Глава 3: Зеленые нитки на небесной глади воды

Сон не шел. За стеной тихо постанывал кто-то из соседей, а в ушах у Уилла бесконечной петлей крутился голос Майка, слова, произнесенные с язвительной усмешкой, обжигали теперь по-новому, обнажая тупую, животную правду, скрытую за бравадой. Он встал. Воздух в палате был спертым и тяжелым. Лукас и Дастин спали , один с безмятежным лицом, другой, Дастин, хмурясь и что-то бормоча во сне о частотах и сопротивлении. Уилл накинул халат и бесшумно выскользнул в коридор, с легкой усмешкой на губах. Ночью Астрарий был иным. Длинные пустые коридоры тонули в полумраке, дежурные ночники отбрасывали бледные, вытянутые тени, которые шевелились при его приближении, словно живые. Тишина была абсолютной, звенящей, нарушаемой лишь гулом вентиляции и далеким, навязчивым стуком его собственного сердца. Он не видел санитаров. Казалось, он остался один в этом огромном, спящем организме. Он вышел в сад. Ночной воздух ударил в лицо - холодный, влажный, до остроты чистый. Дождь прекратился, и сквозь рваные облака проглядывала бледная, почти призрачная луна. Ее свет серебрил капельки влаги на листьях папоротников, превращая сад в черно-серебристую гравюру. И он увидел Майка.  Снова. Майк сидел на той же скамейке у края обрыва, но на этот раз не курил. Он сидел сгорбившись, обхватив колени руками, и смотрел в туманную бездну долины. Его поза выражала такую бесконечную, немую усталость, что Уилл на мгновение застыл, не решаясь нарушить это одиночество. Но Майк, казалось, почувствовал его присутствие. Он медленно повернул голову. Его лицо в лунном свете было бледным, как у мраморного изваяния, а глаза огромными, темными и пустыми. В них не было ни насмешки, ни привычной язвительности. Только глубокая, всепоглощающая тоска. — Не можешь спать? — голос его был тихим, хриплым, тоскливым , лишенным всяких интонаций. Он звучал так, будто Майк не спал несколько дней подряд. Уилл покачал головой, делая шаг вперед. — Тоже? — спросил он, не зная, что еще сказать. Майк устало улыбнулся, уголок его рта дрогнул. — Сон-это роскошь. Да и лекарства подливают масла в огонь. Он помолчал, снова уставившись в пустоту. — Сегодня был тяжелый день. Все эти тихие лица… они напоминают мне мое собственное отражение год назад. Уилл медленно подошел и сел на противоположный конец скамейки. Дерево было холодным и влажным. — А каким ты был год назад? Майк коротко, беззвучно рассмеялся. Выражение его лица было слегка детским. — Идиотом. Я думал, я особенный. Что моя болезнь… это клеймо избранности. Что они здесь, в своем «Астрарии», действительно творят чудеса. — Он повернулся к Уиллу, и в его глазах вдруг вспыхнула старая, знакомая искорка, но на этот раз это была не насмешка, а горечь. — Знаешь, что они творят, Байерс? Ничего. Абсолютно ничего. Они просто наблюдают.  Он сглотнул, и его горло болезненно содрогнулось. — Изолированное крыло -это не камера для отличающихся. Это крыло для безнадежных. Для тех, чьи случаи… интересны своей аномальностью. Они подбирают терапию не чтобы вылечить, а чтобы посмотреть, что будет. Как долго продержится сердце. Как поведет себя опухоль под новым ядом. Сколько выдержит психика, когда ты понимаешь, что ты не пациент, а экспонат. Это грустно. Уилл слушал, и леденящий ужас медленно поднимался по его спине. Он смотрел на этого красивого, надломленного юношу, и слова его обретали жуткую, невыносимую плоть. — А твои легкие?.. — тихо спросил Уилл. — Мои легкие? — Майк снова слабо улыбнулся. — О, это лучшее. Они почти в порядке. Относительно. Проблема не в них. Проблема… — он постучал себя пальцем по виску, — здесь. Опухоль. Маленькая, с булавочную головку. Но расположена так, что любая попытка ее достать -это игра в русскую