Глава 4: Дождь и зеленая правда

Лихорадка отступила так же внезапно, как и наступила. Уилла, бледного, похудевшего, но чистого от жара, перевели обратно в общую палату. Лукас и Дастин встретили его молчаливым, изучающим взглядом. — Байерс!— первым нарушил тишину Лукас, откладывая блокнот и улыбаясь во все зубы. — Наслушался там голосов в своей карантинной камере? Уилл слабо улыбнулся, опускаясь на свою койку. Она показалась ему невероятно мягкой и желанной после больничного пластика. — Один голос был. Очень настойчивый. — Уилер? — уточнил Дастин, сдвинув очки на переносицу. Его взгляд был серьезным. Уилл кивнул. Он чувствовал себя обязанным им объясниться. Они были его друзьями, его якорем в этом безумном месте. — Он… пришел. Сидел со мной. Говорил, что это его вина. Лукас свистнул. — Вау. Майк Уилер и чувство вины. И что, он принес тебе цветы и спел колыбельную? — Почти— Уилл усмехнулся, вспоминая мокрую тряпку и сжатые до белизны пальцы на своем запястье. — Было… забавно. Он рассказал им. Не все, конечно. Не про озеро и не про кувшинку. Но про суть. Про то, что под маской мудака скрывается кто-то ранимый и одинокий. Лукас слушал, скептически хмурясь, но уже без прежней враждебности. Дастин кивал, как будто собирал данные. И вот тогда, в середине разговора, Уилл вдруг осознал. Он замолчал, прислушиваясь к себе. — Что такое? — сразу спросил Дастин. — Голова..— прошептал Уилл, поднося пальцы к вискам. — Она… не болит. Он ждал. Прислушивался к привычному, фоновому гулу, давящей тяжести, тупой боли, которая стала его вечной спутницей. Но там была тишина. Чистая, ясная тишина. Не та, что в Астрарии, а другая -внутренняя, физическая. — Вообще? — недоверчиво спросил Лукас. — Вообще — Уилл выдохнул, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговейный ужас. — Я… я не помню, когда она в последний раз так не болела. Это было чудо. Необъяснимое, пугающее, но настоящее. И первым, единственным человеком, с кем он захотел этим поделиться, с кем это было связано, был Майк. Энергия, забытая и похороненная под грузом болезни, вдруг хлынула в него. Он вскочил с койки, едва не пошатнувшись от непривычной легкости в голове. — Мне нужно… мне нужно его найти. Он выскочил в коридор, не слушая окликов друзей. Он искал его повсюду: в саду, у окна в их коридоре, даже украдкой заглянул в сторону зловещего «изолятора». Его сердце колотилось уже не от слабости, а от предвкушения. Он хотел увидеть его лицо. Хотел сказать ему… он сам не знал, что. Сказать «спасибо». Увидеть, как в этих темных глазах вспыхнет та самая, редкая, настоящая улыбка. И он нашел его. Спустя полчаса поисков он увидел его спину. Майк стоял в дальнем конце пустого коридора у большого окна, глядя на горы. Он был один. — Майк! — окликнул Уилл, подбегая к нему, еще не в силах сдержать улыбку. Майк обернулся. Медленно, нехотя. И все счастье внутри Уилла разбилось вдребезги. Лицо Майка было ледяной маской. Холодной, гладкой, абсолютно бесстрастной. Его глаза скользнули по Уиллу, не задерживаясь, словно видя в нем пустое место, и вернулись к окну. — Что тебе ? — его голос был ровным, безжизненным, лишенным всяких интонаций. В нем не было ни язвительности, ни тепла, ни раздражения. Ничего. Уилл замер, сбитый с толку. — Я… я выздоровел. Голова… она не болит. Совсем. — Поздравляю — отрезал Майк, не глядя на него. — Видимо, вонючая тряпка обладает целебными свойствами. Нужно будет внести в медицинский протокол. Он говорил так, будто читал скучный доклад. — Майк, что случилось? — тихо спросил Уилл, делая шаг вперед. Майк резко отступил назад, как будто от чего-то заразного. В его движениях была такая