Глава 12. Нити всех дорог – у твоей могилы…

Мне бы с чувством выполненного долга пойти домой, но я решила заглянуть еще в одно местечко. Примерно в полукилометре от фермы Эбернети есть маленький домик, а там должен лежать еще один журнальчик — пособие по выживанию в Пустоши.

Три жирных дутня, гудя, взмыли со стен хижины. Стрелять по неровно скачущим из стороны в сторону целям — дело непростое, но я справилась. Зашла в хижину. На облупившихся стенах пророс мозгогриб — здоровенные, с кулак, зеленоватые, чуть светящиеся плоды, действительно напоминали мозг. Журнал лежал на тумбочке.

А на полу, на ветхом, практически сгнившем матрасе, лежал скелет в истлевшем голубом платье. Рядом стоял чемодан, в котором обнаружилась голозапись и смена одежды, слежавшейся от времени. Я вставила голодиск в пип-бой и нажала "воспроизвести".

«22 октября 2077 г. Сегодня вечером я наконец-то им сказала. Всё плохо. Очень плохо. Папа кричал, что мне должно быть стыдно, чтобы я убиралась из дома. Мама просто плакала, и от этого почему-то было ещё больнее. Она ни слова не сказала, даже когда я стала собирать вещи. К Джону я пойти не могу — он ведь ещё ничего не знает. Может, и никогда не узнает. Если бы не эта хижина, мне негде было бы ночевать. Мне нужно время на то, чтобы всё обдумать. В последний раз я была здесь много лет назад. Маленькая девочка, играющая в старой хижине. А теперь мне так страшно. Станет ли мир таким, как прежде?»

23 октября, утром, началась бомбежка.

Голос несчастной девчонки, погибшей 210 лет назад и все эти годы пролежавшей в этой хижине, меня добил. Видимо навалилось все подряд — и семейство Эбернети, которые после гибели старшей дочери словно застыли в своем горе, но пытались жить дальше, и усталость от необходимости отстреливаться на каждом шагу, и начинающая прирастать маска социопата, которую я сумела на себя натянуть, чтобы выжить в этом аду, и мое одиночество и давящее свинцовое небо над головой. Я поняла, что больше так не могу.

Села на крыльцо и самым банальным образом разрыдалась. Малыш растерялся и закружил по поляне. Мужчины всегда бессильны перед женскими слезами, особенно внезапными и, казалось бы, беспричинными. Вот и мой пёс пытался понять, отчего я так горько плачу и не могу остановиться. Вроде не ранена, врагов поблизости нет….

А я рыдала обо всем на свете, но больше, конечно, о себе. В конце концов, мы всегда плачем о себе.

О том, как тяжело потерять человека. который много лет был тебе дороже тебя самой. О том, что горе — как бездонное горное озеро, наполненное ледяной черной водой, в котором ты тонешь, чувствуя, как легкие разрывает от недостатка кислорода, как тебя раздавливают тонны воды над твоей головой. И чтобы не тонуть, тебе приходится строить дамбу, отделяющую тебя от горя. И держать ее, держать каждый день. Стараться не чувствовать вообще никаких эмоций — иначе дамба может потрескаться и сломаться. Перестать общаться с людьми — они не скажут тебе ничего нового и интересного, а самое главное — никто из них не тот, кого ты потеряла, кто так тебе необходим, поэтому зачем тратить на них силы, которые тебе нужны, чтобы держать барьер?

О том, как мир выцветал, теряя краски и эмоции, как приходилось имитировать нормальные человеческие реакции, чтобы не пугать близких.

О том, что, наверное, кто-то мог бы мне помочь. Если бы знал, что мне нужна помощь.

Но никто не знал.

Девочка в хижине погибла быстро. Я жалела ее и завидовала ей. Мне надо было жить — и я жила. В своем маленьком персональном аду, тратя все силы на то, чтобы горе не утопило меня окончательно, и не понимая, что я уже давно там — на дне ледяного озера.

Чертовы Эбернети, чертов голос в записи просто разбили в дребезги все мое самообладание. И я плакала, впервые, за долгие, долгие годы, позволив своему горю вырваться наружу.

Малыш метался, не зная, как остановить мою истерику. Он принес мне усик дутня. Потом приволок ветку центроцвета с красивыми синими цветами. Потом притащил откуда-то ржавый пистолет и потрясающую по своей уродливости ветку. Пытался облизать мои и так мокрые щеки, скулил…

И тогда я посмотрела на своего самого лучшего в мире пса и взяла себя в руки. В конце концов, я отлично умею это делать. Горе никогда не кончается, оно, раз придя в твою жизнь, навсегда остается с тобой. И надо держаться. Хотя бы ради собаки.

При помощи ножа, обломка доски, выбитой из гнилого крыльца и такой-то матери, я выкопала неглубокую могилу. Стащила в нее останки девочки, вместе с матрасом — кости были такими хрупкими, что я просто побоялась к ним прикоснуться. Накрыла скелет ее же запасным платьем, забросала землей. При помощи куска нейлонового шнура сделала крест из пары веток.

С молитвами у меня всегда было туго, но, как помнила, прочитала «Отче наш» и пожелала покойнице хорошего посмертия.

Вернувшись домой, абсолютно опустошенная и обессиленная, рухнула на кровать и отключилась.

… мы сидели на веранде приморского кафе. Теплый ветер ласково шевелил цветы, высаженные в мраморные вазоны, навес давал приятную тень. Самый любимый человек смотрел на меня с улыбкой.

— Наконец-то я тебя нашел.

— Я скучала по тебе.

— Я тоже. К тебе было сложно прорваться, но мне помогли, — он обернулся и посмотрел назад. За соседним столиком сидела девушка в голубом платье. Она улыбнулась мне и помахала рукой. — Мне помогли.

— Это та самая, которую я сегодня…проводила?

— Да.

— Можно мне пойти с тобой?

— Тебе пока нельзя. Я же мёртвый, солнышко, ты забыла? — он нежно погладил меня по щеке, и я замерла, стараясь продлить это ощущение от тепла родной ладони.

— Я знаю, что ты умер. Но можно мне с тобой? — я настойчиво посмотрела ему в глаза. — Почему мне нельзя уйти к тебе?

— Рано еще. Живи, твори что хочешь, я пригляжу за тобой, — он засмеялся. — Заведи роман или сто котов, завари любую кашу, я подожду. Потом, когда придет время…мы всегда были вместе и останемся вместе.

— Приходи почаще, ладно? Мне так тебя не хватает… — горло сдавил спазм и все нужные слова так и остались невысказанными.

— Я постараюсь. Тут связь плохая, но я пришлю тебе подарок, — он снова улыбнулся и погладил меня по волосам. — Я люблю тебя.

— И я тебя люблю….

Когда я открыла глаза, я еще чувствовала его прикосновение. На душе было светло и радостно.

А за окнами спальни, огромными хлопьями, падал снег. В Содружество пришла зима.

Покойники всегда снятся к перемене погоды.