Geschichte 13. Zwei Clowns

1936

Северная Голландия, Нидерланды, река Заан

      На солнечном лугу вагончики на колёсах, торговые ряды, мелкие домики-будки. Небольшой поезд зачарован, рельсы глубоко в траве. Настоящая железная дорога проходит дальше этого места. Юные девицы купаются или купают слона в реке. Месье всех возрастов и мастей орудуют молотками, кувалдами и копьями.       — Помощь нужна? — нависаю над потным и взрослым мужчиной с рваными шрамами на лице. Он главный среди строителей, бросает распоряжения направо и налево.       — Кувалдой умеешь пользоваться? — перекатывает соломинку по зубам, изучающе осматривая мои руки.       — Да.       — Хах! Замахнёшься ею, свалишься замертво. Девки тебя в реку оттащат.       — Я сильный, месье, несмотря на скромный рост и телосложение, но главное — выносливый и упрямый.       — Выскочек здесь не терпят, парень. Выгоняют с позором. Малышня! — кричит троим ребятам. — Дайте ему пару раз стукнуть!       Задача проста: забить толстый кол в восемь рук. Парни сачкуют, не прилагают усилий. Взрослый месье следит за моими стараниями, посасывая соломинку.       — Справился. Штаны не лопнули от натуги. Если нужны деньги, ты не по адресу, парень. Сборщикам не платят.       — Я… Нет, деньги мало интересуют, но я хотел бы поизучать это место с Вашего позволения.       — Учёный, блин, хех. Живой после забивки? Продолжишь?       — Почту за честь.       — Важный какой. Дейв, бери его на сбор аттракционов. Как тебя звать?       — Баптиста, — снимаю шапочку.       — Балзони. Сборщики слушаются меня и выполняют мои распоряжения. В реку не ссать, еду не воровать. Ссать ходи в лес, к девушкам запрещено приставать, проголодаешься — попросишь в будке хот-дог и салат, кормёшка бесплатная, руки в вольеры не совать.       — Понял-понял.       — За работу, Баптиста.       — Погодите, — отхожу с ним от сборщиков. — Что это за место?       — «Карнавал Бизарре», бродячий цирк, фрикшоу. Ярмарка через пару часов, вечером представление.       С Дейвом устанавливаем «Летающих лошадей». Игрушки — иначе не назову — не новые, с отлупившейся краской. Толпа сборщиков вдалеке расстилает на траве полосатое полотно, от торговых рядов исходит аромат мяса и жареных яиц, ветер приносит разнообразие парфюмов и животных запахов.       На ступеньках обшарпанного вагончика курит месье в майке и шляпе, поглядывая в нашу сторону.       — Цирк старый? — закручиваю винтик.       — Я здесь работаю три года, Балзони — шестнадцать лет. Бытует мнение, что он с открытия цирка.       — Работаешь? Какая же это работа без оплаты?       — Не ежедневно в течение года, — Дейв надавливает на лошадь, проверяя крепления. — Да и тратить деньги мне не на что.       — На жизнь?       — Я просрал её, — вытаскивает из ящика лошадь.       — Я тоже. Наверное, — всматриваюсь в одинокую мадам у реки.       — Ты живой, — Дейв сдувает пыль с седла.       — Как будто ты мёртвый, — отставляю пустой ящик от круглой платформы.       — Опиум. Какой чёрт меня потянул?       — Что ты… — отступая, ударяюсь спиной о лошадь.       — Ты в лимбе, — в тоскующем взгляде ошибки прошлого. — Мы между. Выглядим живыми, исчезаем и являемся по зову Балзони. Сборщики — пространственные. Животные, зазывалы, Балзони, Сигилд — живые. Труппа — отдельная коалиция.       — Почему ты мне это рассказываешь?       — Потому что ты хочешь остаться в цирке, и ты не совсем человек. Как Габин. У магии запах фейерверков.       — Габин?       Дейв кивает на курящего у вагончика месье в майке и шляпе. В самом деле, колдун будет ходить на людях без штанов.       — Не пей с ним Бурбон, быстро подсядешь. Я на перекур. Балзони запрещает курить возле шатров и аттракционов. Ты тоже передохни.       — Я бы поел, если честно, — вытираю о штаны грязные руки. На среднем пальце небольшой синяк.       — Сигилд, — Дейв указывает на женщину с ножами в будке. — Накормит обедом.       Она переворачивает сосиски на решётке и разбивает яйца в сковороду, в печке поднимаются булочки. В платке и масляном фартуке, с ожогами и красными щеками.       — Привет. Я — Баптиста, сборщик. Можно покушать?       — Привет! — лучезарно улыбается. — Сигилд. Выбирай: хот-доги, рёбрышки, бургеры, салат, яичница, сэндвичи, тефтельки. Десерты ещё не ставила.       — Мне… мне… — глаза разбегаются на обилие вкусностей. На оранжевые желтки текут слюни. — Яичницу и сэндвич.       С тарелкой и бутылкой воды располагаюсь на круглой платформе. Радостная суматоха, свежий воздух, люди трудятся и веселятся, чайки пролетают над полосатым шатром. Балзони и рыжеволосый месье в шортах развешивают плакаты.       — Приятного, — мимо карусели проходит месье в кожаных штанах и куртке.       — Спасибо, — прожёвываю сэндвич с ветчиной. Запоздало подмечаю, что у месье нет кожи на лице. — Что?..       — Да ты не удивляйся! — улыбается и машет.       — Знавал я одного Тарбурьеша, — хриплый голос позади. Месье в трусах и майке забирается на лошадь. — Двадцать лет торчит в Бастионе за злодеяния.       — Понятно-понятно, — отодвигаюсь на платформе.       — Мамаша сменила фамилию после суда и умчалась восвояси. Бросила тебя на бабку с дедом?       — Не бросала.       — Она сожгла все мосты, связывающие её с Тарбурьешем, в том числе и с его ребятёнком. Хотя бы письма писала? Как пописал и как покакал маленький Тарбурьеш?       — В семье не знали о преступлениях отца.       — Зато в шабаше прознали. Быстренько повязали. Твоя мать уехала, потому что Тарбурьеш запятнал её честь расправой над шлюхами? Как у тебя дела с даром? Передался в полную силу?       — Месье, — вскакиваю на ноги, — да, мой отец — Малин Тарбурьеш, преступник шабаша, пожизненно осуждённый и исключённый, но я не имею к этому никакого отношения. Мне было четыре года, когда его осудили. Моя мать уехала на восток и сменила фамилию, я воспитывался бабушкой и дедушкой в любви и понимании. Нет, я не буду издеваться над проститутками и оттягивать их кончину Регенерацией.       От Габина исходит тёмная энергетика. Руки, грудь, лицо испещрены глубокими неровными шрамами. Пронзительный, изучающий взгляд пробирает до мурашек.       — Как тебя?       — Баптиста.       — Сиги-гили! — оглушительно-радостно. Он подтягивает ногу, трусы в паху собираются — срань! — и спрыгивает с лошади. — Две тарелки рёбрышек! — на цыпочках бежит к будке.       — Отдохнул? — из ниоткуда появляется Дейв.       — М, да, — в тарелке половина яичницы и надкусанный сэндвич.       — Заканчивай. Я принесу ящики поменьше.       Облизываю синяк на среднем пальце. Моментальное заживление. Так же быстро проститутки приходили в сознание после долгих и мучительных изнасилований Малина Тарбурьеша.       Габин — зазывала. В опрятном костюме энергично играет на шарманке или совокупляется с ней на глазах у непонимающей публики. В шляпу летят монетки, леденцы и признания в любви.       — Кто бросил шарманщику лифчик?! — спрашивает со слона черноволосый месье с нахальным оскалом и накрашенными глазами. — Теряйте головы, а не лифчики. У шарманщика гардероб ломится от женского белья!       Дейв поведал, что зазывал отбирает некто Лалита из труппы. Невероятная мадам со смуглой кожей и восточной аурой развлекает ребятишек на ярмарке сказками о ракшасах.       — Не подходишь по возрасту, дорогой, но ради тебя Шани сделает исключение.       Нерешительно прохожу в небольшой шатёр с коврами, сжимая от волнения лямку рюкзака.       — Извините за беспокойство, мадам. Баптиста Тарбурьеш, помогал сборщикам, мирный бродяга.       — Француз, — она угощается сладостями на подносе, удобно устроившись на подушках. — Тебе рассказали, что это за место?       — Да, мадам. Я живой и не стремлюсь умирать. Тяжёлая работа меня не останавливает, Балзони перед началом ярмарки удосужился скромно похвалить. Моё естество трепещет от музыки. В оркестр не возьмут, буду выглядеть посмешищем среди образованных, талантливых и заслуженных.       — Взгляд опасной собачонки, шершавая кожа на щеках, жилистые руки, компактное телосложение. Определённо, не красавец, но почтительный и деликатный, тактичный и благовоспитанный. Выложи все карты на поднос, милый.       — Я — колдун, мадам, — приглаживаю вставшие дыбом волосы. — Моя стихия — Регенерация, заживляю травмы, переломы, порезы. Сын преступника. Пытаюсь усердием и вежливостью очистить опозоренную фамилию. Родителей нет, бабушка с дедушкой умерли шесть лет назад. Скитаюсь в поисках пристанища. Мне очень нравятся ярмарка, ваш цирк, атмосфера вокруг. Если позволите остаться… на любой должности, буду признателен и счастлив, — крою главным козырем: — Готов убирать за животными.       — На чём играешь? — Лалиту не впечатлила моя речь.       — На гармонике, но в рюкзак поместилась, — вытаскиваю маленькую гармонь с кнопками из слоновой кости и перламутровыми клапанами, подаренную бабушкой и дедушкой на десятилетие, — концертина.       — Сыграй что-нибудь быстрое, заводное.       Я вырос в семье уличных артистов. Дедушка — акробат, бабушка — гармонистка. С цирками у них не сложилось, семейную пару не брали в труппу. Зарабатывали мелкими представлениями на улицах Пейона. Моя мама родилась ночью на ступеньках генгетта. Я высоко прыгаю, делаю сальто, балансирую на одном колесе и жонглирую, хожу на руках и одновременно умею играть на двух перевёрнутых аккордеонах.       — Посоветуюсь с мужем, — игра не впечатлила Лалиту. — Дождись окончания представления.       Ярмарка сворачивается после трубления слона. Вход в главный шатёр платный, цена билета — десять центов. Торговые ряды редеют, работает будка Сигилд и тачка с попкорном и сладкой ватой. Сборщики канули в неизвестность сразу после открытия ярмарки.       Вход преграждают двое месье на ходулях в чёрных костюмах и карнавальных масках. Одним глазком не подсмотреть величайшее шоу, куда пришла треть страны.       — Можно хот-дог? Или… нет? — я один, знакомых сборщиков нет, не понимаю, в каком статусе слоняюсь по территории.       Сигилд ставит передо мной коробочку с хот-догом, от него исходит пар и пленительный запах кетчупа с горчицей.       — Дай руки, пожалуйста.       Думаю о хорошем: о бабушкином рагу, о прокуренном смехе дедушки, когда у него не получается колесо, о Форше, с которым мы ловили воров на улице, об Аннелиз и первом поцелуе, о голубом платье мамы, в котором она ушла, о папе, возвращающимся из книжной лавки домой.       Ожоги Сигилд затягиваются.       Казалось бы, ожиданию нет конца и оставшуюся жизнь я проведу на круглой платформе с разноцветными лошадьми. Если так суждено — я не против, лишь бы вкусными хот-догами иногда подкармливали.       — Баптиста? — из темноты выходит бородатый-лысоватый мужчина в чёрном костюме, правая рука согнута в локте и прижата к торсу. Я видел его днём одноруким.       — Да, месье, — встаю перед хозяином «Карнавала» и самоубийцей.       — В пятом вагоне, Инструментальном, найдёшь любые музыкальные инструменты, если мало играть на концертине. Заселяешься в трейлер Габина, он один спит на двух кроватях. Завтра учишься зазывать, послезавтра выступаешь на ярмарке в паре с Габином, — вручает золотую монету. — Добро пожаловать в «Карнавал Бизарре». Ты не в лимбе, уйдёшь, когда пожелаешь.       — Сердечно благодарю, месье Бизарре.       Жить с Габином? А Габина поставили в известность?       По-колдунски открываю дверь трейлера. Лежит на кровати, на лице белый бюстгальтер, вдохи-ахи, рядом раскрытая книга.       — Вечер добрый, — снимаю шапочку.       — Тарбурьеш? — выглядывает из-за чашечки. — Твою мать!       — Походим вместе в трусах. На Ваши бюстгальтеры не претендую.