четкая, обидная дистанция, что Уилл почувствовал физический удар. — Со мной ничего не «случилось»— сказал Майк, и в его голосе наконец появились нотки, но это были нотки легкого, скучающего раздражения. — Просто игра закончилась. Надоело. Утомительно изображать из себя… это. — Он неопределенно махнул рукой в пространство между ними. — Какую игру? — голос Уилла дрогнул. — Озеро? Твои слова у моей кровати? Это была игра? — Все здесь игра — холодно констатировал Майк. — Ты просто забыл правила. Я дал тебе немного… стимула. Чтобы ты не сдался. Теперь ты в порядке. А значит, необходимость в этом спектакле отпала. Он повернулся, чтобы уйти. — Ты врешь— выдохнул Уилл. В груди у него все сжалось в тугой, болезненный комок. — Я тебя видел. Я тебя чувствовал. Ты был настоящим. Майк остановился, но не оборачиваясь. — Не приписывай мне того, чего не было — его голос прозвучал ледяным предупреждением. — Ты был в бреду. И ты видел то, что хотел видеть. Забудь. И оставь меня в покое. И он ушел. Его шаги были быстрыми и четкими, отдаляясь без малейшего колебания. Уилл стоял один в пустом коридоре, и новая, страшная боль в его только что исцелившейся голове начинала нарастать с новой силой. Но на этот раз болело не там, где была опухоль. Болело глубоко внутри, в самом сердце. Майк не просто охладел. Он стал чужим. Недосягаемым. Как обратная сторона луны, которую он показывал ему лишь на мгновение, чтобы затем навсегда уйти во тьму. И это было в тысячу раз больнее, чем любая физическая болезнь. Дни слились в одно сплошное, серое пятно. Физически Уиллу становилось лучше с пугающей скоростью. Головные боли отступали, силы возвращались, врачи разводили руками и говорили что-то об «необъяснимой ремиссии» и «уникальной реакции на терапию». Но внутри Уилла зияла пустота, куда большая и холодная, чем любая опухоль. Он видел Майка. Краем глаза. В столовой, где тот сидел один, уткнувшись в стену, и не поднимал головы. В саду, где он курил, повернувшись спиной ко всем. И каждый раз, когда Уилл пытался приблизиться, встретиться с ним взглядом, Майк буквально растворялся в воздухе, исчезая в боковых коридорах или за тяжелыми дверями, доступ в которые был только у персонала. Это была пытка. Хуже любой болезни. Уилл не мог есть. Он снова перестал рисовать. Он лежал на кровати и смотрел в потолок, перебирая в памяти каждый миг, каждое слово, ища ошибку, искажая все до неузнаваемости. Может, он что-то сказал не так? Сделал что-то не то? Лукас и Дастин пытались помочь, как могли. Лукас предлагал «набить ему лицо, чтобы он перестал строить из себя загадочную нетакусю». Дастин говорил , что это мог быть «пост-травматический синдром от проявления эмоций» или «побочный эффект новых лекарств». Но их слова были лишь фоном для внутреннего хаоса Уилла. В три часа ночи он не выдержал. Тишина давила на него, мысли кружились в голове, грозя свести с ума. Он встал и, не раздумывая, пошел к палате Макс и Джейн. Он знал, что они ночуют вместе, несмотря на правила. Он постучал тихо, почти неслышно. Через несколько секунд дверь приоткрылась. На пороге стояла Джейн, заспанная, с разметавшимися волосами, накинувшая халат на плечи. — Уилл? — ее голос был хриплым от сна. — Что случилось? — Можно… можно с Макс поговорить? — попросил он, чувствуя, как горит лицо от стыда и отчаяния. Джейн внимательно посмотрела на него своими большими, спокойными глазами, кивнула и отступила, пропуская его внутрь. Макс сидела на кровати, опираясь на костыли, поставленные рядом. Она не спала и смотрела в ночное окно. — Предчувствовала, что ты придешь.