рулетку. Можно стать овощем. Можно умереть на столе. А можно… можно получить вот это. — Он широко раскинул руки— Побочные эффекты. Галлюцинации. Приступы. Невыносимые головные боли. И эту… эту ясность. Жуткую, ледяную ясность, когда ты понимаешь всю абсурдную машинелию этого места. Они не знают, что со мной делать. Не могут убить этично. Не могут вылечить -рискованно. Вот и держат. Наблюдают. Ждут, когда я сам… — он не договорил, но жест с сигаретой у рта был красноречивее любых слов. Он замолчал, и тишина снова накрыла их, на этот раз тяжелая, как свинец. Где-то вдали прокричала ночная птица, и звук этот был таким одиноким и тоскливым, что Уилл содрогнулся. — Почему ты мне все это говоришь? Почему ты доверяешь мне это.— прошептал он. Майк посмотрел на него, и его взгляд наконец сфокусировался, стал почти обычным. — Потому что ты нарисовал меня. Не больного. Ты увидел не пациента. Ты увидел… человека. Здесь это дорогого стоит. Он тяжело поднялся со скамейки. — А теперь иди спать, Байерс. И забудь мой ночной бред. Утром я снова буду тем ебанутым козлом, которым обязан быть. А ты… — он запнулся— ты будь осторожен , ладно? И он ушел, растворившись в ночной тени, оставив Уилла одного с грузом услышанного. Уилл не пошел обратно в палату. Слова Майка висели в нем тяжелым, токсичным грузом. «Они просто наблюдают». Эти слова делали его самого объектом, подопытным кроликом в безразличном мире, и это ощущение было невыносимым. Ему нужно было прикоснуться к чему-то настоящему, простому и честному. К краскам. К бумаге. Иначе начнется дереализация. Он почти бежал по пустынным коридорам, но на этот раз его шаги были тише, а сердце билось не от страха, а от потребности выплеснуть наружу всю накопившуюся горечь и смятение. Он толкнул дверь в свою подсобку и замер на пороге. В комнате горел свет. И там, в луже желтого света от его же настольной лампы, сидела Макс. Она устроилась в кресле-качалке (настоящем, старом, стоявшем здесь всегда), которое Уилл обычно отодвигал в угол. На ее коленях лежал клубок мягкой серой шерсти, а в руках размеренно, почти механически двигались спицы. Они постукивали друг о друга, издавая тихий, уютный скрип. — О — выдохнул Уилл, и напряжение разом ушло из его плеч, сменившись смущением. Макс подняла на него взгляд. Ее лицо было спокойным, уставшим. — Привет, Байерс. Я надеялась, что ты придешь. Джейн уснула, а я… не могу. Ноги болят. Иногда они так ноют по ночам, что хоть на стенку лезь. А это… — она кивнула на спицы, — помогает. Отвлекает. — Я… я не знал, что ты тут — пробормотал Уилл, заходя внутрь. — Ага, вижу— она слабо улыбнулась. — Ты выглядел так, будто ожидал увидеть тут монстра. Не Майка ли Уилера? Он имеет привычку пугать людей по ночам. Уилл молча покачал головой и поднял с пола упавший стул. Он сел напротив нее, глядя на ее ловкие пальцы, которые, казалось, сами по себе творили что-то цельное из бесформенной пряжи. — Он не монстр — тихо сказал Уилл. — Он… он настоящий. Слишком настоящий. Макс кивнула, не переставая вязать. — О, да. С этим не поспоришь. Он как удар током в этом нашем тихом царстве. Многие его боятся. Потому что псих конченный. Она помолчала, сосредоточившись на сложном узоре. — Он тебе что-то сказал? Что-то, из-за чего ты сейчас здесь, а не спишь? Уилл колебался, но тихий, немигающий взгляд Макс и монотонное постукивание спиц разоружали. Он рассказал. О ночном разговоре. О лаборатории. Слова вырывались наружу скупыми, обрывистыми фразами. Макс слушала, не перебивая. Когда он закончил, она отложила вязание на колени и внимательно посмотрела на него. — И ты ему поверил? — Не знаю. Но это… это отзывается. Здесь. — Уилл ткнул себя в грудь. — Возможно, он прав — спокойно сказала Макс. — Наверное, отчасти так оно и