Geschichte 12. Geliebte

1779

Франция, Экс-ан-Прованс

      — Как тебе тот, с усиками? — Дэни нависает надо мной.       — Немного староват, — Аннабель прокручивает перстень на безымянном пальце.       — Перестаньте обсуждать моего фаворита!       — Ой-ой, а глазки-то как загорелись! Иди знакомься, — Дэни подталкивает в спину. — Он ждёт тебя. Таких нельзя заставлять ждать. Покажи себя с лучшей стороны и следи за языком. И глаза с него периодически своди. Он не любит это.       — Я передумала, — разворачиваюсь на каблуках, сжимаю ручки сумочки. Ладони в перчатках вспотели. — В другой раз. Он занятой, не в настроении, не в лучшей форме. Да, в другой раз.       Дэни и Аннабель выталкивают меня с лужайки. Дэни забрал сумочку, чтобы не отвлекала.       На скамье месье в сюртуке, кюлотах и сапогах с пряжками. Я — скромница в элегантном английском платье без акцентов на грудь и бёдра. Дэни настаивал на роскошном панье для долгой прогулки под зонтиком. «Он и прогулки? — с сомнением переспросила Аннабель. — Ночные по некрополю в его стиле. Или… От места встречи до места прибытия». Неоднозначно и волнительно.       Не говорила мне мама: «Выбирай жениха головой», потому что салемцы не имеют права выбора. Дэни и Аннабель повезло, они прошли испытание фавориткой и фаворитом. Мои сомнения никого не волнуют. Нелегко быть самым молодым летописцем в шабаше.       Он сидит нога на ногу, цепочка часов свисает из кармана камзола. Одет престижно: костюм, рубашка с кружевными манжетами, шёлковый галстук Крават. Опирается на палку с древнегерманскими рунами и щурится под очками от солнца.       Тонкие усики и заострённая бородка на подбородке длинной примерно на три пальца.       «Маме не понравится».       «При чём тут мама?! — негодует Дэни на лужайке. — Он — твой фаворит, а не мамин. Тебе с ним кутить в фаворитизме, а не мадам Дармон!»       Отмахиваюсь веером, словно от назойливой мухи. Аннабель закуривает. Фрейлины из изувера и верховной никудышные.       — Присаживайтесь, фройляйн, или Вы предпочитаете стоять во время беседы? — смотрит перед собой. Самоуверенный, самодовольный, грубиян. Голос ровный, тон задиристый.       Собираю всю гордость и стойкость, которых отродясь не было:       — Пригласите, месье.       Он приподнимает голову, усики изгибаются от ухмылки:       — Ты куришь. Презираю табачный запах. Нервничаешь? Садись.       Дэни жестикулирует, чтобы я послушалась. Совет не хочет пройтись?       Сажусь на краешек. От фаворита пахнет бархатом, морозом, океаном.       — Danke schön, — ставит ноги ровно, смотря вперёд.       Вальяжный в строгой позе, мрачный в белой рубашке и галстуке, неоднозначный за линзами. Я любуюсь им в попытке разглядеть незримое. Я любуюсь им, приоткрыв рот, потому что не назову непривлекательным. Он дважды приходил мне в видениях с короткой бородкой и усами потолще, улыбающимся, обнимающим, шепчущим нежности на немецком — тогда я его понимала, в настоящем не владею немецким. Он признавался в любви и целовал. Сейчас, не сводя с него взгляда, не понимаю, как в Посреднике сочетаются обаяние и устрашение.       — Понравился? — уголок рта вздёрнут. Избегает прямого и близкого контакта, но тем не менее произносит всё, о чём думает.       — Не оцениваю людей по внешности.       — А мужчин? Не зная, кто я, присела бы рядом?       — Предпочитаю пешие прогулки.       — Иди гуляй, а я посмотрю.       Наглец! Мужлан! Невежа! Почему моя сумочка у Дэни, когда она так нужна на лице фаворита? Дэни, присвистывая, заглядывается на проходящих мимо мадмуазель.       — Фройляйн Дармон, — упивается произношением. Твёрдые согласные, открытые гласные. По-немецки французско. — Мадмуазель Ариель, — цокает. — Нет, не то. Fräulein.       — Месье? — непонимающе моргаю.       — Вольфганг. Тебе не назвали моё имя?       — Звёзды молчаливы и скупы на картины с влюблёнными.       Мама учила сидеть с ровной спиной, не помыкать манерами в разговорах с мужчинами, быть глупее, чем есть на самом деле. Из-за фаворита плечи опускаются, мыски туфель смотрят друг на друга, пальцы сминают платье, настроение ухудшается. Моё воспитание не годится для знакомства с фаворитом.       — Ты веришь в любовь в фаворита? Влюблялась ранее в первого встречного мужчину? Улыбнись, — накрывает руку. — Ты красивая, когда злишься и строишь из себя правильную мадам.       — Ты… ты… — злюсь на комплимент и правду. Наши пальца переплетаются. Вольфганг носит перстень со скрещенными костлявыми руками. Бледная кожа с выступающими тонкими венами и красными костяшками тёплая. — Я — фаворитка Посредника, — разрываю телесный контакт. Смело, на вздохе: — Веди себя достойно. Я из благородной семьи, с благородной девицей… не заигрывают.       — Удивительно, как ты интерпретируешь мои слова и знаки внимания. Я догадывался, что с француженкой будет непросто. Капризы и неуступчивость молодой особы доведут меня до сердечного приступа, — он поднимается со скамьи и надевает цилиндр. — Пройдёмте, Fräulein, — подставляет локоть.       — Куда? — оборачиваюсь на куст жимолости: Дэни и Аннабель след простыл. Родовой дар Дармон перекрыт золотым браслетом верховной. «Нет-нет, дорогая, от судьбоносной встречи не убежишь при помощи Телепортации».       — Предаваться страсти на всех поверхностях в моём доме.       — Что?! — отшатываюсь.       — Гулять, любительница пеших прогулок, — Вольфганг накрывает пальцы. — Тут недалеко. Не сгорю под солнцем и нескрываемой неприязнью фаворитки.       Палка заменяет трость. Идти под локоть с ним — чувствовать покровительство, защищённость, овладение на всех уровнях. Интересная пара собирает удивлённые и восхищённые взгляды прохожих. Маме не понравится гордыня Вольфганга, мне — Вольфганг… Я не знаю. Мной движет фаворитизм, а ему нельзя доверять.       Двухэтажный дом просторный и богато обставлен. Бордовый, золотой, кожа, шерсть, барокко, закрытые комнаты. Нет следов прислуги.       — Чаю выпьешь?       — С удовольствием, — волнение накрывает с головой.       — Я не предлагаю.       Положив сюртук в кресло, Вольфганг, как ястреб, обходит меня по кругу, разглядывая.       — Ты же несерьёзно сказал про страсть на поверхностях?       — Я не лжец. Я прямолинейный. Поверхностей много, ты одна. У меня время в достатке до убийства месье Барле в толпе, его заколют, но не будем о грустном. Чудесное закрытое платье из Лондона. Скромница, смышлёная, талантливая, — угнетающий тон вызывает головокружение и нехватку воздуха. Я задыхаюсь от смердящего парфюма. Вольфганг посягает на личное, закручивая вихри явности. — У тебя был мужчина? — встаёт напротив.       — Чувствуешь от меня принадлежность другому мужчине? — сглатываю стыд. Быть строгой не получается.       — Хранишь верность фавориту? Не смеши. Монашки и те неблагочестивые на службе у бога. Ты нравишься мужчинам, они стреляются ради тебя и задаривают подарками. Какой же в тебе изъян? — заходит за спину. — Страх перед неизвестным? Увлечённость пороком, вызванная азартной литературой? — прижимается грудью. — Разве к двадцати трём годам ты не поняла, что любви не существует? Любовь и похоть не гуляют под локоть.       Он одурманивает запахом, голосом, шелестом рубашки. Без прикосновений просачивается под кожу. Я в ящике из Вольфганга, могильщик сыплет землю. В склепе мадам Дармон царит смерть.       — Чудесное невинное платье. Под ним ты чудесная и невинная? — развязывает шнуровку.       — Остановись, — дёргаюсь вперёд.       Вольфганг притягивает обратно. Чувствовать лопатками его грудь, покрываться мурашками от дыхания на шее — прямой путь к падению моральных устоев. Я сорвусь с обрыва, если увлекусь фаворитом.       — Либо я, либо никто, — заявляет свои права на ухо. — Я не придерживаюсь целибата, за четыреста лет одарил благоразумием не одну целомудренную девицу. О первом разе говорят, что он неприятный. Ты действительно веришь, что твой первый раз будет незабываемым в плохом смысле? Что в первый раз с тобой я причиню боль? Кровь невинной — ценный ингредиент для порч и зелий. Я не проклинаю и не готовлю.       — Я тебе не доверяю, — поворачиваюсь в профиль.       — Правильно.       — Мы мало знакомы, чтобы обсуждать мою невинность, и тем более… тебе претендовать на неё.       — Мы не незнакомцы. Свою юность ты отдашь мне, фавориту. Разденься.       Английское платье небрежно летит в кресло к сюртуку. Вольфганг снимает галстук с камзолом и запрещает избавляться от нижнего белья.       — Теперь я понимаю, почему ты не сближаешься с мужчинами. Нечем похвастаться, нечем приманить. Питаешься на славу, но формами не блещешь, — недовольно осматривает грудь под кружевом и плоский живот. Нарочито обводит пальцем золотой браслет, зная, что я от него не скроюсь. — Однако у тебя преимущество, — медленно заходит за спину и прижимается губами к уху, — превосходная попа и вожделенные бёдра. Я ценю это в женщинах. Это очень по-женски, — раздвигает ягодицы. — Не дрожи, я не кусаюсь. Что ты можешь предложить для первого раза? Взять тебя стоя? Нагнуть? Продлить ласки языком? Отдашь ли на растерзание свой рот? Как влюбишь меня?       — Пожалуйста, прекрати, — накрываю руку на животе. — Это было ошибкой. Фаворитизм не действует.       — Значит, ты влажная по собственному желанию?       Вырываюсь из объятий. Мне страшно с незнакомцем и фаворитом, интригующе перед греховным. Я часто дышу от калейдоскопа сомнений и возможностей. Вольфганг упирается лбом и обдаёт губы горячим дыханием. Идеальный момент для завершения словесных баталий. Попытка поцеловать проваливается, Вольфганг уклоняется.       — Я не романтик. Плотские утехи меня интересуют больше поцелуев, — берёт за руку. — А ты не умеешь хорошо целоваться, но я найду применение твоей неопытности.       Он расстёгивает рубашку на софе. Не кавалер, не оруженосец. Моему фавориту — четыреста лет, от бессмертного глупо ожидать старения.       — Ты страстная, но пока стесняешься показать упрямую натуру, а я терпеливый. Гладкая, мягкая, — гладит по спине. — Когда-нибудь видела обнажённого мужчину?       Отрицание и унижение — мои ответы. Древнему досталась безгрешная девочка из Прованса. Вольфганг припадает губами к шее и накрывает ладонью пах.       — Сожми. Сильнее. Естественная реакция на объяснимый фаворитизм. Расстегни.       На последней пуговице Вольфганг хмыкает. Мадам Кремадес в опусе о развратной сущности французов описывала внушительные размеры месье и беспрепятственность проституток в пассажах. Не пахнет ни первым, ни вторым.       — Прикоснись. Тебе понравится.       На удивлённый вздох и дрожащие пальцы реагирует спокойно.       — Кожа нежная, поэтому резкие движения не в приоритете. Забудь советы мадам Кремадес, сделай то, что хочешь. Ты не проститутка, я не покупатель. Ты учишься, я учу. Слушайся мужчину, потому что только он знает, как ему нравится.       Внешне средний размер во рту огромный. Скромница жадная до похвалы.       — Fick deine Mutter! — с раскрытым ртом Вольфганг оттягивает за плечи. — Проглотила мастерски, но лучше с этого не начинать. Выкинь эротические книжки, ты меня в могилу сведёшь раньше положенного. Hündin, — гладит по волосам, грудь вздымается. — Язык и губы, глубоко не бери. Опасная Fräulein.       Солёный и мягкий на конце. Послевкусие неминуемости. Вольфганг придерживает у основания и запрокидывает голову. От глубоких вздохов рёбра проступают через кожу. От поглаживания бедра и поцелуев в плечо его фаворитизм пробуждает мой.       — Ich will das du mir gehörst, — зарывается носом в распущенные волосы. — Вкусный запах. Миндальное масло и цветы.       — Лаванда.       В ласках ему нет равных, сравнивать не с кем. Подвязки, чулки, пояс под грудью — открытая и недоступная с раздвинутыми и согнутыми ногами. Отдаюсь искушению и обязанности. Вольфганг впивается пальцами в бёдра, приподнимая нижнюю часть туловища выше головы. Чавканье и мокрые поцелуи вперемешку со стонами. Жадный, голодный, пожирающий. Очки спадают на кончик носа, глаза закрыты в наваждении. С занятым ртом Вольфганг притягательный.       — Непритворно и пёстро, — облизывает блестящие пальцы. — Fräulein отзывчивая, когда стонет и не отрицает удовольствия со мной.       Он зацеловывает спину робкими прикосновениями губ и проводит руками, прогоняя усталость и волнение. Татуировка между лопаток, передающаяся из поколения в поколение по женской линии, нагревается от умиротворения.       — Будь хорошей девочкой и поверь в меня.       Мгновение — больно, как от укуса. Вольфганг сзади обменивает честность на принадлежность. Придерживая за бока, ускоряется и на вымученном стоне замедляется. Мадам Кремадес врала — не все мужчины блудливые, грязные и жёсткие. Мой фаворит любострастный и обольстительный. Эротическая близость укрепляет фаворитизм.       Прижавшись к спине, Вольфганг обхватывает обнажённую грудь. Губы оставляют на щеке оторопелые поцелуи.       — Liebe ich dich für ewig, — по жилке на шее течёт пот.       Между нами не было ничего до сегодняшнего дня, но сегодня решилось общее будущее. Держась за пояс, Вольфганг стремится к свершению. Темп сбивается, стоны не прекращаются. Он подаёт руку и переплетает пальцы. Хмурится, стискивая челюсти.       Я отдала ему честь, он восстанавливает дыхание, уткнувшись носом в ложбинку и находясь внутри.       — Не волнуйся, не забеременеешь от меня.       — Почему?       — Невыполнимая задача.       Вольфганг поспешно одевается, прислушиваясь к детским крикам с улицы.       — И чаю не предложишь? — подпираю голову рукой.       — Время поджимает, — наскоро застёгивает камзол, пропустив одну пуговицу. — Сходи в ресторан или дома попей за светскими сплетнями с матерью.       — Подожди, — встаю с софы. — Ты… нет, ты… правда уходишь после…       — Ты — Французская революция, я — Прусская дипломатия. Пруссак сделал своё дело, пруссак может уходить, — стуча палкой по полу, направляется к выходу из комнаты.       — Ты поступаешь как мужлан! — слабо хлопаю по спине. — Благородные мужчины не бросают дам после того, как испортили, — визгливо, — их! Ты целовал мою грудь, я целовала… там, и ты бежишь, словно я поймала тебя за кражей оливкового масла для парфюма!       — Ты вольна делать, что хочешь, — расправляет руки, самодовольно ухмыляясь. — Мне было приятно иметь с тобой дело. До встречи когда-нибудь. Обязательно посещу твою свадьбу, оценю благородного месье, покорившего капризное сердце мадмуазель Дармон.       — А как же сердце фройляйн? — надеюсь, правильно произнесла.       — Я забрал его вместе с невинностью, закопаю на ближайшем кладбище в могиле священника, но сначала душа уже убитого, — склоняется, — месье Барле. Ты задерживаешь меня выяснением отношений, — притягивает Телекинезом цилиндр из кресла. — Побыстрее покинь дом, скоро явится кавалерия собирать улики и золото недавно почившего месье Фрабле, а тут ты обнажённая и удовлетворённая.       — То есть… ты привёл меня… — возмущению нет предела. — Ты привёл меня не в свой дом?!       — Aus, aus, aus, — Вольфганг уклоняется от кулаков и вприпрыжку уходит.       На многолюдной улице месье в чёрном сюртуке надевает цилиндр. На прощание оскаливается в победной улыбке и взмахивает магической палкой.       — Варвар! Осквернитель! — убираю со лба прилипшие волосы. — Я засажу тебя в Бастион за незаконное использование фаворитизма!