— хрипло сказала она, не оборачиваясь. — От тебя волнами несет хуевым настроением. Присаживайся. Джейн милая, принеси кипятка, пожалуйста. Джейн молча вышла, чтобы поставить чайник в коридорной нише. Уилл опустился на край свободной кровати. — Он… он просто исчез — выдохнул Уилл, и слова полились сами, срываясь, путаясь. — Как будто ничего и не было. Как будто я все придумал. Он смотрит сквозь меня. Он говорит со мной, как с пустым местом. Я не понимаю… Что я сделал не так? Как все вернуть? Я скучаю по нему , Макс. Макс повернулась к нему. Ее лицо в лунном свете было серьезным и усталым. — Ты ничего не сделал не так, Байерс. Скорее всего, все сделал правильно. Слишком правильно. — Я не понимаю. — Он тебе показал себя — тихо сказала Макс. — Настоящего. Без всяких выебонов. А потом испугался. Испугался этой уязвимости. Для таких, как он, это все равно что снять кожу. Больно. Страшно. И единственный способ защитить это оголенное место - оттолкнуть того, кто к нему прикоснулся. Напасть первым. Спрятаться за стену еще толще прежней. Она вздохнула. — Он не злится на тебя. Он в ужасе от себя самого. От того, что ему вдруг стало что-то небезразлично. А когда тебе небезразлично, ты становишься уязвимым. Ты можешь получить боль. А он, кажется, уже получил ее сполна за свою жизнь. Джейн вернулась с двумя серыми кружками зеленого чая. Молча протянула одну Уиллу. Аромат шоколадной мяты мягко заполнил комнату. — Что мне делать? — спросил Уилл, безнадежно глядя на пар, поднимающийся из кружки. — Ничего— просто сказала Макс. — Абсолютно ничего. Уилл поднял на нее растерянный взгляд. —Ну спасибо. — Ты не можешь его заставить. Не можешь вломиться в его крепость с дубиной. Ты только подтвердишь его страхи, что ты - угроза — объяснила она. — Единственное, что ты можешь сделать - это продолжать жить. Выздоравливать. Рисовать. Общаться с нами, с Лукасом и Дастином. Показывать ему, что ты здесь. Что ты не ушел. Что твоя дружба - не сиюминутная прихоть, которая испарится от первого же его холодного взгляда. Она сделала глоток чая. — Это долго. И сложно. И, черт возьми, больно. Но это единственный выход. Дать ему время и пространство. Когда он будет готов , он выглянет. А если нет… — она пожала плечами — значит, это его выбор, который тебе придется принять. Уилл сидел, обхватив кружку горячими ладонями, и слушал. Горячая волна отчаяния медленно отступала, сменяясь холодной, тяжелой решимостью. Макс была права. — Спасибо — тихо сказал он. —Ты удивительная. — Не за что — Макс хмыкнула. —Иди спи, Байерс. И перестань мучить себя. Ты не виноват. Он вышел в коридор. Рассвет уже начинал красить небо в серо-голубые тона. Было все так же больно. Но теперь эта боль была четкой и ясной. Он знал ее причину. И он знал, что с ней делать. Ничего. Просто жить. Но все же Уилл хотел поговорить. Без вспыльчивости , просто поговорить. Даже если это обернется в плохую сторону. Он нашел его в оранжерее. Там, где воздух был густым и влажным, пахнул сырой землей, жизнью, упрямо пробивающейся сквозь черенки и горшки, и сладковатым гниением. Зелень была повсюду: бархатная, темная, почти черная; ядовито-салатовая; нежная, прозрачная, как крыло стрекозы. Капли дождя, начавшегося с утра, стекали по стеклянным стенам, рисуя извилистые, мимолетные пути. Мир за стеклом был размыт в акварельную муть серого неба и коричневых стволов. Майк стоял спиной, неподвижный, наблюдая, как вода сливается в ручейки на стекле. Он был одет в свою обычную пижаму, и на фоне буйной зелени его фигура казалась особенно хрупкой и бледной, почти призрачной , белое пятно на изумрудном холсте. Уилл сделал шаг. Потом еще один. Плитки пола были холодными под босыми ногами. Он чувствовал, как каждое его