1938

Бельгия, Гримберген

      Отношения с Габином? Как сказать, чтобы не надумать ничего такого?       — Опять в моих трусах!       — Это мои! Убери свои балалайки! — пинает аккордеоны в углу. Они никому не мешают в углу.       — На них вышита буква «Б». Ты — «Б»? Ты — «Д», дебил!       — Баран!       Нет правила, кто в маленьком трейлере какую часть занимает. Всё общее, за исключением кроватей. Едим на шарманке, если не едим на общей кухне под навесом. Габин не готовит. Когда я голоден — я готовлю. Когда Габин сыт — он рыгает.       — Подвинься, етить! Два часа малюешь!       Бреемся и гримируемся в зеркальце на подставке. Хотелось бы по очереди, но Габин, стоит мне напенить лицо или взять губку для пудры, тут же раздевается и прогоняет от зеркала.       — Не хрен было возвращаться поздно! Нагуляешься с фавориткой, утром заваливаешься домой злым и вымотанным. Не скидывай на меня раздражение и не поторапливай. Я укладываюсь в график. Твои проблемы, что ты не поел, не испражнился, не покурил. Перед Августом объяснишься, как сложно совмещать личное и работу, весь мир и соблазнительный Дижон.       Натягиваю брюки. У музыкантов наряды классические: костюмы и рубашка, в моём случае — майка и шапочка.       — Я не к фаворитке хожу, — Габин красит губкой лицо, усевшись на табурет с подтянутой к подбородку коленкой. Любит, когда в паху сдавливает, а трусы облегают. — Моя маленькая. Что мне с ней делать? Уроки и в куклы играть?       — Зато польза.       — Члену моему больше пользы со взрослой ведьмой или ведьмами.       — Член всему голова, — ищу под кроватью носки. — Член? Габин, переодень трусы!       — Ха-ха-а-ха! Наши члены побывали в одних трусах.       Сэм говорит, что в главном шатре нас бы закидали помидорами, Отто уверен, что мы бы сорвали шквал аплодисментов. Акробатические умения позволяют сидеть на корточках на ярмарочной шарманке и держать равновесие на согнутой ноге. У Габина задача простая — крутить ворот и кокетничать с толпой.       — Два клоуна, — усмехнувшись, Отто спрыгивает со ступенек трейлера.       — Да тащи её нормально! — поторапливает Габин, пыхтя от тяжести шарманки.       — Бап, не желаешь сбросить напряжение в будке поцелуев? Освобожу место.       — Благодарю, но я не целуюсь с незнакомками. Скиньте напряжение с Габина, у него брюки трещат по швам, причём сзади, а не спереди. Кое-что другое напряглось.       — Не-е-ет, — отмахивается Отто. — Было дело, Габин засел до вечера в будку, вышел оттуда с фурункулами на опухших губах. Не умеет человек целоваться. Моё предложение в силе. Найдёшь себе даму сердца.       Габин чертыхается, устанавливая шарманку на песок. Я улыбаюсь шутке, но хорошее настроение омрачается. Отто яркий, рыже-огненный, подтянутый, любимчик женщин, добрый для циркачей, самоотверженный, грустный наедине с собой, проткнутый оленьими рогами, вдовец. Чёрный дым сгущается вокруг рыжей головы.       — Бап? — обеспокоенно зовёт Габин.       — Я… ам… — не свожу глаз с Отто. — Нет, я правда не могу поцеловать незнакомку, даже очень красивую.       Труппа разыгрывает главное представление. Габин вынимает из тайника бутылку Бурбона. На шарманке тарелка с варёной картошкой под пахнущим маслом, помидоры с солью, зелень, булочки.       — Правда, а чё ты отказываешься от будки поцелуев? — разливает виски. — Ты же зажимаешь девчонок ночью у деревьев.       — Это было в Цюрихе. Я не евнух, мне тоже хочется, — накалываю на вилку картофелину. — Антье миловидная, ей нравилось на ярмарке.       — А с тобой у дерева понравилось? — отхлёбывает из кружки. — За мужское здоровье, — опомнившись, произносит тост.       — Правда, что твоя фаворитка в Дижонском Пансионе?       — Да не фаворитка она, — разламывает булочку. — Я — её фаворит. Маленькая она, не могу я так. Я — дебил, но не дебил же. Подожду. Без секса до её взросления не проживу ведь. Не изменяю, выкручиваюсь. С фавориткой такая же возня была, ни притронуться, ни то ни сё, ни чувств, ни любви, сраный долг. Жопа на личном.       — Понятно-понятно. Непростая у тебя жизнь.       — Ты не задумывался, — облокачивается на шарманку, — оставить цирк?       — Для чего?       — В Онфлёрском Пансионе недостаток колдунов.       — Да ну. Какой из меня учитель? Я, кроме Регенерации, толком ничего не умею.       — Пойдёшь лекарем. Мальчики не пожалуются лекарской ведьме на чесотку яичек. Мужская солидарность.       — Я не разбираюсь в медицине. Одно дело залечивать раны прикосновением, другое — разрабатывать и следовать плану лечения какой-нибудь серьёзной болезни. К тому же я понятия не имею, как избавить от чесотки яичек.       — Ты видишь болезни, — Габин подливает виски в кружку. — Малин Тарбурьеш убивал, Баптиста Тарбурьеш лечит. На мой скромный взгляд, честное очищение запятнанной фамилии. Никто не запрещает быть гармонистом в Пансионе.       После того разговора я углубился в изучение медицины. Читал специальную литературу, в то время как Габин совершенствовал игру на концертине.       Август не препятствовал моему уходу из «Карнавала Бизарре», выразил благодарность и пожелал удачи. Я оставил аккордеоны и концертину в трейлере двух клоунов. Габин заверил, что однажды они приглянутся кому-нибудь, кто разделит с ним завтрак, обед и ужин за шарманкой.       Я ушёл из цирка, но не в Пансион, как хотел.       Долгие годы я корил себя в трусости и безответственности, потому что перед уходом не предупредил Августа о надвигающейся болезни Отто. Осознал свою вину после известия о его кончине. В браке мы победили схожую болезнь Бриджет. Супруга мучилась. Отто мучился десятилетия. «Карнавал Бизарре» потерял звезду из-за стеснительного зазывалы, проработавшего гармонистом четыре года. Если бы я тогда решился поведать Августу, если бы после войны вспоминал Отто, на одну смерть в мире стало бы меньше.       Отто прозвал дуэт зазывал-музыкантов «Zwei Clowns».

