафри учит предвидению по чайной гуще? Я считал данный способ выдумкой женских Пансионов.       — Правильно считали. В женских Пансионах, как и в нашем, на предвидении не используют остатки, — заглядывает в свою кружку. Шницель по-старчески вздыхает, пряча нос под жилетку. — Гуща неточна и абстрактна. Она запутывает.       — А Вы владеете Предвидением?       — Нет, я же не женщина. Это женская способность.       — Вы обидели шевалье Жафри.       — Он не обиделся, — Вольфганг улыбается. — В отношении себя он не называет Предвидение женской способностью. На его Родине много шаманов и пророков.       — Он не француз?       — Француз. Франция не ограничивается одной Францией.       — Вы познакомились на войне?       — Было дело. Проверяете меня или свой Телекинез?       — Мой Телекинез на Вас действует, Вы закрываетесь. Честно говоря, мне мало известно о шевалье Жафри, — собираю с блюдца крошки мильфея. — Я что-то чувствую, но не понимаю. Я замечаю, как он смотрит… — не договариваю, потому что бессмысленно и невозможно. Невозможно трепетать перед неживым.       — Мы называли таких «Schützen», немцы не разделяли вдохновения наполеоновскими войнами. Куда бы завтра Вас ни занёс Телекинез, шевалье Нантар, учтите возраст шевалье Жафри. На усвоение Предвидения отводится менее десяти часов в год. Мужчины, в отличие от женщин, не заглядывают в будущее, не интересуются им. Мужчины — практики, женщины — мечтательницы. История не пишет грязную правду. Мы живём с грязной правдой. Вы будете доедать разломанный мильфей?       В комнате средних шевалье подготовка ко сну. Джанлука с Малышкой Пиаф объявили «Отбой».       — О чём задумался? — спрашивает с соседней кровати Рено.       Шницель спит под боком. На подоконнике Бастьен в трусах и очках штудирует алхимическую литературу. Никки мажет лицо, удерживая коленями зеркальце. У двери пустая кровать. В другой комнате у двери тоже пустая кровать.       — О завтрашнем уроке предвидения.       — Вольфганг рассказал что-нибудь интересное о Жан-Луи? — Никки приклеивает бумажную маску с прорезями для глаз и рта.       — Что он не гадает на гуще. Всё. А предвидение в классе «Humanitatis»? Я только сейчас засомневался.       — Да, — подтверждает Рено. — Жан-Луи не снимает портреты писателей и поэтов.       — Карты, камни, руны? — Никки пилит ногти в кровати. — Я что-то слышал от Николя.       — Никки, а ты — француз-француз? Родился во Франции, твои родители из Франции, но не всегда же так было?       — Ксавье, ты задаёшь этот вопрос, потому что я чёрный?       — Да.       Бастьен останавливает летящую в меня подушку и кладёт себе под голову.       — Накаченные сиськи в тринадцать лет, — Никки не придумывает короткие прозвища, — я не сделаю скидку твоей привлекательности. Любые вопросы о цвете кожи расстраивают, потому что люди видят во мне непременно кожу, а не мой стиль, мою вибрацию, мою… — браваду прерывает нелестным способом Авуетт в соседней кровати. — Бесстыдный! — Никки замахивается на него пилочкой. — Нет на тебя Люсьена. Шевалье не портит воздух.       — И не какает, — Бастьен грызёт карандаш. — Шевалье — принцесса. Никки — маркиза де Монсоро.       — Где мой Генрих с деньгами и замками? — с остервенением отпиливает ноготок. — Мои корни в Нигерии, Ксавье. Ни разу там не был, потому что это, блин, Нигерия! А я — француз.       — Шевалье не пользуется нецензурной лексикой, — поучает Бастьен с подоконника.       — Я — маркиза, мне можно, я пеку блины и не делюсь с Генрихом.       В учебное время Шницель присматривает за Малышкой Пиаф, а она за ним. На партах в классе «Humanitatis» не лежат учебники и лексические словари. Жан-Луи ставит на учительский стол хрустальный шар размером меньше баскетбольного мяча.       — Предвидение. Пророчество. Стопроцентная вероятность.       — Карт не будет, да? — вполголоса уточняет Никки.       — Могли бы сообразить на восьмерых, да, шевалье Скоб? — с улыбкой предлагает Жан-Луи. — Приходите после уроков, научу покеру.       «Он не использует гадальные карты», — думает мой сосед по парте Рено.

В шифоньере на верхней полке красная феска.

