Geschichte 14. Tanz zu zweit

1963

Франция, Онфлёр, Пансион Благородных Шевалье

      В комнате, куда, по словам Вольфганга, никогда не приводили женщин, обитает жёсткий мужчина, не терпящий возражений от учеников и не подчиняющийся директорским правилам. За одиннадцать лет преподавания я несколько раз стала свидетелем перепалок и споров на повышенных тонах Франка с Грегори — односторонних. Директор не допускает диктатуры как в повседневной жизни, так и в вопросах, касающихся детей и их образования. Однажды в конце собрания Грегори бросил нелестную фразу о мадам Фаглэйн, обвинив в неисполнении супружеского долга, ставшего причиной «бредовых идей глубокоуважаемого директора-шевалье». На обед и ужин Франк не спустился. На следующий день я увидела перевязанную руку. «От злости на Грегори сжал гранёный стакан, второй разбил о стену», — сплетничал Баптиста с моим папой, разбавляя спирт чаем или чай спиртом.       Грегори не пугал меня одиннадцать лет, несмотря на оценивающие и цепкие взгляды, изолированность, грубость с детьми. Я смирилась с гадким характером, отстранённостью, унизительной ухмылкой, адресованной мне. Ровно до бачаты перед Рождеством. После неё я не могла смотреть ему в глаза. Взрослая девочка умеет скрывать истинные эмоции и посыпать яркими блёстками натянутую улыбку в почтительном реверансе. В случае с Грегори я запиралась в комнате или бежала из Онфлёра в Париж, как лань от волка.       Он открыл дверь и впустил внутрь. Для него бачата значила то же самое, что и для меня победа в латиноамериканской программе. Долгожданная, очевидная, осуществимая.       — У тебя есть шанс уйти. Дальнейшие мои действия непоправимы.       В темноте очертания сомневающегося мужчины. Пульс зашкаливает, дыхание рваное после поцелуя, сердце в груди отбивает чечётку. Глаза привыкают к мраку. На стенах притаились лианы. Его защита от внешнего мира, его ловушка для авантюристов.       — Почему ты поцеловал меня?       — Потому что с тобой я не слышу выстрелов.       Я узнала правду, он осмелился поделиться избавлением.       Грегори подбрасывает на талию и ловит губами принятие неизбежного и согласие на непоправимое. На шершавом столе целует ненасытно, устроившись между ног. Сколько впереди поцелуев и бессонных ночей? Каков он в отношениях и что говорит после секса? Вопросы наивны, Грегори отвечает загадками. Мы разные по возрасту и схожи темпераментами. С ним не станцуешь вальс, при поражении вскроет лакированный паркет.       Он спускает брюки до колен и медлит, якобы не в силах оторваться от груди и твёрдых сосков. Притягиваю за бок, подталкивая к решительности. Первое впечатление от наполненности странное. К размеру нет претензий, толчки сдержанные, поцелуи на шее бережные. Меня выдают скованность и цепкие пальцы на расстёгнутой рубашке, Грегори урывками дышит через нос.       — Почему так…       — Тебе больно? — поспешно вытаскивает.       Вольфганг не давал приватных уроков по женской анатомии, в Страсбургском Пансионе не распространяются на тему половых связей, опытные ведьмы сетуют на предохранение в несерьёзных стычках не с фаворитами. Термин «секс» используют воспитатель в наставнической беседе и лекарская ведьма на осмотре. Влагалище не основной орган женщины, как член у мужчины, но именно влагалищем, а не мозгом, я понимаю, что с членом Грегори что-то не так. Дополнительные трения и объём в тех местах, где не должно быть. Неправильные шероховатости. У моих партнёров не было гладких стволов, где-нибудь да вздувалась вена, мне не делали комплименты ровным стенкам влагалища. Я не подхожу Грегори или у его преимущества широкий диапазон?       — Нет. Наверное, у меня давно не было секса, — не потому что я не слежу, с кем и когда ложусь в постель, из-за чего сомневаюсь в сказанном, «наверное» объясняет особенное строение члена.       — У меня тоже давно не было, — Грегори упирается лбом в лоб, — очень давно. Но с тобой я хочу, и если ты разделишь со мной желание, буду признателен. Что-то смущает? — гладит пальцами по линии челюсти. — Скажи, мне важно знать, чтобы не причинять дискомфорт или прекратить, пока мы не зашли слишком далеко.       — У тебя необычный ствол. Я что-то чувствую, но не пойму что. Мне не неприятно. Я хочу разобраться, чтобы не отвлекаться в дальнейшем.       — Я… хм, — опускает голову. — Это не тема для первого секса. Я надеялся, что ты не заметишь.       Меньше общих слов, больше действий. Нащупываю член под рукой Грегори. Внушительный, твёрдый, с грубыми бугристыми следами.       — Я сделал это ножом, — голос басит, признание исходит из живота, — из-за злости.       — На кого?       — На всех. На себя.       — Послушай, — целую в уголок рта. — Меня это не отпугивает, ты не отпугиваешь. Попробуем ещё?       — Говори со мной, ладно? — на глазах блестят слёзы. — Не хочу, чтобы ты в страхе убежала из комнаты, потому что я издеваюсь над тобой.       Рубашка и платье отброшены в сторону. Грегори упирается руками в стол по бокам от меня. Сохраняет ровный темп, входя под наклоном. На ласку закрывает глаза.       — Сожми… — шумно стонет. — Нет! Не то! — протестует, смеясь. Переплетает пальцы. — Вот так. Держи меня, иначе всё быстро закончится. Из-за шрамов я сверхчувствительный. Ты невообразимая, — мягко прикасается к губам.       В постели вольный и уверенный. Солидный сверху, когда прижимает руки к матрасу. Мокрый и влиятельный, в свете луны чёрные глаза пронзают глубже члена и голоса бас-кантанте. Плотные заросли лиан на стенах поглощают частое дыхание и отчаянные стоны. Папа и Вольфганг в соседних комнатах не услышат бесчинство в паломничестве ритуалиста.       Перед сном он надевает трусы и ласковым поцелуем в щёку желает счастливых снов. Среди ночи на цыпочках покидаю комнату и спускаюсь к себе. Не разбираю кровать и не смыкаю глаз. В сексе обращаешь мысли на процесс и получаемые эмоции. С Грегори было замечательно. Когда один от бессилия засыпает, накрывшись одеялом, второй строит будущее. Мы не сойдёмся, как бы я того ни желала. В тридцать лет глупо мечтать о крепкой семье с чутким мужчиной. Грегори замкнутый, разбитый, вспыльчивый. В постели горячий, сосредоточенный, обходительный.       