1941

Франция, Виши

      У госпиталя останавливается грузовик. Двое безоружных солдат в тёмно-зелёной форме выгружают деревянный ящик.       — Отпиздим их? — интересуется и предлагает Габин, глядя в окно.       — Нет, но мне это не нравится. Идём со мной.       По тёмному коридору за нами семенит Алёша.       — Нет, не ходи, — жестами прогоняю. — Накорми бульоном мадам Лакотт. По расписанию обед у оперированных.       — Но…       — Никаких «но». Тебя это не касается. Последуешь на улицу — Габин скрутит и запрёт в кладовой.       — Пошуршим, Алёша, — Габин скалится в озорстве и щупает воздух. В кладовке щупал бы Алёшу.       — Усрался ты мне! — бесспорное проклятие.       Офицер сторожит ящик. Нацисты не редкость в оккупированном Виши. Хочешь жить — исполняй их прихоти.       — Doktor Tarbouries? — далее непереводимый немецкий.       — Да-да, он самый.       — Да, он у нас самый главный и некрасивый, — французский Габина офицер понимает, в отличие от моего.       — Hauptsturmführer von Stavenhagen.       — От Вольфа, — переводит Габин. — Спасибо, мы принимаем посылку. Валите, на хер, отсюда да побыстрее, — надеюсь, просьбу офицер не понял.       Деревянный ящик длиной полметра и шириной вдвое меньше. Чёрная печать «IRMGARAD».       — Ирм… чё? Гарад. Не знаю такого слова. У тебя тоже херовое предчувствие?       Обвожу большим пальцем забитые гвозди, веду ладонью по буквам.       — Тёмная энергетика. Принеси молоток.       — Ещё бы он нам прислал немецкие сладости и шерстяные носочки.       Гвоздодёром приподнимаю крышку. Из щели свербит углём, торфом и слабой содой. Внутри ящик обложен мхом, дубовыми и берёзовыми листьями.       — Ёбон-бобон! — рвотный позыв. Габин блюёт и отхаркивается в сторону. — Вот скажи мне, он ебанутый? А я отвечу: он ебануу-у-утый!       Труп четвертованной женщины. Светловолосая, разлагающаяся. Руки-ноги отдельно. Между листьями конверт.       — «Умерла 29-о ноября, — зачитываю письмо на французском. — Не трогать, не вытаскивать, ящик запереть. Поставить в труднодоступное место. Не терять, не оставлять при бегстве. На нужды Онфлёра».       — Вчера умерла, — Габин приходит в себя.       — Для перевозки Вольфганг замедлил разложение. Ящик герметичный, — проверяю стенки, — не пропускает воздух.       — Так ему надо, чтобы она разложилась, или не надо? Сраная некромантия, ни хера не понимаю.       — Она разложится. Не скоро, но да, — заколачиваю крышку.       — Куда её?       — Где хранят трупы и куда медсёстры реже ходят?       — Морг.       — А теперь взяли и молча потащили.       Из моего кабинета, вдобавок служащим комнатой Габина и Алёши, торчит нос картошкой.       — Ваши колдунские штучки, да?       — Детка, ты совсем не вовремя. Всех разрезанных напоила бульоном? Налей мне плошечку и капусты побольше насыпь, — с высунутым кончиком языка Габин терпит боль в спине.       Помещаем ящик на нижнюю полку. Габин по-колдунски запирает дверцу.       — Здесь тебя не тронут и не побеспокоят. Страшное позади, — завязываю на ручке платок.       В кабинете рабочий стол, три кушетки, стул, шкафы с лекарствами, печной камин, из-за размеров не подключающийся к телепортации. В грозу и мороз Габин сдвигает кушетки и греет Алёшу.       — Есть вещи, которые мы не можем рассказать, — он ковыряет ложкой варёную картошку с укропом и сливочным маслом. — Ты посчитаешь нас безумцами, извергами похуже нацистов, но мы не такие, наши методы и действия не подаются нравственности. Мы не скрываем от тебя колдунские штучки, мы оберегаем тебя.       Алёша ужинает на кушетке, стуча ложкой по блюдцу. Я пью несладкий чай за столом. Вечером накатывает усталость, язык откровенничает. Стабильно раз в несколько дней Габин льёт слёзы по умершим и тяжелораненым. Он не сбрасывает негатив, телепортируясь то в Дижон, то в цирк. Плачет в трейлере или в объятиях неординарной ведьмы. Алёша потеряла супруга при случайном или намеренном обстреле, работала до войны нянечкой. Спустя месяц в Виши мы решили не скрывать от неё колдунских способностей — потому что так проще и это сближает. В госпитале немного врачей и медсестёр, но самые близкие для меня — двое в кабинете. Без них я бы сошёл с ума.       — Бап, Лакотт вряд ли доживёт до понедельника, — Алёша ставит блюдце на плед. Аппетита сегодня нет ни у кого. — Предчувствие у меня плохое. Дань? — щекочет колено.       — Ау?       — Пойдёшь курить?       — Пойдём.       Габин надевает на неё свою куртку и на улице делится сигаретами. На войне в одиночку не выжить. За перепалками люди часто прячут тёплые чувства. Между Габином и Алёшей нет любви, крепкая дружба выражает огромную привязанность. Габин плачет на её плече, а она гладит по спине, ласково напевая по-русски, что тучи рассеются.