есть. Но он видит только половину картины. Самую уродливую половину. Она взяла клубок, покатала его в ладонях. Пряжа была теплой, живой. — Когда я только попала сюда, после аварии, я была точно как он. Только злее. Я ненавидела всех. Врачей, которые смотрят на мои снимки, а не на меня. Санитаров, которые переворачивают меня, как мешок с картошкой. Даже других пациентов. Я думала, мир - это огромная, бездушная машина, которая перемалывает тебя и плевать хотела на твою боль. Она снова принялась за вязание, ее движения стали чуть резче. — А потом ко мне стала приходить Джейн. Просто сидела рядом. Молча. Иногда читала вслух какую-то глупую книжку. Она не пыталась меня жалеть или лечить. Она просто… была рядом. И однажды я поняла, что эта «машина» состоит не только из бездушных шестеренок. В ней есть вот это. — Она показала на спицы. — Простое человеческое участие. Глупая забота о другом глупом человеке. Макс отложила начатый носок и посмотрела прямо на Уилла. — Майк не врет. Но он слеп. Он видит только эксперимент. А не медсестру, которая тайком приносит ему дополнительное одеяло, потому что знает, что его знобит после процедур. Не повара, который старается сделать его пресную кашу хоть чуточку вкуснее. Не нас с тобой, его товарищей по несчастью, которые могли бы его понять, если бы он дал нам шанс. Она вздохнула. — Да, возможно, мы все под наблюдением. Но это не отменяет маленьких актов милосердия, которые происходят здесь каждый день. Просто чтобы их заметить, нужно оторвать взгляд от пропасти у себя под ногами и посмотреть по сторонам. Уилл слушал, и ледяной ком страха и гнева внутри него начал понемногу таять. История Макс была не о том, чтобы отрицать боль. Она была о том, чтобы найти опору в самой ее гуще. — Как… как ты это сделала? — тихо спросил он. — Как перестала злиться? Макс слабо улыбнулась. — Я не перестала. Я просто направила злость в другое русло. На то, чтобы встать с этой чертовой коляски. На то, чтобы прожить еще один день и посмотреть, что будет дальше. На то, чтобы связать вот этот уродливый носок для Джейн. — Она показала на свое творение. — Это мой способ сказать «иди нахуй» всему миру. Не сдаваться. Делать что-то, пусть и маленькое, пусть и кривое. Потому что это мое. И это реально. Она закончила ряд и обрезала нить. — Майк выбрал свой способ. Он курит и язвит. Это его борьба. А ты, Байерс? — Она посмотрела на незаконченный портрет на мольберте. — Ты выбрал краски. Она тяжело поднялась, опираясь на костыли, и положила клубок ему на колени. — Держи. На всякий случай. Когда ночь будет слишком длинной, попробуй. Это медитативно. Гораздо полезнее, чем бегать по коридорам в панике. И она ушла, оставив Уилла одного с теплым клубком шерсти и новыми, неожиданными мыслями. Он подошел к портрету. Угольный Майк смотрел на него с вызовом. Уилл взял ластик и аккуратно стер часть особенно ядовитой тени в уголке его глаза. Потом взял белила и легким движением поставил крошечную точку-блик в зрачке. И образ на мгновение ожил. В нем появилась не надежда, нет. Но появилось что-то человеческое. Что-то хрупкое и настоящее. Не монстр, не призрак, а юноша. Очень испуганный и очень одинокий юноша. Уилл отложил кисть. *** Весь последующий день прошел как в тумане. Уколы, капельницы, мерцание экранов томографа- все это Уилл переносил механически, мысленно возвращаясь к ночному разговору с Макс и к тому единственному блику в глазу на портрете. Он чувствовал себя причастным к какой-то тихой тайне, к акту маленького сопротивления против всеобщей серости. Когда после ужина он возвращался в палату, из ниши у окна возникла знакомая тень. — Байерс. Майк прислонился к стене, руки в карманах пижамных брюк. На этот раз на его лице не было ни язвительности, ни ночной