Я для него невообразимая. На моих чувствах зацветают тюльпаны.       За завтраком садимся на привычные места и не пересекаемся взглядами. Я принимаю пиалку с ягодами от Люсьена, Грегори не поддерживает дискуссию Франка и Сета о пробном экзамене по точным наукам у старшей группы. Ксавье загадочно смотрит на меня и Грегори, медленно прожёвывая дольку яблока. За обсуждением терморегенерации — даже слова такого не знаю — Вольфганг отворачивается от Баптиста на Ксавье. Приподнятый уголок усатого рта, пожатие детских плеч. Что устроили, мальчики?       У Грегори полное расписание, у меня урок у средней группы. Мы не поздоровались за полдня, в коридорах обмениваемся краткими взглядами. Напряжённые губы и хмурые брови — признак огорчения. Почему-то бытует мнение, что мужчинам после секса позволительно уходить без объяснения, женщина с таким поведением считается бездушной и бессердечной. Я не бросила Грегори. Нельзя бросить того, с кем тебя связывает спонтанный секс. И признание в самоистязании.       — Ты попросил зайти после… О господи! Что за прелесть?! — визжу от умиления.       — Его зовут Шницель. Пёсик Ксавье Нантара, — папа за столом с лохматой и ушастой собачкой. — Ксавье забрал из приюта. Я видел, как он смотрел на вольер с этим красавчиком. После смерти Карлоса шепнул Франку, что Ксавье заберёт пёсика, хотят того учителя с директором или нет.       — Дашь подержать?       — Осторожно только.       — О-о… — нет передней лапки.       — Да-а, и тем не менее очаровательный. Ночью спал в комнате шевалье. Во время уроков сидел с Джанлука. Сет отдал старую куртку, чтобы у него было место. На перемене цапнул Вольфа за палец, хулиганистый. А Грегори облизал руку. И это только за одну перемену.       — А что делал Грегори у тебя? — Шницель интенсивно облизывает щёку.       — Не нашёл перед кабинетом учеников, а они были у меня. Поорал, конечно, но Шницель сгладил углы. Скажи мне, как прошло поздравление старших шевалье? Слышал от Люсьена, мальчишки старались в поте лица на уроках по овладению мужественной женственностью.       — Потрясающе прошло! Моё отношение к ним не поменялось, несмотря на то, что у всех есть на что поглядеть.       — О верховная! Они всё-таки были голыми! Голые ученики перед учительницей! Голые ребята перед девушкой!       — Пап, не переживай. Не относись к этому серьёзно. Ребята поздравили и подняли настроение без… того самого поднятия. Всё в рамках приличия и красивые тела. Да? — удобнее беру Шницеля. — Тебе бы тоже понравилось. Почему Ксавье назвал его, — куском мяса, — так?       — Я кое-как вынудил признание, что вечером Ксавье был на территории приюта не один, а в сопровождении учителя. Имя маленький шевалье предпочёл оставить втайне. Шницель ясно дал понять, что немецкие ругательства, произнесённые Вольфом, ему знакомы. Я ответил на твой вопрос, Нини?       — Как и я на твой. Одолжу Шницеля? Пойдёшь со мной смотреть Пансион, пухлячок?       Он курит у садовой пристройки и наблюдает за игрой с собакой. Не осмеливается подойти. Усмехается, когда Шницель садится делать свои дела. Вытаскивает из пристройки лопату для меня и тушит окурок. За ужином не занимает место Люсьена рядом со мной. Вольфганг удивлённо вскидывает брови, Ксавье огорчённо дуется. Эти двое сговорились? Закрывая на ночь танцевальный зал, в окно замечаю курящего Грегори, пускающего дымные кольца в небо. На мгновение встречаемся взглядами. Без магии ощущаю его колебание.       Джанлука подгоняет ко сну шевалье. Сет без пиджака и с расслабленным галстуком дёргает ручку чужой комнаты.       — Ого, — ловлю с поличным, кокетливо улыбаясь.       — А, ой! Перепутал. Спокойной ночи.       Если Грегори не идёт ко мне, значит я пойду к нему. Я ушла, я приду. Зачем уходила? Чтобы вернуться? И с чем прийти? «Я ушла, потому что второй секс не последует. Произошедшее не было ошибкой. Мы оба хотели этого. Я не стесняюсь тебя», — хорошее объяснение для тупого мужика. «Я ушла пораньше, чтобы твои соседи не видели и не слышали, как я выхожу от тебя», — правильное объяснение для влюблённой девушки.       Пасть смыкает зубы и втягивает воздух мокрым носом, принюхиваясь. Фыркнув, одобрительно оскаливается в собачьей улыбке.       — Что ты делаешь? — спрашиваю тихо.       Прикасаюсь кончиком пальца к двери. Из пасти вылезает длинный язык.       — Ох, ой, — одёргиваю облизанную руку.       Я скормила кусочек сыра, и теперь она пропускает меня. Нет, не могу прийти без повода.       Грегори открывает после нескольких секунд томительного ожидания:       — Мадам?       — Каблук, — держу туфлю. Сломала одним махом о шифоньер. От неожиданности Софьян поинтересовался всё ли у меня в порядке.       — Точно. Запамятовал. Проходите.       Готический стиль, цветовая гамма: чёрный, позолоченный, бордовый. Шкура на полу, которую я вчера не ощутила под ногами. Массивная кровать с ящиками в изголовье, зеркало на комоде, кожаные кресла перед зажжённым камином, жаккардовые шторы, на стенах чёрное дерево и обои с серым орнаментом. Дикие лианы заполонили потолок и обвились вокруг паникадила. Хочу жить здесь.       — Присаживайтесь. Не стойте. Ремонт не займёт две минуты. Клей из смолы и масла схватит через десять минут.       — Благодарю. Я постою, — обхожу белую шкуру. — У Вас так…       — Помпезно? — Грегори достаёт из шкафчика бутылёк с мутным содержимым и кисточку для рисования.       — Строго. Под стать Вам.       — Яркие и нежные оттенки неуместны.       — Да, пододеяльник с котиками не впишется в стиль.       — У Вас пододеяльник с котиками? — смазывает кисточкой отломанный каблук и стойку.       — Это была спонтанная покупка, — поправляю ровную чёлку. — Я порадовала себя милой вещичкой после того, как не прошла отбор на соревнования. Ни о чём не жалею.       — Мало кому удаётся не жалеть о спонтанных поступках. Ускорю ожидание, раз отвергаете предложение присесть.       Грегори бросает в пламя щедрую щепотку песка из миски на полке и подносит склеенную туфлю к огню. Рукава рубашки собраны до локтей, пуговицы расстёгнуты до груди, волосы влажные. За что бы он ни брался, будь то ритуалистика, ремонт обуви или секс, сосредоточенность — его стихия.       — Почему мы общаемся на «Вы»?       — Я по привычке, ты — не знаю. Вряд ли за компанию.       — Как будто мы часто общались за одиннадцать лет моей работы здесь.       — При знакомстве в лесу одиннадцать лет назад я понял, что ты болтливая и докучливая. С такими людьми мне не по пути. Я предпочитаю тёмные тона в интерьере и покой.       — После первого оргазма не сказала бы, что ты дал мне покой.       Грегори хмыкает и прикрывает глаза. Тень удовлетворения и ностальгии пролегает на лице. Понравилось ли ему? Не оттолкнула ли я торопливостью или безотказностью? Не запятнала ли непотребной связью, потому что родилась без магических способностей?       Грегори ставит на каминную полку туфлю, водит пальцем по высокому каблуку.       — Мне не нравится, когда девушка бесследно исчезает после блестящего секса. Я чувствую себя использованным и обманутым. Меня никогда так не бросали. Обычно я уходил до начала, если понимал, что это не моё и сближаться без толку, но даже когда я начинал и внезапно отстранялся, всегда просил прощения за беспокойство и несбывшиеся ожидания. Я хотел проснуться с тобой, но наутро тебя уже не было. Остался твой запах на соседней стороне кровати. Я, как дебил, обнимал подушку, представляя, что обнимаю счастливую мадамочку-букашку. Но я не обвиняю тебя ни в чём, меня тоже смущает произошедшее. Смущало до вечера, потому что ты пришла. Теперь я уверен в себе, но от этого не легче.       Он поворачивается с равнодушным выражением. Грегори умеет не только орать, унижать, обидно оскорблять, но и изливать душу, оставаясь невозмутимым. Глубокая безнадёжность в глазах — он чувствует себя ненужным и непринятым.       — Я знаю, что на тебя сильно повлияла война, из-за чего ты…       — Пожалуйста, — на лице мучение, — не говори о ней, не напоминай. Я пытаюсь её забыть, но она вечно всплывает из ниоткуда.       — Я ушла, потому что не хочу давать повод слухам. Как объяснить, что я делала в твоей комнате? Почему утром выхожу из твоей комнаты? Я ушла, но я не ушла от тебя, — выдаю на одном дыхании. Взмахиваю ладонями, прогоняя накатившие слёзы.       — Ночью?       — Да-а! — неожиданно для обоих громко и грозно. — Я не знала, понравилось тебе и последует ли продолжение, подхожу ли я под твои критерии для этого самого продолжения, и нужно ли тебе всё это! Мне понравилось. Ты — чудесный, но очень сложный человек, мужчина. Я не понимаю, как себя вести с тобой, чтобы ты не оттолкнул меня. Ты мне нравишься, — закрываю нос, слёзы предательски текут. — Ну вот, я призналась! Я без ума от тебя долгие годы, но боялась признаться. Да какой признаться! Близко подойти! Ты вечно где-то засиживаешься, в классе или комнате, быстро куришь, носишься по лестнице, громишь интерьер. Я боялась услышать отказ и насмешливый смех, боялась стать неудачницей и главной героиней сплетен.       Губы дрожат на выдохе. Вытираю тыльной стороной ладони проклятые слёзы. Не скажу сейчас, не скажу никогда. Расстанемся, не начав встречаться, на моей истеричной ноте или на рассудительной причине Грегори.       — Когда я тебя целую, я не слышу выстрелов, — голос не снижает градус напряжения. Кажется, Грегори всё для себя решил.       — Я не понимаю, что это означает.       — Очень многое. Когда тебя нет в Пансионе, по вечерам в запертом магией зале, я танцую. Это моё хобби, оно держит меня в тонусе. Я живу танцами, — проходит между креслами. — Почему ты считала, что я отвергну тебя и высмею, услышав твоё признание не сейчас, а, допустим, два года назад?       — Потому что я ничего из себя не представляю. Мне нечем заинтересовать тебя.       Грегори непонимающе сводит брови к переносице.       — У меня нет магических способностей. Я научилась в Страсбурге теории, в выпускном свитке напротив практических уроков стоят прочерки.       — И что это определяет?       — Что я никакая не мадам-ведьма и не благородная девица.       — Ты — одна-единственная мадам в мужском Пансионе. Шевалье обращаются к тебе «мадам Мезино».       — Моя фамилия Месбурже, мой отец живёт через две стены отсюда и надо мной, — ловлю кончиком языка скатившуюся слезу.       — Я догадывался, — напрягает губы в ехидстве. — Твой отец прибьёт меня протезами, когда узнает, что между нами, но ничего, я потерплю удары и моральное унижение, — раскрывает руки: — Мадамочка-букашка. Хватит реветь.       В его объятиях любовно, тепло, ласково. Взрослый, эмоционально нестабильный мужчина вытирает слёзы и целует в висок.       — Почему «букашка»?       — Как я тебя ни называл мысленно. Потому что маленького роста, неуловимая, непоседливая. Ничего оскорбительного, чистая правда.       — Завтра вечером я уезжаю в Париж, — поднимаю глаза на него, — послезавтра разбор полётов соревнований, где я победила.       — Когда вернёшься? — смыкает руки в замок на пояснице.       — В четверг.       — Долго. Однако я не выдам знание о том, чем ты будешь занята в Париже.       — И я должна сказать ещё кое-что очень важное, — обвиваю шею.       Грегори изумлённо изгибает бровь:       — Я не готов услышать о твоей беременности. Поведай о ней по возвращению, а лучше через месяц-другой. За пять дней не распрощаюсь с холостяцкой жизнью и не сдружусь с твоим отцом.       — Я — баронесса Эдгива Мезино Месбурже.       Если Грегори и знает ритуал на любовный приворот, я только что оморочила его словами.       — Я влюблён в баронессу.       Ночью он доказывает это не один раз, а наутро стискивает в крепкие объятия.       — Ты далеко?       — На другой бок. Телепортируешь попозже в мою комнату?       — Я не умею телепортироваться, а ритуалить лень. Нормально проскользнёшь, Лоран и Вольф рано не просыпаются. Вечером у нас не будет возможности, — проводит рукой под одеялом по боку, — как насчёт…       Откидываю на спину и спускаюсь поцелуями по голому торсу. Преимущество утреннего секса — светло.       — Мезино, не надо.       Кольцевые и продольные шрамы на стволе. Грегори ёрзает под изучающим взглядом.       — Не надо, пожалуйста, не делай этого. Тебе не понравится.       — Я помню, что ты чувствительный. Потерпи.       Во рту изгибы ощущаются отчётливей. Кожа плотная, твёрдая — сделаю скидку на эрекцию. От напряжения выступают ямочки на ягодицах. Не толкается бёдрами, не вжимает голову в пах. Кулаки на груди. Грозный ритуалист терпит.       — Было страшно, правда? — размазываю слюну по шрамам.       — Я думал, мы займёмся обыкновенным сексом без ртов.       — То есть твой рот я не получу?       — Тебя не отпугивает мой член в таком виде? — а на предыдущий вопрос я получу ответ?       — Привыкну. Пару раз и будет как родненький.       Стоя на коленях, держит за бока. Входит увлечённо, напористо, азартный взгляд направлен на грудь.       — Я не внутрь. Хм, — ухмылка предателя шабаша, — не против, если я воспользуюсь твоей грудью? И мне хорошо, и тебе приятно.       Поступательные скользкие движения. Грегори вращает большими пальцами вокруг ноющих сосков, плотно соединив полушария. Себя прекрасно чувствует, судя по довольной улыбке, надо мной издевается. Постучав головкой и хмыкнув, возвращает член в ложбинку. Долгий и медленный секс с Грегори — замечательно и не утомляет, быстрые прелюдии, когда время в обрез, лучше бодрящего кофе.       Он провожает до лестницы, прислушиваясь к дверям соседних комнат, и целует на верхней ступеньке.       Я думала о нём в Париже.       Папа встречает, как полагается, чмокнув в щёку, и с лимонадом на аперитив отправляется в беседку. Уже в арендованной квартире я вспомнила, что забыла туфлю у Грегори. Класс заклинаний и ритуалов закрыт, пасть на двери покачивается и щёлкает зубами, оповещая об отсутствии хозяина.       — Каждую косточку оберните. Да, и чтобы они не прилегали друг к другу, — командует Вольфганг в открытую лаборантскую.       — Есть ещё тряпочки? — по голосу Юго.       — Возьмите из коробки.       — Кхм, фон Штафенхаген? На секундочку, — зову в коридор.       — Слушаю.       — Вольф, где Грегори?       Если бы не затемнённые очки, я бы утверждала, что он оценивающе оглядывает меня, словно решаясь ответить правдиво или солгать.       — На кладбище.       На свежей могиле курит поникший. Бутылка пива, свёрток печенья, обрывки фраз: «Не заслуживаю я её», «Зачем ей тупоголовый уёбок?», «Люблю её, не могу без неё», «Вот она приедет, сгребу в охапку, и пусть все знают, что она моя». На последней фразе неясность рассеивается: «Нечестно это, когда детишки умирают».       Позже он признается, что бесился от несправедливости по отношению к Карлосу. Обзывательствами и грубостью перекрывал жалость к умирающему мальчику. «Мне казалось, если буду гнобить его, забуду, что он мало проживёт. Не забыл. Карлос не понимал моего поведения. Теперь меня гложет вина, что я приблизил его смерть», — растрогается Грегори, когда Пансион узнает о нашем романе.       На завтрак спускаемся в последних рядах. Грегори отодвигает для меня стул и садится рядом, тем самым обозначая территорию и заявляя о нас. Угнетающая тишина в столовой затягивается. Ксавье радостно улыбается, Вольфганг незаметно для остальных кивает ему, закручивая ус. Никки и Люсьен одинаково выпучивают глаза. Клянусь, в этот момент папа не дышит.       — Это было пи… как смело! — восклицает Этьен, призывая к трапезе.       — Приятного аппетита, — Грегори подаёт мне пиалку с джемом.       После завтрака нагоняю на лестнице Вольфганга.       — Месье, не убегайте от мадам, — разворачиваю лицом: — Ты причастен?       — Entschuldigung?       — Зубы немецким не заговаривай. Ты как-то причастен к тому, что мы сошлись?       — Nein, — притворная улыбка. Обманывает!       В течение дня мы держим дистанцию, чтобы Пансион осознал и свыкся. Насколько не изменяет память, ранее подобные романы не возникали здесь, а танцы до войны преподавала пожилая мадам, пользующаяся благосклонностью и уважением мужского коллектива.       После отбоя наверху слышу топот, удар тяжёлым предметом и папин надрывной голос.       — Только попробуй обидеть её! Мало не покажется!       Одновременно я, Джанлука, Жан-Луи и Этьен выбегаем из комнат. На третьем этаже, держась за лицо, валяется растрёпанный Грегори. Папа в помятом фартуке прикручивает протез.       — Дед, ты чё? — Этьен подставляет руку, чтобы он облокотился. — Зелье просроченное выпил? — шипит: — Это было пиздец как смело!       — Что здесь происходит? — Джанлука встаёт между подравшимися.       — Поговорили по-мужски. Разъяснили детали, — Грегори принимает помощь от Жан-Луи.       — Драться плохо, — подмечает тот. — Шевалье не дерутся, даже если речь идёт о мадам.       Пять пар глаз устремлено на меня. У Грегори проявляется синяк на скуле.       — Была бы нормальной девушкой, сошлась бы с Люсьеном. Был бы Люсьен нормальным мужчиной, давно бы женился на тебе, — апатично бросает папа.       Люсьен в халате и с полотенцем на голове потягивает шампанское из бокала. Из душа, вкусно пахнет ягодным шампунем и цветочным бальзамом.       — Извините, — с претензией. — Здра-а-сьте, — приехали. — Реснички, — поясняет прищуренному Джанлука. Завил.       Грегори и папа расходятся по комнатам. Негласно договорившись, Этьен, Жан-Луи и Люсьен спускаются на второй этаж. Я на распутье. Куда идти: к любимому папе или любимому мужчине? Что они устроили? Папа — миролюбивый человек, не кидается на людей, прости верховная, с протезами! Джанлука считывает растерянность.       — Оставь их в покое. Не иди ни к одному, ни к другому. Тебе не надо выбирать, — кладёт руки на плечи. — Они оба будут в твоей жизни. Выпьешь со мной чай? Приведём в порядок бушующие эмоции.       На кухне Джанлука наводит две кружки чая. Гертруда спит на подставке.       — Зря мы заявили о романе. Рано и неправильно. Пансион не готов принять отношения шевалье и мадам, учителя и учительницы.       — В силу возраста я понимаю реакцию Лорана. Отец всегда будет хотеть для дочери лучшего, а Грегори не назовёшь лучшим кандидатом на роль партнёра и спутника. Просто Лоран знает Грегори дольше. Однако, он знает его как проблемного коллегу и некомпетентного учителя. На вопрос «Какой Грегори во внеурочное время?» ответишь только ты. Поменяется ли мнение Лорана о нём? Не исключено. Не сразу.       — Да разве между нами любовь? — дую на чай. — Страсть. Возможно, папа прав. Для семьи Грегори не подходит.       — Скажу по секрету, — Джанлука сидит с ровной спиной, — я в курсе ваших взаимоотношений. Дело в том, что я осязаю секс в Пансионе, — поспешно добавляет: — На чувственном уровне. В Пансионе не брезгует личной жизнью Вольфганг, а то и понятно, в его комнату открыт доступ.       И я там бывала неоднократно, а значит Джанлука известно, что нас связывало.       — Когда вы с Грегори занимаетесь сексом, ваши энергетики гармонично переплетаются. Такое случается, когда людьми движет любовь. Я вижу образы расплывчатыми силуэтами. Ваши силуэты красно-оранжевого цвета. Страсть основана на любви. Как Эмпат предвещаю вам долговечную любовь, подпитанную страстью.       Без стука захожу в комнату папы. Обиженный распивает за столом початую бутылку вина.       — Я не намерен сейчас ни с кем разговаривать.       — Что ты устроил? Что за детские разборки взрослых мужиков?       — Взрослый мужик заявляет, что любит тебя и хочет быть с тобой до конца своих дней, — а вот это интересно. — Как мне реагировать? Радоваться? Поздравлять?       — Точно не обижаться, пап. Мы должны были оповестить тебя первым?       — Было бы неплохо. Сколько же вы вместе?       — Месяц.       — И ты ходишь к нему месяц? — отпивает из горла. — Ходишь под носом родного отца.       — Тебя не бесит, что я занимаюсь сексом с мужчинами, потому что проделываю это за стенами Пансиона и без твоего ведома. Тебя бесит, что я занимаюсь сексом с ним.       — Да, чёрт побери! — бьёт кулаком по подлокотнику. — Он непредсказуемый, моментами опасный. Я волнуюсь за тебя. На хорошего мужчину я бы не полетел с протезом!       — Ты посоветовал ему танцы, и он танцует, тем самым справляясь с буйным характером.       — Я не советовал ему танцы.       — Ты сказал попробовать, и он пробует семнадцать лет, ему нравится. Ты же до сих пор вяжешь шапочки и шарфики.       Папа выдерживает паузу, вглядываясь в котлы на комоде.       — Нини, я тоже неидеальный, и я знаю, сколько бед принёс женщинам, коллегам, друзьям. Мне сложно принять Грегори, потому что мы похожи. Мучительно любить женщину, когда мир настроен против вас. Если он разобьёт тебе сердце, — переводит решительный взгляд, — я проломлю ему протезом грудную клетку, и пускай за это меня посадят в Бастион.       Пасть на двери облизывает руку длинным языком. Грегори в кресле напротив зажжённого камина потягивает виски.       — У тебя проблемы с алкоголем?       — У меня проблемы с семейкой Месбурже.       — Чем же она не угодила?       — Голубой кровью. Бароны из Долины Лауры, — вскидывает руками.       — Ты серьёзно? — за подборок поднимаю голову. На скуле порезы от шарниров и засохшая кровь. Плохо такое говорить, но я горжусь папой. — Лоран Месбурже доказал отцу, что брак на девушке не из знатного рода допустим.       — И поэтому он изменил жене с твоей матерью.       Об этом история умалчивает, папа не отрицает неверность.       — Почему ты говоришь ему то, чего не говоришь мне? Благородного шевалье из себя строишь перед бароном? Отрастил яйца и заявился чуть ли не просить мою руку и сердце.       — Я просто хотел, чтобы он узнал от меня, что наш роман не беспочвенный, а осознанный. Хоть одно грубое слово я сказал тебе? Вымещаю на тебя нервозность после уроков? Я не обижу тебя, Мезино. Подтверждение — пасть, — кивает на дверь.       — Я задобрила её кусочком сыра.       — А откуда узнала про сыр? — хмурит правую бровь, изгибает левую.       — От старших шевалье.       — Тогда не удивительно. Смелые, раз подглядывают за мной. Пасть любит сыр — факт, но доступ к комнате открыл я.       — Мне тебя отблагодарить за это?       — Лосьон и мазь в выдвижном ящике.       Устроившись с подушкой на коленях, млеет от пальцев, растирающих заживляющую мазь, и жмурится от болезненных покалываний.       — У тебя нежные пальцы, когда заботишься обо мне.       — Завтра с синяком пойдёшь на уроки.       — Мой синяк перебьёт насмешками обсуждение нашего романа.       — Угу, меня обвинят в рукоприкладстве.       Вытираю руку о грязную рубашку. Всё равно Грегори меняет их каждый день.       — Мне не привыкать к буйным женщинам. Ты не переплюнешь Алёшу.       — Кто такая? — перебираю влажные волосы.       — Сиделка, что-то вроде этого. Я поздно вернулся с войны. Прошёл собеседование у Франка от нечего делать, не планировал заступать на работу. Однажды в Пикардию заявились Габин, Баптиста и женщина средних лет по имени Алёша. Совет приставил мне сиделку, чтобы я не чокнулся один, а я чокнулся с Алёшей. Когда я прятался от неё или не выполнял предписание, она истеричным голосом кричала, — оттягивает рубашку на груди: — «Гри-и-и-ша! — запыхавшаяся женщина. — Гри-и-и-шка негодник!» Забавная тётка. Я сбежал от неё в Онфлёр.       — Хочу в Пикардию на каникулах.       — Тебе не понравится, — заведя руку за голову, щупает колено. — В Пикардии нет ничего парижского.       — Проведём лето в Пикардии и Париже.       Каждому приятно услышать благодарность. После урока задерживаю Ксавье.       — У меня не получается пасодобль?       — У вас с Гертрудой прекрасно получается. Примите мою скромную благодарность, шевалье Нантар.       — За что? — округляет глаза.       — За кусочек сыра, — дотрагиваюсь до плеча: — Всё, давай, пока.       