1781

      — Месье Юшан устраивает бал, — под локоть со мной идёт Дельфин, дочь лучшей подруги моей мамы. — Там будет Уильям Вирапин.       — Чудесно, — неискренне радуюсь.       — Он же тебе нравится. Вы провели восхитительное время на прошлом балу у статуй Купидона и Психеи. Кавалер Ордена Английских… — хихикает как дурочка. — И хорошо целуется. Я не проверяла, — серьёзно заверят. — Ой-ой, — спасает от наезда кареты. — Ариель, ты говорила, что у вас с Уильямом много общего.       — А толку? — мотаю сумочкой. — Он смотрит в рот и на грудь.       — Но он богат, из знатного рода и целуется хорошо. Это ли не главное?       — Богатство не вечное, родственники подложат крысу в ответственный момент, после его поцелуев слюни на губах.       — Совсем не твоё?       — Совсем, — огорчённо вздыхаю.       — Найдём тебе другого жениха. Трактирщик подойдёт? — предлагает со смешком. — Бедность тоже не вечная. Правда, мадам Дармон вряд ли одобрит твой выбор.       — Ничего не вечное, Дельфин, — подставляю лицо яркому солнцу. — Вечный только древний.       В роскошном особняке прислуга под взором хозяйки пересчитывает столовое серебро. Мадам Ингер Дармон управляет домом четвёртый десяток лет. Мама не гнобила бедных и не стыдилась быстрого замужества за бакалейщика. Папу подкосил тиф.       — Как погуляла, дорогая?       — Немного устала, — угощаюсь конфетой из пиалки. — Дельфин зовёт на бал Ушана.       — Пойдёшь?       — Нет. У меня встреча с Аннабель и Дэни в шато, посчитаем, сколько Пансионов построить на западе. Я ничего не придумала, что сказать Дельфин.       — Самообразование — веская причина непосещения бала. Старшая Дармон ничуть не уступает младшей.       — Мам, осторожнее с пылкими месье, мы с папой не одобряем.       — Нужны они мне! — заливисто смеётся, промокнув глаза платком.       — Вы по какому кругу пересчитываете серебро? — слежу за темнокожим дворецким Бойте.       — Мы недавно начали, меня отвлёк гость.       — О-о, и кто же?       — Причудливый месье. Бойте, подай, пожалуйста, стакан воды. Присматривался к нашей улице, приезжий. Знакомится с соседями и архитектурой. Не купит особняк Пезера, не лежит его душа к мандариновому саду.       — Нам же лучше. Причудливых соседей не надо. Пойду освежусь после прогулки и переоденусь.       Телепортируюсь из столовой в спальню. При найме на работу прислуга подписывает контракт на неоглашение тайн семьи Дармон, а по окончанию срока беспрепятственно отдаёт воспоминания.       — Guten Tag, Geliebte.       В кресле высокомерный месье щёлкает зажигалкой. Нога на ногу, пальцы на палке, усики под носом, цилиндр на кровати.       — Мне не понравилась твоя мать. Не буду с ней пересекаться. Смотрит в душу и видит могильные кресты.       — Два года.       Сказать, что я обижена на него — слабо затянуть корсет. Он меня бросил! Овладел и бросил, а я не сопротивлялась. Не писал, не заявлялся в Совет, не посещал балы. Исчез, оставив чувство надломленности. Обижена? Да я его ненавижу! Сколько слёз выплакала в подушку и сколько бессонных ночей провела.       — Задержался в Париже с парижанками.       — Что же здесь забыл? Упущенную парижанку? — кидаю на гримёрный столик серьги.       — Провансалку, салемскую ведьму, Fräulein и… — опускает голову, посмеиваясь.       — Фаворитку? Неужели вспомнил.       — Свою русалочку, — улыбка сытого облезлого кота.       — Русалочку? Был бы хвост, отхлестала.       — За что? — с непонимающим видом поднимается из кресла, застёгивая сюртук.       