ᴅᴇɴ ᴋᴀᴍᴘꜰ ɢᴇɢᴇɴ ᴅɪᴇ ᴍᴏɴsᴛᴇʀ ᴢᴜ ᴠᴇʀʟɪᴇʀᴇɴ

ᴅɪᴇ ᴍɪʀ sᴀɢᴇɴ ᴅᴜ sᴄʜᴀꜰꜰsᴛ ᴅᴀs ɴɪᴄʜᴛ

1940

Бельгия, Брюссель

      — Не лезь на рожон. Ты не один, — Бака крепко сжимает плечо. — Одному не победить, не выжить. Впереди не последний бой. Не геройствуй, брат.       — Не обо мне волнуйся, — перевожу взгляд на стоящего спиной тиральера. — Нам наконец-то отдали приказ вступить в бой, а не лопатами копать окопы, — перебрасываю Ли Энфилд. — Я не упущу такую возможность.       — За малинке я в ответе. Малинке выполняет приказы командира и своего моси. Придержи внутреннего моси, брат.       — Мы — французы! — стряхиваю его руку. — Я буду жить в свободной Франции.       — Выше голову, Мааз. Слушай тишину и выстрелы.       Историк и учитель французского из Сенегала не держали в руках оружие. Мать не отпустила нас, отец выгнал. Я солидарен с отцом. Мы спасём мир от заразы.       — Не иди впереди. Бака не одобрит, — предостерегает тиральер, застёгивающий ремешок каски. Красная феска торчит из-за пазухи.       — Рядовой, а не пошли бы Вы вперёд? Теряетесь в середине. Из середины неудобно стрелять.       — Бака сказал тебе прикрывать меня.       Разворачиваюсь к тиральеру лицом, нарушая строй:       — Я высказал Бака, что против твоего нахождения здесь. Война не щадит любовь. Тиральеры и командир не поплачут над твоим трупом.       Женщина на войне к беде. Женщине на войне нечего делать — даже хорошо стреляющей. Моси прикажет малинке умереть — и малинке умрёт. Муж не препятствовал жене перед отъездом. Любовь творит чудеса и соединяет окоченелые руки.       Она прикрывает меня и Бака, пока мы перезаряжаемся. Бросает гранаты точно в цель. У малинке приказ, за невыполнение не последует расправа. Бака унаследовал покладистость матери, я — буйный нрав отца.       Женские черты лица скрыты шарфом. Африканцам холодно в тёплой Бельгии. Невыразительные формы утянуты рубашкой и курткой. По документам Гаффар Усман. Косички сбриты, каска болтается на лысине. Настоящий Усман задушен в Сенегале. Ради мужа жена пойдёт на убийство невиновного.       Маахес играет на флейте над убитыми.       — Устраиваем здесь засаду, — Бака отдаёт приказ.       — Нет. Идём дальше. По маршруту дальше артилерийный расчёт. Если не уничтожим его, английские танки не пройдут.       — Мы — отряд очистки, Мааз. Мы зачистили пулемётный расчёт. Время затаиться. В лесу полно врага. Мы потеряем половину отряда, пока доберёмся до артиллерии. Здесь есть укрытие, пулемёты, боеприпасы. Мы выстоим. Приказ командира.       — Наш командир в штабе пьёт чай с англичанами и ждёт, когда мы очистим дорогу. Мы же сраная очистка! Нас отправляют вперёд, чтобы очистить дорогу будущим героям. Так давайте же сами станем героями! — поднимаю винтовку, призывая отряд к атаке. — Тиральеры не разведчики! Тиральеры — воины! Мы — французы, братья! Мы приехали бороться, а не сидеть в засаде!       — Мааз.       Торжествующий клич заглушает предостережение Бака. Я — историк, оратор, солдат. Мы делаем историю. Мы на фронте. О нас напишут в учебниках. Через десять лет я расскажу на уроке о нас, о смелых тиральерах.       — Бака приказал оставаться тут.       — Бака не командир!       — Бака старший в отряде.       — Я не буду слушать, — женщину, — тебя! Ты мне не указ. Нельзя сбавлять обороты. Мы застали врага врасплох. Пока мы тут спорим, враг отступает к артилерийным расчётам. Вы будете атаковать или защищаться? — обращаюсь к отряду из двадцати тиральеров. — Атаковать, братья, чтобы они не атаковали нас.       Они выбрали биться мечом, а не прикрываться щитом.       — Глупец, — Бака замыкает строй.       В истории отдельной темой «Сенегальские тиральеры».       — Глупцы, — умирающий немец прощается с жизнью на французском. — Мы повсюду. Мы притаились. Ждите. Скоро наступление. Вам некуда бежать. Мы достанем вас. Вы загнали себя в ловушку, чёрные свиньи.       Застреливаю его из пистолета.       — Отступаем тем же путём, что и пришли.       — Следующая точка маршрута.       — Мааз! — Бака цепляется за грудки. — Твоё геройство всех погубит. Герой — тот, кто вовремя решает сделать шаг назад, а не ринуться в неизвестность.       — Ты можешь мне довериться? — опускаюсь до шёпота. — Бака, доверься мне. Я не веду вас на убой. Прошу, доверься младшему брату.       — Я доверяю тебе жизнь, Мааз, свою и её, — косится на жену. — Но и ты прислушайся ко мне. В тебе играют юность и авантюризм, ты горишь идеей. У меня семья.       — Которую ты притащил сюда! — отталкиваю.       Потянув за куртку, Бака отрывает пуговицы. На землю высыпается колода гадальных карт.       «Исход войны нельзя предвидеть», — он опечален происходящим и огорчён мной.       «Войны — нет. Я гадаю на исход боя. Сегодня мы победили и выжили».       «А завтра? Мааз, нельзя полагаться на расклад. Нельзя терять минуты на гадание!»       — Ты отказался, я не откажусь, — собираю разбросанные карты. — Если ты умеешь это делать — делай! Я делаю! Я не за одного себя переживаю на войне! Не иду на смерть! Вечер близится, — вглядываюсь в лес. — Заночуем здесь, укроемся в ДОТе.       Бака гадает на еде: бобах, хлебе, гуще. Я — на картах и костях. Отцу крайне не нравятся способности сыновей. Бака честный, Предвидением помогает матери в быту. В шестнадцать лет за игрой в кости я выиграл клетку с курами. Одобрения от родителей не получил.       Муж и жена лежат спиной к спине. Природа не спит, враг не дремлет. На улице перед костром раскладываю африканские карты Таро.       «Мааз Камара в скором бою», — вытаскиваю по одной.       Колесо фортуны, Дьявол, Рыцарь, Шут.       — Что это означает? — к костру подсаживается лысый тиральер с шарфом на голове.       — Удача на моей стороне. Почему не спишь?       — В ДОТе холодно.       «Мааз Камара выживет в следующем бою?»       Туз, Звезда, Солнце, Семёрка.       — Страшная карта, — кивает на Дьявола.       — Судишь по картинкам? Меня не съедят. Ты же не веришь в гадание.       — Я не доверяю картам. Судьба даруется при рождении. Картонки с картинками не выведут на берег, если долгие годы идёшь вброд.       Она не похожа на мужчину, но с детства не отличалась тонкими чертами и писклявым голосом. Высокая, как Бака, коренастая, как Бака, не грубая, как Бака. Щедро готовит, слушается моси, с почестью встречает гостей дома, ублажает мужа по его желанию. Они женаты три года, знакомы — восемь. Мать приняла невестку, отец не разговаривает со старшим сыном.       — Погадать тебе? — лукаво смотрю на неё.       — Я не доверяю картам, — она дотрагивается до моей фески. — Задира. Не потеряй её.       — Кажется, я потерял каску.       — Я нашла её на ступеньках ДОТа. Поспи, Мааз. Без твоего рвения мы вряд ли вернёмся домой.       Адонис моет вином проституток в лупанарии.       В мужском разговоре не поделюсь опытом с женщиной. В Сенегале отец не подберёт младшему сыну замужнюю невесту.       «Элоиза Камара выживет в следующем бою?» — прикладываю колоду к губам.       Башня, Сила, Влюблённые, Девятка.       Перемешиваю карты. Одна улетает в костёр. Задуваю пламя.       — Элоиза Камара выживет завтра? — спрашиваю строже.       Суд, Шестёрка, Десятка мечей, Смерть.       — Элоиза, — подскакиваю на ноги.       Ветер в лесу шелестит листву. Ветер сносит с головы феску.       Накрываю ладонью рот спящего Бака и приставляю палец к губам:       — За мной, — говорю шёпотом.       — Кого-то увидел или услышал? — уточняет он на улице.       — Срочно уходим. Ты, я и Элоиза.       — Отделиться от отряда? Нет.       — Послушай меня и не ори. Мы уходим.       — Карты? Мааз, — разочарован во мне. — Ты тратишь силы впустую.       — Я знаю, что делаю, — провожу ладонью по лицу. — Карты не обманывают.       — Карты путают. Ты не будешь раскладывать каждый день до конца жизни.       — Для кого-то жизнь закончится в скором времени! — сминаю феску. — Бака, пожалуйста, перестань быть старшим братом и прислушайся ко мне. Если бы это не касалось нашей семьи…       — Нашей? — переспрашивает с недоверием. — О ком говоришь под «наша семья»? Наша семья в Сенегале — это родители. Моя семья со мной. Ты отдельно, Мааз. После свадьбы с Элоизой ты отдалился от «нашей» семьи. В школе мы не разговариваем, к нам ты не ходишь, на улице не здороваешься. Мы вновь заговорили только здесь, в Бельгии. Ты следуешь к своей мечте, плюёшь на родных…       — Сейчас моя семья — это ты и Элоиза. Я не хочу терять вас. Военный долг или жена, скажи мне?       — Моя жена откликается на мужское имя. Вопрос закрыт.       — Какой вопрос? — у ДОТа притаилась Элоиза.       — Никакой, — Бака хватает её за предплечье. — Моси мечется между геройством и трусостью. Устал играть в тиральера.       — Я ухожу, — поясняю Элоизе. — Бака — нет. Ты уйдёшь со мной? Ради себя, не ради него ты уйдёшь со мной?       — Что показали карты?       «Ты свихнулся на своих картах! — гневается Бака. — Только попробуй сказать ей что-нибудь, я доложу на тебя в штабе».       — Пожалуйста, — подхожу к ней с протянутой рукой, — малинке, идём со мной.       Малинке отдана старшему моси. Жена встаёт за мужа. Муж не разрешает жене говорить.       — Утром сюда прибудут англичане и командир. Тиральеры выполняют приказ до конца. Уходи, если ты не тиральер.       — Не боишься умереть?       — Нет, Мааз. Ты боишься умереть. Я доложу командиру, что рядовой Камара погиб при очистке.       Анубис не пускает мою душу к Осирису.       На рассвете оказываюсь в окрестностях старинного замка. Снаружи прогуливается охрана в числе пятнадцати человек. Вряд ли враг развернул штаб в глуши. В воздухе витает болезненная атмосфера. В одиночку не справлюсь. Я не снайпер, я — тиральер.       Поблизости хруст веток. Из тумана выходят тиральеры.       — Неужели моси и впрямь вздумал захватить замок в одиночку?       — Бака… — опускаю Ли Энфилд.       — Ты забыл, — Элоиза подаёт мою каску.       — Моси держатся вместе, тиральеры не разделяются, — Бака встряхивает за плечо. — Семья.       — Как же английское подкрепление?       — Прибудет с минуты на минуту. Облегчим им задачу.       — Семья, — обнимаю обоих.       Вдесятером устранить охрану не составило труда. Отряд не понёс потери.       — Рано расслабляться, неизвестно, что внутри.       — Враг давно бы обстрелял нас из окон или вышел наружу, — подмечает Элоиза.       Скрип гусениц. Стая птиц поднимается в небо. Сенегальцу холодно в тёплой Бельгии.       — Англичане.       Из леса выбирается немецкая пехота и танк.       — Препятствие на пути в Дуат.       — Это то, о чём говорил немец перед смертью, — вспоминает Элоиза.       — На позиции! — командует Бака.       Я не рассчитал силы. Навлёк беду на тиральеров, стал предателем. Они пошли за мной, чтобы избежать смерти, но смерть настигла всех.       Танк стреляет в замок. Стена рушится.       — Мааз!       Пулемётная очередь. Я придавлен. Задыхаюсь. Не пошевелиться. Бака отвлекает, Элоиза забирается на танк и забрасывает гранату в люк. Отлетает от взрывной волны.       — Мааз? Мааз, слышишь меня? — Бака трогает лицо.       — Я не… не… могу… Спаси… Элоизу.       На суде воды Нила. В отражении семья: мать, отец, двое мальчиков. Сенегальская жара. Мать — ведьма, отец не верит в колдовство и уповает на Бога христиан.       — На суде запрещено лгать, — стою перед Бака. — У тебя красивая жена.       — Теперь я знаю, Мааз, — по вискам течёт кровь. — Прости, что так получилось. Ты ей нравился как человек и мой брат. Мы — тиральеры, Мааз. Семья.       В чёрном Ниле тонет греховное сердце.       Открываю глаза и делаю жадный вдох. Пыль, запах крови и машинного масла, лужи.       — Живой! — зелёная форма. Англичанин.       Меня вытаскивают из завала. Невыносимо больно в спине, сломаны рёбра, не разгибается нога, мокро на щеке — кровь.       — Бака. Элоиза.       — Что? — не понимает английский солдат, укладывающий меня на землю. — Здесь никого.       — Моя семья.       — Внутри раненые! — кричат из окна. — Они разбили в замке госпиталь!       — Бака, — трудно говорить, в лёгких булькает и свистит. — Элоиза. Тиральеры.       Двигаю головой. Трупы в песочных куртках. Красное, не кровавое.       — Стой, нет. Тебе нельзя двигаться, ты ранен.       Двое с пробитыми касками держатся за руки. На тёмной коже пыль. Двое мужчин, мужчина и женщина. Сенегальские тиральеры. Из-за пазухи куртки торчит красная феска.       — Нет. Нет… — падаю на четвереньки у трупов Бака и Элоизы.       Она была моей фавориткой. Героиня истории, лидер, возлюбленная, борец за свободу, малинке. Бака последовал зову сердца, а не писанию звёзд. Я не признался им. Думал, что отдалиться от их семьи будет лучше для всех — в первую очередь для меня. Я любил Элоизу в душе, через колкости и молчание, на войне.       В историю не напишут грязную правду. Фотографы подменят героев на фотографии. Мне жить с грязной правдой и не носить красную феску.       Здесь живёт Анубис.