1943

      — Мы нашли его… в Норе… Он был… Весь… Услышали… Мужчина…       Я не слышу её. Застыл на месте с приоткрытым ртом. Грузовик, девушки, водитель. Она говорит мне, смотрит неотрывно в глаза, пытается достучаться, а я не слышу, потому что не верю в происходящее. Она не могла приехать. Не так я представлял наше знакомство. Алёша ахает и хватается за сердце, Габин берёт бразды правления в салемские руки и сжимает английские яйца в кулак.       Из грузовика на носилках из плащей и курток выносят мёртвого или ещё не умершего. Живые точно не выживают и не выглядят обглоданными.       — Бап. Ба-а-ап! — Габин вырывает из раздумий. — Он умирает!       Полуголый под волшебным куполом. Омерзение не прикрыто из-за невидимых стенок.       — В операционную! Живо!       Габин, водитель и трое мужчин кладут Люсьена на стол. Сгорел от шеи до колен. Живота нет, внутренностей нет, грудных костей нет, несколько рёбер с двух сторон не тронуто.       — Хорхолле? — тихо спрашивает Габин. Ожидает моего решения, чтобы рвануть с места.       — Хорхолле и, скорее всего, Лоран. Он вот-вот падёт, — имею в виду купол. — Когда он падёт, Люсьен умрёт.       — Люсенька! — Алёша в испуге и горести всхлипывает, закрывая руками рот.       — Понял-понял, — Габин пулей вылетает из операционной.       — Все на выход. Алёша, позови Эльзу. Бриджет, дождитесь меня в кабинете. Алёша, проводи.       — А. А, — она суетится. — Вы представились? Я не слышала.       Скальпелем вскрываю вены и снимаю ослабленный купол. У Люсьена припадок. Травмы несовместимые с жизнью. Прямая Регенерация временно поможет. До принятия мер верховной и без жизненно необходимых зелий состояние Люсьена характеризуется как «живой труп» — как Лео Вавилов из цирка.       Отдаю Люсьену собственные силы и жизнь. Перед глазами плывёт, дверь в операционную открывается. От падения спасает Эльза, поймав в последний момент.       — Спасибо, — судорога в порезанной руке. — Спасибо, — хватаюсь за халат.       Она приехала в ящике с печатью «ELSA» и инструкцией от Вольфганга, как пользоваться служанкой. Три месяца Эльза выполняет все требования. С внешним видом пришлось заморочиться, но оно того стоило.       — Привет, — Хорхолле в свободных штанах, рубашке и тапочках заходит в операционную. — Мы заняли морг. Лоран поставил пять котлов. Нацедил? — берёт со столика банку с регенерирующей кровью. — Должно хватить, — осматривает лежащего Люсьена. — Дадим ему дополнительные минуты, — возводит защитный купол. — Ты всё правильно сделал, Бап.       — Где Габин? — лежу на кушетке с перевязанной рукой.       — Отходит от дальней телепортации в гараже. Выпей две кружки чая с сахаром. Виши нельзя терять доктора. С Люсьеном посидят Эльза и Алёша.       Открыв дверь в кабинет, застываю при виде Бриджет. Забыл, что попросил подождать меня.       — Я сделала Вам чай.       — За… зачем?       — Подумала, захотите.       — Присаживайтесь, мадам, — приглашаю на кушетку Алёши. — Расскажите подробно, кто Вы, где и когда обнаружили обгоревшего, — занимаю место за столом. Левая рука отнимается.       — Я — волонтёр из Австралии. На границе Франции познакомилась с немецкими волонтёрами, не поддерживающими режим в Германии. Подъезжая к Норе, мы услышали крики, звал мужчина таким… грубым голосом. Он попросил помочь обгоревшему и отвезти в Виши, но Виши далеко. Мужчина высыпал на колёса грузовика мешочек с травами и песком. Мы доехали меньше чем за час.       Водоросли и измельчённые рыбные кости — главные компоненты ускоряющего зелья. Неизвестный колдун спас Люсьена.       — Почему же мужчина с вами не поехал? Почем сам не доставил обгоревшего? — делаю маленький глоток чая. Жутко сладкий, но для восстановления идеально.       — Сказал, что у него не получится. Много сахара насыпала?       — В самый раз, — кашляю в кулак. — Извините.       — Пострадавший выживет?       — Нет точного ответа. Пока он в коме. Ему немного стало получше.       — Вы бледный, — с беспокойством замечает Бриджет. — С Вами всё хорошо?       Рука чешется и жжёт. Воротничок рубашки давит. Я опять свалюсь замертво, а Эльза в операционной.       — Переутомление, не более, — вытираю пот со лба.       — Месье Баптиста, я бы хотела остаться в Виши. Волонтёры тоже изъявили желание остаться.       — Зачем Вам это, мадам Бриджет?       Мы не представились, но обращаемся по именам. Бриджет из обеспеченной семьи, её отец владеет бутиком одежды. Живущая в двухэтажном особняке девушка не перелетает океан и не занимается волонтёрством на войне.       — Я должна быть здесь, месье Баптиста.       К вечеру я измотан. Из регенерирующей крови приготовил запас мазей. Хорхолле, Лоран и Габин сменяют друг друга за котлами. Первая партия зелий будет готова через двое суток. Купол сохраняет жизнь Люсьену.       На крышу госпиталя прилетает белый голубь.       — Ты откуда такой взялся?       — Он был в Норе. Курлыкал над Люсьеном. Я правильно назвала обгоревшего?       — Угу. Вам следует отдохнуть, день был насыщенным. Что будет завтра — неизвестно. Вы поужинали? Алёша варит вкусный суп.       Бриджет накрывает плечи плотной тканью:       — Я привезла тебе куртку. Твоя порвалась и совсем не греет.       Стоя позади, она не убирает рук с плеч. Нам нечего сказать, за нас говорят поступки и известные факты. Она не ведьма, я — шевалье без Пансиона. Дыхание фаворитки на щеке — лучшая поддержка за день.       Состояние Люсьена медленно стабилизируется. Новые органы и ткани отрастают без болезненных ощущений при помощи купола. Бриджет заселилась в палату с волонтёрами и медсёстрами. Хорхолле и Лоран редко покидают морг, но под натиском несгибаемой Алёши дважды в день едят. Дармон наведывается к Люсьену, не записывает в летопись несчастный инцидент.       — Высокий, с длинными чёрными волосами и грубым голосом?       — Угу. Имеет при себе ингредиенты для ускорения, — пересказываю Дармон слова Бриджет.       — Ошивается в Германии. По описанию это Грегори. Вольф следит за ним. Помешанный на убийствах ритуалист.       — О-о, я бы с ним познакомилась.       Габин храпит. Дармон и Хорхолле устроились на кушетке Алёши. Я не пускаю Бриджет в морг, за Лораном присматривает Алёша. Мумия Люсьена — иначе не назвать — дышит новыми лёгкими.       — Не хочу загадывать, — Хорхолле накручивает на палец волнистую прядь, — но, скорее всего, Люсьен утратил Зоопатию.       — Не настолько серьёзная расплата, я считаю, — Дармон ставит кружку на стол. — Зато жив остался. В таком состоянии ему категорически запрещено возвращаться на фронт, а предложение Франка в силе.       — Я и не собирался отпускать его после того, как он очнётся. Органы пищеварения не прижились. Выросли и болтаются. У сердца нет левого желудочка.       — Внимательно следи за ним после пробуждения, — наставляет Хорхолле. — Если выращенный орган отказывает, сразу же вытаскивай его и зови меня.       — Как хорошо, что я не понимаю в варке зелий, — Дармон закатывает глаза.       — И как Вас взяли в Совет? — усмехнувшись, обвожу на руке бантик. Забинтовала Бриджет.       Габин хрипло смеётся сквозь сон и бубнит что-то о маленькой «летопиське». От смеха Хорхолле поправляет бюстгальтер под рубашкой.       Дармон сопровождает Хорхолле в телепортации. Краем уха я услышал, что верховная обосновалась в Турции. У Лорана выходной в Долине Лауры.       Выйдя из кабинета, чтобы подышать на улице прохладным воздухом, натыкаюсь на Бриджет.       — В позднее время опять слоняетесь по госпиталю. Мадам Бриджет, все перевязаны, перевёрнуты, загипсованы, вымыты. Слова богу рожениц нет.       Наши отношения я охарактеризую как главный доктор и трудолюбивая медсестра. Порой наедине Бриджет обращается ко мне на «ты», но я никогда, повода не найду. С удовольствием ношу подаренную куртку. Ласковым взглядом Бриджет вынуждает подать для перевязки руку с вскрытыми венами. Не задаёт вопросов, в отличие от Алёши, которая после прибытия Люсьена повторяла: «Ваша главная, да? Здоровая тётка заправляет колдунами и ведьмами? Такую грех не послушаться. Я слушаюсь. Приятная женщина. С мужиками надо строго».       Бриджет прикладывает ладонь к щеке:       — Вымотался? Совсем не даёшь себе отдохнуть.       Я небольшого роста, а она ещё ниже. Русоволосая, зеленоглазая, женственная. Я бы взглянул на неё в брендовой одежде, но и в форме медсестры она привлекательная. Мы знакомы две недели, но чувствуем друг друга на расстоянии, через стены, через время. Днём она напевала бессмысленную песню, когда перевязывала руку, а я стучал пальцами по коленке, словно по клапанам гармони.