Заколдовываю комнату, чтобы прислуга и мама не услышали скандал, который я намерена устроить. Или не устроить.       — За что?!       — Так и будешь переспрашивать? Я понял, что ты вовлечена в диалог.       — Мне не интересен диалог с тобой! Мне не о чем разговаривать с тобой! Ты мне не интересен! — завожу руку назад, наощупь нахожу шнуровку корсета.       — Женихи выстроились перед особняком. Теряюсь в догадках, кто счастливчик.       — Выстраивайся и теряйся, — за ширмой освобождаюсь от платья.       — Мило краснеет носик, когда злишься, — подсматривает сверху. — Фаворитка хранила верность фавориту? Попа такая же большая, как два года назад?       Прогоняю, взмахнув корсетом. В нижнем платье выхожу из-за ширмы.       — Гадкий, самодовольный, негодяй!       — Я часто думал о родинке на внутренней стороне левой ягодицы. Мечтал поцеловать, облизать. Родинку, но и от попы не откажусь.       Подожгу зажигалкой!       — Ты считаешь, что я голову потеряю от одного твоего вида? Кинусь на шею с поцелуями? Не хочу тебя ни видеть, ни слышать, ни знать!       — Поднаторела в поцелуях? — приближается в два шага. — Набралась опыта с мужчинами?       — За кого меня принимаешь? — выдерживаю пристальный взгляд под очками и запах океана. Вольфганг не пришёл любить меня, не будет верен мне. — В три часа у особняка выстроятся женихи. Поторапливайся. В моём списке тебя нет.       — Женихи не преграда. Посредник всех заберёт. Русалочка готова к первому поцелую? — встаёт впритык. — Каков вкус твоих губ?       Дёргаю за бородку, препятствуя поцеловать. Вольфганг изумлён. У фаворита права на фаворитку, у летописца — на Посредника.       — Я не буду плакать по тебе и выйду замуж за достойного мужчину.       — Ариель, — волнительный голос подобен океану. Вольфганг идёт напрямик, избегает обходных путей под палящим солнцем. У него всё просто, у меня всё сложно.       Смущённо прикасаюсь к губам и морщусь от щекочущих усиков. Вольфганг вынудил, я не выдержала. Действуем слаженно по одной схеме.       — Русалочка, — улыбается как юнец.       Обвив талию одной рукой, прижимает к себе. Взгляд поверх очков проходит по высокой причёске и выбившимся прядям. Фаворитизм соединяет в глубоком поцелуе.

sɪɴɢ ᴡɪᴛʜ ᴍᴇ, sɪɴɢ ꜰᴏʀ ᴛʜᴇ ʏᴇᴀʀs

sɪɴɢ ꜰᴏʀ ᴛʜᴇ ʟᴀᴜɢʜᴛᴇʀ, sɪɴɢ ꜰᴏʀ ᴛʜᴇ ᴛᴇᴀʀs

sɪɴɢ ɪᴛ ᴡɪᴛʜ ᴍᴇ, ᴊᴜsᴛ ꜰᴏʀ ᴛᴏᴅᴀʏ, ᴍᴀʏʙᴇ ᴛᴏᴍᴏʀʀᴏᴡ ᴛʜᴇ ɢᴏᴏᴅ ʟᴏʀᴅ ᴡɪʟʟ ᴛᴀᴋᴇ ʏᴏᴜ ᴀᴡᴀʏ

      — Русалочка, русалочка, русалочка, — повторяет полушёпотом, целую вокруг губ.       — Вольф.       — Für ewig.       Палка с рунами падает. Вольфганг обнимает двумя руками, теснее прижимая к груди. Целует с ненасытностью, сминает губы и завладевает языком. Два года не те мужчины, не те взгляды, не те поцелуи, не та аура. От моего мужчины исходит некротика. Я в яме под лунным светом, мёртвые засыпают влюблённых землёй.       — Нет, не отпускай меня, — обхватываю лицо ладонями.       — Служба зовёт.       — Вновь исчезнешь на два года?       — На этот раз не в Париже.       — Вольф, я не вынесу разлуки, — держу за руку. — Слёз не хватит оплакать твою потерю.       — Иногда рядом со мной ты будешь плакать от счастья, — подцепляет палкой цилиндр.       — Я найду тебя и… ты получишь сполна за то, что снова меня бросил.       — Жду свою русалочку, — мягко целует. — За непристойность с бородой позволю искупить вину. Не скучай, читай эротику. Проверю. И проверю родинку. Скоро встретимся.       Вольфганг рассыпается в дым. На губах бушует лазурный океан.