Одноэтажный дом на берегу маленький и уютный. Внутри бежевый, молочный, пломбирный. Пахнет ясенем и тюльпанами. Колоссальное различие с комнатой в Пансионе. Сюда на каникулы приезжает взрослый парень, справившийся с невзгодами старения. В Онфлёре живёт грозный ритуалист.       — Хочу жить здесь, — глаза мечутся по интерьеру кухни и колышущейся от ветра тюли.       — Что? Не расслышал, — Грегори сшибает пороги чемоданами.       — Пахнет картошкой. Ты готовил?       — Запёк картошку. Решил, что ты устанешь после долгой поездки. Две комнаты. Я постелил у Фанни, но если хочешь…       — Да, с тобой. Здесь прекрасно, Грегори, — от умиления становится жарко, — и очень светло.       — Цвет выбирала Алёша. После войны в доме была разруха.       Фанни расстреляли на кухне. Магией я бы определила дырки от выстрелов, Грегори наотрез заявил, что не покажет, какая новая дощечка заменила старую окровавленную.       — Я позабочусь о нём. Не переживай, — обращаюсь к духу покинувшей Фанни, заливая яично-молочную смесь в сковороду.       — Готовишь мне завтрак? — проснувшийся Грегори прислоняется к косяку.       — Удивлён?       — Приятно. Тебе очень идёт сарафан и ленточка в волосах.       — В Пикардии так ходят?       — Ты самая красивая в Пикардии.       С севера дует ветер Сомма. Парень в шортах и майке согревает меня объятиями. В родном городе он дышит полной грудью и не закрывает магические татуировки от соседей и незнакомцев.       — Нравится?       Ветер треплет волосы и сарафан. Капли воды брызжут в лицо. Счастье обитает в Пикардии.       — С Парижем не сравнить.       В Париже мы побывали. Погуляли два дня и вернулись в родную Пикардию до сентября.       Предложение о совместном проживании проступило перед началом учебного года. На сбор вещей вызвался Люсьен, Софьян отвечал за этажную телепортацию.       — На твоём месте я бы оставил часть одежды про запас, — Люсьен в бархатном халате полулежит царицей с бокалом шампанского на диване. — Свой уголок и Малышке Пиаф важен.       Грегори не стал мягче с учениками и не открыл мне доступ в класс. Чёткое разделение: учитель и мужчина. Учитель начинает урок с проверки усвоения знаний и домашнего задания, мужчина красит мне ногти на ногах и ублажает ртом во время утреннего макияжа. Оба спят на постельном белье с котиками и оба страдают от алкогольной и травяной зависимости.       — Спрошу один раз и больше к этой теме не вернусь. Почему ты порвала с Вольфом? — от него разит крепким виски, подрагивающими пальцами держит мокрый стакан.       Расправляю одеяло. Грегори не поддерживает моё желание провести вечер безмятежно.       — Потому что я была влюблена в тебя. Помимо секса, мне важны чувства. Вольф дал хороший секс, не более. От секса несложно отказаться, забыть многолетнюю влюблённость невозможно.       — То есть со мной ты трахаешься с чувствами, а с ним тупо трахалась? — допивает остатки в стакане.       — Скажу один раз и больше к этой теме не вернусь. Я не буду встречаться и жить с алкоголиком, снимающим накопившийся стресс запрещёнными травами и настойками.       Можно обратиться к Эмпату и сбросить негатив, можно уткнуться в подушку и проплакать до рассвета, сетуя на грёбаную любовь к человеку, утопающему в пороках. Я не знаю, что ещё дать Грегори, чтобы он понизил градус, поэтому единственный вариант — это уйти. Полночи я проплакала на Люсьене.       — Почта! Почта! — Жан-Луи стряхивает снег с пиджака. — Все за почтой!       Грегори получает конверт и с непроницаемым лицом раскрывает его у лестницы. Расставание длится два месяца, общение сводится к вежливому приветствию в столовой, место между нами почётно отдано Люсьену.       За роялем читаю письмо из Страсбурга. Директор Бонарита поздравляет с наступающим Рождеством и настоятельно приглашает в Пансион на экзамен по танцам не в роли экзаменатора.       — Всё в порядке? — Грегори в дверном проёме. — Ты расстроена.       — Нет, — складываю письмо. — Не расстроена. Немного в смятении. Ничего страшного.       — Это связано с тобой?       — Не совсем, но и косвенно связано. У тебя всё хорошо?       — Да, вполне. Мне написал поставщик, рабочие материалы на второе полугодие поступили.       — Здорово, — искренне порадоваться не выходит.       — Если тебе что-нибудь понадобится, я всегда в твоём распоряжении, — кивнув, отдаляется от зала.       — Грегори, постой. Не видел папу?       — В гостиной радуется ёлочным украшениям.       Подготовка к Рождеству в самом разгаре. В этом году без гостей, мирно посидим мужской и скелетной компанией. Игривый и улыбающийся Люсьен украшает себя и Софьяна мишурой.       — Шевалье Месбурже, — отвожу к окну.       — Нини, ты похожа на пойманную со шпаргалкой ведьму.       — Бонарита просит прибыть в Страсбург.       — Это же отлично!       — К Ведату, пап, — хватаюсь за лямки фартука. — Встать с ним в пару на экзамене. У него нет партнёрши из-за его… — щёлкаю пальцами, — особенностей.       — О-о-о-а, — хрипит, отступив на шаг.       — Это то, о чём я думаю? Хорхолле не писала тебе?       — Нет, мы общаемся по делу. А ты с Ведатом не переписываешься?       — Он первым прекратил переписку. Что делать? — закрыв рот ладонью, отворачиваюсь к окну.       — Ехать. Что такого помочь мальчику на экзамене?       — Вот именно, что мальчику. Ты со мной? На следующей неделе.       — Почему я? Бери Грегори, он всех дворецких от тебя отгонит, — усмехается по-стариковски. — Вы вместе или как?       Шевалье отметили, что между нами пробежала неладная. Я слышала от Роша, что он слышал от Авуетта, что Грегори подозрительно молчаливый и вменяемый на уроках.       — Вместе, пап. Осенью на творческих людей накатывает хандра, — не признаюсь, что мы взяли паузу, потому что ему это не понравится. — Я получше обдумаю приглашение Бонариты.       С какой стати звать Грегори в Страсбург и в качестве кого? Папа — значимый шевалье и отец выпускницы. Что я, боюсь ведьм и дворецких? Конкретного дворецкого и не боюсь, а волнуюсь перед встречей.       — У тебя руки холодные, — Грегори стоит за креслом. Не прикоснувшись почувствовал холод.       — От окна дует.       — Не заметил, — он в рубашке с завёрнутыми рукавами.       — Хоба! — Этьен кидается шариками в ёлку под овации Баптиста, Люсьена и Никки.       — Ну ладно.       — Грегори, постой, — остановила, а дальше? — Ты не мог бы… уделить мне час, сопроводив в Страсбургский Пансион?       — Хорошо.       — Не спросишь, когда и зачем мне туда?       — Тебе это важно, а остальное посредственно. Так зачем тебе в Страсбург?       — Встать в пару с мальчиком на экзамене. Директор попросила. Во вторник в час дня. Но перед этим я куплю ему подарок к Рождеству.       — Я в субботу к Газио за благовониями и ракушками. Хочешь составить компанию? Заодно зайдём к мадам де Кон, у неё большой выбор подарков.       — Было бы… замечательно, если тебе не составит труда.       — Ты ни разу не была в ритуалистической лавке. Это нужно исправить.       В душе ликую, что он не отказался, но дико нервничаю.       На улице ле Фэйн Грегори ведёт себя галантно, без просьб носит пакеты, в лавке Газио с пылом рассказывает об артефактах, даёт советы при выборе подарка Ведату. Не чувствую от него запах алкоголя и чувствую, что мы вновь вместе.       Во вторник он ожидает у камина. Чёрный костюм, чёрная рубашка без галстука, ботинки с позолоченными рантами. Среди дворецких не потеряется. Я в строгом длинном платье с бежевым поясом и с высокой причёской. Мой партнёр — турок, моя обязанность — быть смиренной.       — Готова? Взять это?       — Положи в карман, — передаю браслет из диаспора в мешочке.       — Камин настроен на Страсбург. Идём? Держись крепче.       Гостиная украшена белой мишурой и парящими свечами, по центру серебристая ёлка с горящими шариками. Годы идут, обычаи не меняются.       — Мадам Месбурже! — директор Бонарита обнимает за плечи и целует по-матерински.       — Рада встрече. Это Вам, с наступающим, — вручаю рождественский пакет.       — Мезино, — мягкий румянец на щеках. — А я думала, тебя сопроводит шевалье Месбурже.       Грегори стоит на расстоянии, сцепив кисти в замок на паху.       — Шевалье Карузо, ритуалист, — кем он мне приходится, я и сама толком не понимаю.       — Добро пожаловать, шевалье, в Страсбургский Пансион Благородных Девиц, — Бонарита с почтением протягивает ему ладонь.       — Для меня честь быть здесь, — он без запинки жмёт в ответ.       — Я провожу вас в танцевальный зал, как раз очередь Ведата.       Я помню дорогу, планировка не меняется. Грегори не обращает внимания на ведьминский шёпот «шевалье», «колдун», «Онфлёрский колдун». Встречающиеся на пути дворецкие разных возрастов расступаются при виде серьёзного лица Грегори.       — Ты лично знакома с этим мальчиком? — склоняется к уху.       — Мой дворецкий Ведат Баратас.       Из танцевального зала доносятся голоса. За левым поворотом переход на мужскую часть, за правым — на ведьминскую. Я помню его решительную походку и умеренный стук каблуков. Навстречу идёт юный дворецкий с букетом незабудок и голубых тюльпанов. Не крещён цветом, не принадлежит мадам.       — О господи!.. — жадно хватаю воздух, слёзы подступают.       — Мезино? — Грегори поддерживает под спину. — Он не может быть твоим дворецким, он — подросток.       Со мной он носил круглые очки в тонкой оправе, бежевую жилетку, серьги, седые волосы и бороду. Война разлучила нас на шесть лет. Я просила папу в Долине Лауры, чтобы Ведат выжил. И он выжил. Я видела его плачущим один раз в жизни — когда бежал ко мне по каменной дорожке к замку, а рыдающая я запрыгнула на него и вцепилась, чтобы никогда не отпускать. Тогда я верила, что никогда его не потеряю. В Страсбурге Ведат был моим постоянным партнёром по танцам, мажордомом и близким другом. Моя вторая половинка в шабаше, отмеченная бежевым цветом, оба не от мира сего.       У мальчика его походка, его карие глаза, его широкие брови. Стройный, даже худенький, пиджак великоват в плечах, высокий для своих лет.       — Мадам Месбурже, — почтенно склоняет голову. Не его хриплый голос. — Я благодарен, что Вы откликнулись на мою просьбу, — вручает букет. — Шевалье, — кивок Грегори.       Трогаю короткие волосы, изогнутый нос, гладкие щёки. Глубокий взгляд осознанный не по годам.       — Ты меня помнишь?       — Примите мои извинения, мадам, что не писал. Восточный темперамент не подаётся французской логике, — его манера речи, его словесные обороты.       — Сколько тебе лет?       — Одиннадцать.       Мой Ведат умер после выпуска из Пансиона, новый Ведат родился в тот же год.       — Вы окажете мне честь и подарите танец? — подаёт руку ладонью вверх.       Грегори смиренно держит букет цветов. Вытаскиваю из кармана подарочный мешочек.       — Ты сдал со мной все экзамены по танцам, — надеваю на запястье браслет с бежевыми камушками. — Я сдам с тобой твой первый экзамен. Что танцуем?       — Венский вальс.       Заметно постаревшая учительница музыки и танцев мадам Золье приветливо кивает и приглашает экзаменующих занять позицию. В руках Ведата я уверенная и мягкая, движения отточены годами упорных тренировок и признанием. Его сердце принадлежит не мне, но задумчивый взгляд Грегори выражает поражение. Моё счастье живёт Пикардии, куда мне пока закрыта дорога. Классические танцы Ведат сдаёт на «отлично».       — Ой, зал занят, — Грегори отскакивает назад.       — Я заканчиваю, — собираю нотные тетради младших шевалье. — Тебе нужен зал для… твоих танцев?       — Да, — чешет мочку уха.       — Всё-всё, ухожу, — стучу каблуками к выходу.       — Я хотел бы потанцевать с тобой.       Он предлагает разделить трепетный момент. Вернуться к нему и начать сначала. Мне нечем крыть.       — Что станцуем? — интересуюсь воодушевлённо.       — Ритуальное танго.       — Это как?       Грегори запирает магией дверь и зажигает свечи в канделябрах. Рубашка летит на стул. Нижнюю часть лица закрывает чёрный платок, торс блестит от масла. Щедрая щепотка песка подсвечивает белые следы от ботинок.       — Включай пластинку. Я научу тебя магии.