тоски. Было нечто похожее на смущение и решимость одновременно. — Твой рисунок— он произнес это быстро, отрывисто. — Он…. За него полагается благодарность. Уилл остановился, не зная, что ответить. Майк, кажется, тоже не ожидал от себя таких слов. Он поморщился и махнул головой в сторону коридора. — Пошли. Покажу кое-что. Вредным больным полагаются привилегии. И он повел Уилла, не оставляя выбора. Они шли не в сторону изолятора, а вглубь больничного комплекса, через потертый служебный выход, который Майк ловко открыл скрепкой, и оказались на узкой тропинке, уходящей в густой бамбуковый лес за территорией Астрария. Воздух сразу изменился. Пахло не медициной и стерильностью, а влажной землей, прелыми листьями и чем-то цветущим. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь густую листву, рисовало на земле золотисто-зеленые узоры. Было тихо, только их шаги и шелест бамбука. И вдруг лес расступился. Перед ними открылось небольшое озеро, идеально круглое, словно зеркало, оправленное в темно-изумрудную оправу мхов и папоротников. Вода была абсолютно неподвижной и черной, отражая клочки вечернего неба и верхушки деревьев. Это было потрясающе красиво и как-то по-японски совершенно - тихое, скрытое, святое место. — Ловлю карпов— без всяких предисловий сказал Майк, доставая из кармана примятый кусок багета. — Иногда. Когда совсем припечет. Они, кстати, обожают французскую выпечку. Он разломал багет и протянул половину Уиллу. Они уселись на скользкий от мха камень у воды, и Майк начал кидать в воду крошки. Почти сразу из черной глубины всплыли огромные, цвета расплавленного золота и полированного серебра карпы. Они были огромными, древними, мудрыми. Они беззвучно хватали крошки, и их рты причмокивали на тишине. Уилл молча кидал свой хлеб, завороженный зрелищем. Это было так далеко от больничных стен, от запаха смерти и лекарств, что казалось сном. Майк наблюдал за ним сбоку, и на его губах играла странная, мягкая улыбка. — Ну что, Уилл? Красиво? Вдруг он пошатнулся, сделав удивленное лицо, и с комичным всплеском рухнул в воду. Вода брызнула фонтаном, карпы в панике разбежались. Уилл вскочил в ужасе, но через секунду Майк всплыл, отфыркиваясь и хохоча. Его черные волосы прилипли ко лбу, пижама промокла насквозь. — Ох,нет! Как же так!? Кажется, я поскользнулся! — с сарказмом крикнул он, и в его голосе звучала неподдельная, детская радость. — Ужасно холодно! Просто отвратительно! Байерс, ты обязан немедленно составить мне компанию! А вдруг я утону? Тебе совсем меня не жалко ? Он бил по воде ладонями, поднимая брызги, и смеялся настоящим, чистым смехом, который Уилл не слышал от него никогда. И Уилл сдался. Он сбросил халат и, не раздумывая, прыгнул в воду. Ледяной удар обжег кожу, вырвал из горлк крик, который тут же превратился в смех. Они плескались, как десятилетние мальчишки, брызгались, ныряли, пытаясь испугать друг друга, всплывая с дикими воплями из черной воды. Майк был неузнаваем. Он смеялся до слез, его бледное лицо раскраснелось, а глаза сияли неподдельной радостью. В эти минуты с него спала вся броня цинизма, вся тяжесть болезни. Он был просто счастливым придурком, купающимся в озере. Наконец, вымотанные и продрогшие, они выползли на берег и растянулись на мягком мху, тяжело дыша. Вечернее солнце грело их мокрые лица. Было тихо, только их прерывистое дыхание да далекий крик птицы. — Знаешь— тихо, почти невпопад сказал Майк, глядя в небо— у меня никогда не было настоящих друзей. Уилл перевел на него взгляд. Майк говорил это без саможаления, просто как констатацию факта. — До болезни я был… другим. Умным, наверное. Слишком умным для своего же блага. Всегда на две головы выше сверстников. Они меня не понимали, я презирал их за тупость. А