1968

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      Она разминает кости на баскетбольной площадке за Пансионом. Вольфганг ей потакает, создатель потакает созданию, колдуя на лужайке асфальт и кольца. Шевалье не играют в баскетбол. Баскетбол — это развлечение для бедных и беспечных.       Баптиста проводит отпуск в Австралии. Лазаретом заправляет безмолвная женщина.       — Колени сгибай. На пружинистых. Береги пальцы.       Она начинает день с мальчишеской игры. Баптиста выделил сундук под медицинскую форму и спортивную одежду. В импровизированном гардеробе нет платьев, каблуки для танцев. Мы не танцевали и не играли в баскетбол в детстве. В её детстве она меня не знала, в своём детстве я увидел её на сенегальских звёздах.       Кроссовки, бандана, куртка застёгнута до груди, рукава обрезаны.       Молодой парень видит божественную женщину, взрослый моси восхищается скромной малинке.       — Дай сюда, — протягиваю руки. — Да, в костюме неудобно, но нет, в костюме мне удобно.       Рубашка распахнута до живота, галстук в кармане пиджака. На брюках не останется складок после мастерских выпадов.       — Играем до десяти очков. Победи меня, малинке.       Я сохранил её феску. Бака обезглавлен и похоронен в Бельгии. Хрустальный шар для предвидения — магический и некротический предмет. Бака отдал свою способность, тем самым укрепив мою. Элоиза покоится в могиле с мужем. Меня в баскетболе побеждает Эльза.

ɴᴜʀ ᴋʟᴜɢᴇ sᴘʀüᴄʜᴇ, ɢᴇsᴘɪᴇʟᴛᴇ ᴡᴇɪsʜᴇɪᴛ

ᴇᴡɪɢᴇʀ ᴢᴡᴇɪꜰᴇʟ ᴏᴅᴇʀ ᴀɴɢsᴛ ᴠᴏʀ ᴅᴇʀ ꜰʀᴇɪʜᴇɪᴛ

ᴍᴏɴsᴛᴇʀ sɪɴᴅ üʙᴇʀᴀʟʟ, ᴇɢᴀʟ ᴡᴏ ᴅᴜ ᴀᴜᴄʜ ʙɪsᴛ

Üʙᴇʀᴀʟʟ ɢᴀɴᴢ ɴᴀʜ ᴜɴᴅ ʟäᴄʜᴇʟɴ ᴅɪʀ ɪɴs ɢᴇsɪᴄʜᴛ

      До конца войны она служила Вольфгангу, надев халат медсестры в Виши. У малинке в крови покорность авторитарному мужчине. С войны вместо Мааза Камара вернулся Жан-Луи Жафри. С возрастом я многое осознал. Быть учителем — моё призвание. Я мечтал преподавать в Сенегале историю, но должность в школе была занята Бака. Старший брат счастлив, видя, как складывается моя жизнь — хрустальный шар работает без перебоев. «Твоя малинке под присмотром», — говорю всяких раз, когда беру его в руки. В юности я бы поспорил, чья Элоиза малинке, в зрелости проигрываю Эльзе.       — Победила-победила, — подставляю ладони для хлопка. — Воинственная малинке.       Я люблю её, как Осирис любил Исиду. Любовь не имеет материи и физических свойств. О любви слагают легенды.       Мы прошли страшный суд. На полях Иалу зреет тростник. Сенегальские тиральеры держатся вместе.