ᴨуᴄᴛь ʙᴩᴇʍя ʍᴇня избᴀʙиᴛ

оᴛ ᴄᴧоʙ и дᴀжᴇ оᴛ ᴄудьбы

ᴨуᴄᴛь ʙᴩᴇʍя ʍᴇня оᴄʙободиᴛ

и оᴛ ᴛʙоᴇᴦо обᴩᴀзᴀ ᴛожᴇ

оно нᴀучиᴛ ʍᴇня ʙᴄᴇʍу

оно нᴀучиᴛ ʍᴇня жиᴛь зᴀʙᴛᴩᴀɯниʍ днёʍ

оно нᴀучиᴛ ʍᴇня ᴧюбиᴛь

и боᴧьɯᴇ ниᴋоᴦдᴀ нᴇ будᴇᴛ ᴨᴇчᴀᴧи

      Он чертит подошвами пентаграммы на сверкающем полу. Его руки сильные, тонкий акцент шалфея разбавляет резкий запах мужского тела. За месяцы разлуки грудные мышцы окрепли, по бокам прибавилось татуировок. Грегори не своевольничает в прикосновениях, точно определяет границы вседозволенности.       Но в спальне выстроенные с таким трудом щиты падают. В танго ведущий, в постели снизу ведомый.

ᴨуᴄᴛь ʙᴩᴇʍя ᴨозʙоᴧиᴛ ʍнᴇ ᴨᴩожиᴛь

ʍою жизнь и бᴇз ᴄожᴀᴧᴇний

ᴨуᴄᴛь ʙᴩᴇʍя ᴨозʙоᴧиᴛ ʍнᴇ ᴨьянᴇᴛь

и нᴀᴨиʙᴀᴛьᴄя до ᴩᴀᴄᴄʙᴇᴛᴀ

ᴨуᴄᴛь оно нᴀучиᴛ ʍᴇня ʙыжиʙᴀᴛь

и зᴀбыᴛь ᴛʙой ᴦоᴧоᴄ

и ᴨоᴛоʍ дᴇнь зᴀ днёʍ

ᴨуᴄᴛь оно нᴀучиᴛ ʍᴇня жиᴛь бᴇз ᴛᴇбя

      — Я не могу без тебя, — припадает губами к груди. — Пытался. Завязал с виски и пассифлорой. Веду дополнительные уроки у отстающих и взял Моттета на стажировку, пока разводит лианы. Готовлю себе смену. Ты знала, что ему нравится ритуалистика и после выпуска он значительно поднаторел в искусстве?       — Я застукала его в уборной за ритуалом на удачу перед экзаменом у старшей группы. И я тебе говорила, что Моттет хочет углублённо заниматься ритуалистикой, но ты был пьян и послал парня.       — Мне плохо без тебя, Мезино, — целует ключицы, обвив одной рукой талию. — Букашка не прыгает по котикам, мадамочка не пользуется моей расчёской.       — Дурак, — откинув его на спину, прижимаюсь к губам. — Почему нам нужно было расстаться, чтобы ты поменялся?       — Потому что человек не выживет без солнца. Бочка по ночам скулит.       — Ты назвал пасть «Бочкой»?!       — Ты назвала её так. Я слышал, потому что был трезвым.       Через три года, в 1966-м, Грегори впервые придёт на соревнования по танцам и после объявления результатов сделает предложение в гримёрке. Я скажу «Да ну на хуй!» на манеру Люсьена, отброшу медаль и подставлю палец под самодельное серебряное кольцо с розовым кварцем. Мы поженимся в Пикардии. Единственный гость в церкви — постаревшая Алёша, кричащая со скамьи: «Гри-и-и-ишка-а-а-а! Ни-и-и-инка-а-а!»

1969

      Новость о беременности раззадорила Этьена в тельняшке и растрогала Люсьена в костюме «Великого» Людовика. На торжестве в честь Хэллоуина Онфлёрский король размазывал по лицу пудру и слёзы. Папа узнал за пару дней до празднования, но радовался, срывая бороду капитана Титча, будто вновь увидел, как капля зелья не опускается на дно стакана с водой. А мы, Аид и Персефона, принимали поздравления и обнимались со всеми шевалье — маленькими и большими, учителями и служанками. «Первый ребёночек Онфлёрского Пансиона! — тост Франка. — Так держать, семейство Карузо!» Три года я — мадам Карузо.       Беременность ведёт Баптиста, папа варит болеутоляющие зелья. Наш ребёнок не родится в Пансионе, только больница и только не в руки Баптиста.       В отделе мужской обуви у мадам Чабат ищу подходящий размер.       — У меня есть зимние ботинки. Зачем ты смотришь мне ботинки?       — Они прошлогодние. Вот эти возьми. Померишь.       — Мезино, мне это, — оттягивает ворот куртки, — мне жарко. Мы полчаса ходим вокруг одной полки. Нам пора детскую одежду покупать, а не спорить у ненужных ботинок.       — Я бы ознакомилась с ассортиментом в Париже. У мадам Суфи мне ничего не понравилось.       У соседней полки воркует парочка. У месье шапка набекрень и пять пакетов в руках, у мадам в шубе лёгкая сумочка на плече.       — Как тапочки. Как раз на твою ножку.       — Мне не нравятся ботинки «как тапочки», я их не чувствую на ноге. Ботинки должны быть тяжёлыми и грубыми. Что это за убожество? — кривит губы под усами.       — Твоя маленькая ножка не удержит тяжёлый ботинок.       — Согласен, — Грегори поддакивает Дармон. — У него пальчики на ногах, как у маленького мальчика, не поступившего в Пансион. Фон Штафенхаген, носи тапочки зимой. Я буду носить этой зимой настоящие мужские ботинки, — хвастается выбранной мной парой.       — Карузо, — Вольфганг цедит сквозь зубы. Завидует Грегори.       — Доброй субботы, семейство Карузо, — радушно улыбается Дармон, обходя полку. Кажется, после моего замужества она перестала косо на меня смотреть.       — Приятно видеть знакомые лица, мадам Дармон. Фон Штафенхаген, к Вам это не относится, в одном Пансионе работаем.       — Мезино, когда делать новую запись с третьим человечком по фамилии Карузо?       — Летом.       Франк заверил: «Если будет мальчик, двери моего Пансиона открыты для обучения». Хорхолле так же предупредила, что ведьмочка без магических способностей зачислится в женский Пансион, какой я или мы с мужем пожелаем. Я долго решалась на зачатие, но Грегори убедил, что для него магические способности не имеют значения. «Наш ребёнок будет баронессой! Какая, в жопу, магия?» Почему-то он уверен, что родится девочка, втихаря купил девчачьи платья и заколочки.       — Как поживают мои мадамочки?       Две крупные ладони ложатся на большой живот. Я не ушла в отпуск по беременности, Франк после шестого месяца снизил нагрузки. Грегори носит своё обручальное кольцо на цепочке, чтобы не мешало на уроках. На мизинце маленькое с розовым кварцем. Я сняла, потому что пальцы сильно опухли.       Грегори навещает меня после каждого урока танцев. В строгой, но не грубой форме попросил учеников не докучать мне и хорошо вести себя на занятиях. Прежний Грегори никогда бы такого не сделал.       — Почему ты считаешь, что будет девочка? — разворачиваюсь к нему лицом в объятиях. — Я настаиваю на мальчике.       — Баронесса Карузо, — склоняется с поцелуем.       — Мадам и шевалье Карузо, — поучительный тон Люсьена. В проходе король и его подданные — Этьен и папа. — Убедительно. Спасибо за иллюстративность. Глядя на вас, все шевалье пожелают жениться в скором времени и завести детей. Не исключаю, что и я войду в их число.       — Люсьен, скажи, что будет девочка, — Грегори прижимает меня к груди.       — Не хочу тебя расстраивать, но что-то подсказывает, что желание Мезино сбудется.       — А я ставлю на девочку! — Этьен указывает пальцем на живот. — Мадмуазелька.       — Лоран?       Грегори с папой поладили. Моя беременность их сдружила.       — Будет внук. Жан-Луи погадал мне на зелье.       Приковываю к себе растерянный взгляд Грегори. Как, оказывается, легко выбить из него сдержанность — забеременеть.       — Прости, что не девочка. Честно, я в их делах не участвовала.       — Мальчик так мальчик, — гладит большими пальцами по скулам, роняя слёзы радости. — Мальчик — тоже хорошо. Не переживай, у меня будет вторая попытка.       В июне родился барон Марчелло Карузо, а через четыре года — баронесса Лилу Карузо. И жили мы долго и счастливо.