потом… потом стало не до того. — Он повернулся на бок, подперев голову рукой, и посмотрел на Уилла. Вода стекала с его волос каплями, похожими на слезы. — Здесь, в этой залупе, это вообще как-то нелепо. Дружить, когда у тебя в голове бомба с часовым механизмом. Какой в этом смысл? Он помолчал, а потом добавил еще тише: — Но сегодня… сегодня было похоже на то, как я это представлял. Глупо. Весело. Без всякого смысла. Уилл смотрел на него и понимал, что видит самого беззащитного человека в мире. — Я мог бы… — начал Уилл и запнулся, подбирая слова. — Мы могли бы… иногда. Вот так. Майк усмехнулся, но на этот раз в его усмешке не было колкости. — Кормить рыб и ловить воспаление легких? Думаю, мой врач будет в восторге. Он откинулся на спину и закрыл глаза, подставляя лицо последним лучам солнца. — Ладно, Байерс. Договорились. Ты теперь мой официальный поставщик… этого. — Он обвел рукой воздух, словно указывая на озеро, на лес, на весь этот совершенный, мимолетный момент.- В общем радости. Майк вдруг приподнялся на локте, капли воды скатывались с его ресниц. Он посмотрел на Уилла задумчивым, смягченным взглядом, которого тот никогда раньше не видел. — Сиди смирно, Байерс — тихо сказал он, и в его голосе не было привычной колючей насмешки, а лишь какая-то странная, сосредоточенная нежность. Он потянулся к воде, к зарослям у самого края, и его длинные пальцы аккуратно сорвали чисто-белую кувшинку с ярко-желтой сердцевиной. Он держал ее так бережно, словно это была хрустальная бабочка. Уилл замер, не понимая, что происходит. Майк наклонился над ним, от него пахло озерной водой, солнцем и чем-то своим, острым и чистым. Его мокрые волосы щекотали Уиллу щеку. — Не шевелись — снова прошептал Майк, его дыхание было теплым. Он аккуратно, с невероятной для этих всегда немного дрожащих рук точностью, отодвинул мокрую прядь волос с виска Уилла и заправил ее ему за ухо. Его прикосновение было мимолетным, легким как пух, но от него по всей коже Уилла побежали мурашки. А затем Майк так же бережно вложил хрупкий стебелек кувшинки ему за ухо, устроив цветок так, чтобы он не падал, а лепестки мягко касались кожи. — Вот — выдохнул Майк, отодвигаясь, чтобы посмотреть на результат. И на его лице расцвела медленная, самая настоящая, без тени иронии улыбка. Она делала его глаза лучистыми и по-мальчишески беззащитными. Он смотрел на Уилла с открытым, почти нестерпимым восхищением, и Уилл чувствовал, как жарко краснеет под этим взглядом. Цветок за ухом казался невероятно живым и тяжелым, его тонкий, едва уловимый аромат смешивался с запахом воды и Майка. Они молча лежали еще некоторое время, пока солнце не скрылось совсем и в воздухе не повисла вечерняя прохлада. Одежда на них почти высохла. Обратная дорога была молчаливой, но это было приятное , доброе молчание. Они шли через темнеющий лес, и Уилл чувствовал, как что-то тяжелое и колючее внутри него наконец разжалось и отпустило. У самых дверей служебного входа Майк остановился. Его лицо снова стало серьезным, но не закрытым. — Сегодняшнее… это между нами, ясно? — в его голосе снова зазвучал стальной оттенок, но на этот раз он был направлен не на Уилла, а на весь остальной мир. Уилл кивнул. — Ясно. Майк кивнул в ответ, развернулся и исчез в темноте коридора, как будто его и не было. Но Уилл знал, что он был. И озеро было. И смех был. И это знание грело его изнутри гораздо сильнее, чем самое теплое одеяло. На следующий день Уилл проснулся с раскаленным черепом и телом, которое будто набили ватой и битым стеклом. Каждый вздох отдавался болью в груди, а горло было исцарапано изнутри. Вечернее купание в ледяной воде озера не прошло даром. Его быстро перевели в отдельную палату -крошечную, белую, с постоянно шипящим кислородным