нервное окончание звенит, как мысли, еще не облеченные в слова, уже роем носятся в пространстве между ними, сталкиваются, гаснут, рождаются вновь. — Майк — произнес он, и его голос прозвучал глухо, словно поглощенный этой влажной, зеленой тишиной. Майк вздрогнул, но не обернулся. Его плечи напряглись. — Уходи, Байерс. — Нет. Я не уйду. Мы должны поговорить. — Я все уже сказал. Пожалуйста перестань. — Ты ничего не сказал! Ты просто… исчез! Майк резко повернулся. — Что тебе от меня нужно? Чего ты добиваешься? Одного раза мало? Оставь меня. —Слова были отточенными, ядовитыми, они летели, как отравленные стрелы, и каждая попадала в цель. Уилл почувствовал, как сжимается горло. — Почему? — выдохнул он, и его собственный голос сорвался на шепот. — Почему ты так со мной? Что я сделал? Я думал… я думал, мы друзья. — Друзья? — Майк фыркнул, и это звучало ужасно горько. — У меня нет друзей. Есть санитары и враги. К какой категории ты себя записал? Это было слишком. Стена, которую Уилл так старательно возводил внутри себя, рухнула под напором этой несправедливой боли. — Я записал себя в тех, кому не все равно! — его голос сорвался, зазвенел, затрепетал в сыром воздухе. — В тех, кто видел, как ты плачешь от смеха! Кто слышал, как ты говоришь правду! Кто… кто чувствовал, что ты настоящий! А ты… ты взял и выбросил это в помойку. Как будто это ничего не стоило. Как будто я ничего не стою!—Он задыхался, слова текли потоком, горячими и неуклюжими. — Я думал, ты… ты другой. А ты просто трус. Ты боишься!… Боишься открыться. И тебе плевать, кого ты ранишь! Он умолк, дрожа всем телом. В оранжерее было слышно только шипение дождя по стеклу и его собственное прерывистое дыхание. Майк смотрел на него. Он молчал так долго, что Уилл уже приготовился к новому взрыву, к новым колкостям. Майк сделал шаг. Потом еще один. — Плевать? — тихо, почти беззвучно повторил Майк. Его рука дрогнула, поднялась и повисла в воздухе. — Ты действительно так думаешь? И тогда он обнял его. Неловко, порывисто, с отчаянной, почти грубой силой, прижав его голову к своему плечу. Уилл замер, оглушенный, его лицо уткнулось в грубую ткань пижамы, пахнущую стиральным порошком и Майком. — Я не хочу тебе вредить — прошептал Майк прямо ему в волосы, и его голос был сломанным, хриплым. — Ты… у тебя есть шанс. Год, два… но они твои. Настоящие. А я… я испорченный. Я испачкаю их. Ты не заслуживаешь быть привязанным к тонущему кораблю. Ты должен рисовать свои картины. Кормить рыб. Жить. Уилл отстранился, его глаза горели. — Это я должен решать, что я заслуживаю! А не ты! Ты не имеешь права решать за меня! Если я хочу дркжить с тобой - тонущим кораблем и ненадежным ублюдком — то это мой выбор! Майк смотрел на него, и в его глазах медленно, невероятно, зарождалось что-то похожее на надежду. Или на безумие. С ним всегда было трудно понять. — Ты идиот, Уилл — он выдохнул, и в его голосе снова появились знакомые нотки, но на этот раз они были мягкими, почти нежными. — Полный, безнадежный идиот. — Это общее — ответил Уилл, и его губы дрогнули в улыбке. Майк медленно кивнул, его руки все еще сжимали плечи Уилла. — Ладно. Хорошо. Ты предупрежден. Он отпустил его и отступил на шаг. Уилл видел улыбку, прячущуюся в уголках его губ. — Договорились. — сказал Уилл. Они стояли друг напротив друга в зеленом, дышащем влагой полумраке оранжереи, пока дождь за стеклом стирал границы мира, превращая его в мягкое, серо-зеленое пятно. Пахло землей, чаем, который кто-то забыл на скамейке, и свежим молоком из кухни по соседству. И где-то в этом коконе запахов и красок, между коричневыми стеблями и белыми халатами стояли два придурка.