я ниᴋоᴦдᴀ оᴛ ϶ᴛоᴦо нᴇ ʙыᴧᴇчуᴄь

и ϶ᴛо ᴄʙодиᴛ ʍᴇня ᴄ уʍᴀ

      — Люсьен очнётся, будет не так напряжённо. Мне не придётся пичкать его своей кровью.       — Это не означает, что ты лишишься повода приходить в процедурную.

ᴛы ʍожᴇɯь ᴨоᴄᴧᴀᴛь ᴨᴩоᴛиʙ ʍᴇня ᴄʙои ᴀᴩʍии

ᴄʙоих ᴄоᴧдᴀᴛ, ᴄʙоих оɸицᴇᴩоʙ

ничᴛо ʍᴇня нᴇ оᴄᴛᴀноʙиᴛ

о, ничᴛо нᴇ изʍᴇниᴛ ʍоᴇᴦо ᴩᴇɯᴇния

нᴇ ᴨыᴛᴀйᴄя оᴛ ʍᴇня убᴇжᴀᴛь

ᴨᴇᴩᴇᴩᴇзᴀᴛь ϶ᴛи узы, ᴋоᴛоᴩыᴇ нᴀᴄ ᴄʙязыʙᴀюᴛ

ᴛы ʍожᴇɯь ᴨᴩᴇʙᴩᴀᴛиᴛьᴄя ʙ ᴨᴛицу, ʙ дыʍ

я ᴛожᴇ ʙзᴧᴇчу

      Она притягивает за халат и решительно целует. Я деликатный — как говорила Лалита, первым девушек не целую. Не возьму Бриджет у дерева в лесу. Смелые поцелуи, нежные объятия в госпитале, куда завтра поступит тяжелораненый, а послезавтра скончается постоялец.       — Выйдешь за меня? — на размыкаю рук на пояснице.       — Да.       — Завтра?       — Да.       Предчувствие не подвело Хорхолле: Люсьен навсегда утратил Зоопатию. Белый голубь живёт в ящике в палате.       — Как дела у моего пациента?       Люсьен недвижим из-за бинтов. Эльза делает массаж ног и рук. На подоконнике Габин вылавливает кривыми пальцами огурцы из банки.       — Всё бы ничего, если бы он ни чавкал и ни жаловался на Алёшу.       Упомянешь нечистую, нечистая явится.       — Даня, ёб твою мать! Я недосчиталась банки солёных огурцов! Люсенька, — сияет, нечестивая ведьма, — ты как, золотой?       — Отрастают, — Люсьен проводит рукой по ёжику волос. — Почему тебя называют «Алёшей»? Сколько ни спрашивал Эльзу, не отвечает.       — Она русская, — Габин хрустит толстым огурцом. — Беженка, эмигранта. Свалила из Российской империи за страстным французом. Так в то время назывался Советский Союз?       — Дедушки Сталина на тебя нет, дубина английская, притворяющаяся французской дубиной! Меня, Люсенька, Алевтиной Прокофьевной звать, но одна ушастая дубина называет «Алёшей». Я уехала в Локронан с Жан-Полем в 18-м году. И я не старая, дубина! — бьёт Габина по плечу платком. — Сорок пять лет.       Проверяю на Люсьене бинты, ослабляя на суставах и в паховых складках. Перепалка Габина и Алёши затянется до вечера.       — «Алёша» — коротко от Алевтины?       — Аля. Жан-Поль звал «Алей». Но к «Алёше» я уже привыкла.       — Сбежала от Советских «Алёшей» к «Жан-Поля́м», — Габин пьёт рассол.       — Прекратили паясничать! — прекращаю драку. — Люсьену прописан постельный режим и спокойствие. Вы с роду не знаете, что такое постельный режим и спокойствие.       — Как скажешь, главный баянист, — Габин примирительно поднимает ладони. — Алёша, идём жрать солёные огурцы и заниматься изуверскими делами, — под локоть уводит её из палаты.       Люсьен отворачивает лицо к окну, стыдясь слёз и беспомощности.       — Я утратил её, верно? Насовсем?       — Зоопатия не восстановится, — отмечаюсь в бланке осмотра, — базовые магические силы вернутся по истечению полугода-года после травмы.       — Тут работает мадам, — всхлипнув, облизывает с губ капли. — Светлые волосы, маленький рост, улыбается часто. Не приходит ко мне, но…       — Выбирай выражения осторожно, это моя супруга.       — Она носит брюки от Маккарделл. Я бы очень хотел с ней пообщаться на модные темы. С твоего одобрения, разумеется.       — Одобряю. Если это ускорит выздоровление, не смею возражать. Я в моде не силён. Бриджет полезно общение на отдалённые от действительности темы.       — Спасибо, Баптиста. Поздравляю с женитьбой.       — Выздоравливайте, шевалье Матер.       Один из двоих клоунов женился. Осталось пристроить Габина.