концентратором. Мир сузился до размеров лихорадочного бреда. Время расползлось, потеряло форму. То ему казалось, что за окном снова идет вечный дождь, то он видел сквозь потолок лицо матери, то слышал насмешливый голос Майка: «Чтоб быстрее умереть, Байерс? Не самый изящный метод». Он метался в жару, его бросало то в жар, то в холод. Врачи приходили и уходили, их лица были размытыми и безликими, как у актеров в плохой пьесе. Где-то на периферии сознания маячили озабоченные лица Лукаса и Дастина, тихий голос Джейн, пытавшейся что-то сказать, и решительное хлопанье дверью от Макс. А потом, в один из таких моментов прозрения, когда жар ненадолго отпускал, он увидел Уилера. Майк стоял в дверях, бледнее обычного, в своем больничном халате. Его глаза, обычно такие насмешливые, были широко раскрыты и полны тревоги. — Вон отсюда, Уилер, — прозвучал чей-то голос санитара. — Вы же знаете правила. Карантин. — Он из-за меня — прорычал Майк, и его голос звучал хрило и непривычно громко. — Я его туда затащил. Так что отвалите. Произошла короткая, тихая перепалка за дверью. Слышался голос врача, потом - резкое, усталое: «Ладно. Пять минут. И в маске». И вот Майк уже в палате. Он двигался неуклюже, словно его конечности плохо ему подчинялись. В руках он сжимал бутылку с водой и какую-то тряпку. — Уилл? — его голос сорвался на шепот. — Эй, ты жив там? Уилл попытался что-то сказать, но издал только хриплый, непонятный звук. Лицо Майка исказилось гримасой, в которой было и раскаяние, и страх, и злость. — Черт. Черт возьми. Я идиот. Полный, глупый идиот. Он намочил тряпку в воде из кувшина на тумбочке и, неловко наклонившись, приложил ее ко лбу Уилла. Действие было таким неожиданным и таким неумелым, что Уилл чуть не дернулся. Тряпка была мокрой и холодной, и вода потекла ему за воротник. — Дерьмо — выругался Майк, отдернув руку. Он выглядел совершенно растерянным. Этот острый как бритва парень был абсолютно беспомощен перед простой человеческой заботой. Он снова намочил тряпку, отжал ее с преувеличенной концентрацией, как сапер обезвреживающий бомбу, и снова приложил ко лбу Уилла, на этот раз стараясь не пролить воду. — Вот так, наверное — пробормотал он себе под нос. — Кажется, так делают. Глупо. Прости. Он просидел так несколько минут, молча меняя компресс. Его присутствие было нелепым, почти комичным, но в нем была какая-то дикая, отчаянная искренность. — Слушай — наконец сказал Майк, глядя куда-то мимо Уилла. — Если ты, кхм, выживешь… я, наверное, должен буду… не знаю… перестать быть таким мудаком. Ненадолго. В знак благодарности. Или что-то в этом роде. Уилл слабо улыбнулся сквозь жар. Это была самая неуклюжая и самая настоящая забота, которую он когда-либо получал. Майк заметил улыбку и нахмурился. — Не смейся. Я серьезно. Я даже… я принес тебе это. — Он сунул руку в карман халата и вытащил смятый, слегка влажный листок бумаги. Это был тот самый портрет. Тот, с бликом в глазу. — Думал, может будет смотреть на что-то. Кроме потолка. На меня например. Он положил рисунок на тумбочку, рядом с бутылкой воды, и отвернулся, словно совершил что-то постыдное. В дверь постучали. Пять минут истекли. Майк резко встал. — Ладно. Я все. Выздоравливай, Байерс. И… не умирай. Это было бы крайне неоригинально и испортило бы мне всю статистику. Лихорадка вернулась, но на этот раз в бреду ему мерещилось не что-то страшное. Ему снилось тихое озеро, золотые рыбы и неуклюжий, испуганный мальчик, который пытался приложить ко лбу мокрую тряпку, потому что не знал, как еще сказать «прости» и «мне важно, чтобы ты был жив». Это была глупая забота. Но это была забота. И для Уилла, в его белой, стерильной клетке, это значило больше, чем все лекарства мира. В палате повисла тишина. Звонкая тишина.