Король вернулся

      Нельзя описать ту ярость и одновременно с этим страх, которые испытывала Ирэн, когда возвращалась в кабинет «МакНелл Арсенал». Хоть она и знала Озмана уже очень давно, всё равно ей было очень страшно рассказывать о произошедшем. И всё же она решилась. Но Озман, босс и любовник, слушал доклад со спокойным лицом. Он располагал её к себе, утвердительно и успокаивающе кивая. Так, что Ирэн всё же смогла рассказать об унизительном поражении, нанесённым ей тем идиотом с ведром на голове. И, ничего! Озман встал со стола, прикоснулся к её ладони и прижался подбородком ко лбу, нежно прошептав:       — Ты сделала гораздо больше, чем я ожидал от тебя.       Ирэн аж дёрнулась — до того была неожиданной реакция Озмана на её провал. Босс нежно коснулся пальцами её подбородка и приподнял её голову, чтобы легонько чмокнуть.       — Благодаря тебе, Мерсер и Кай готовы ко встрече со мной. У меня теперь есть вся информация: время, место и люди. Ирэн, ты — бриллиант моей коллекции. Никакое оружие, никакая реликвия не сравнится с тобой.       Девушка послушно опустила голову и отдалась в любезные объятия Озмана, едва не расплакавшись. Не из-за провала, а из-за того, насколько нежно относился к ней её любимый человек. По-настоящему любимый и незаменимый.       — Скажи мне, Ирэн, — тихо говорил он, — считаешь ли ты наши цели опасными?       — Нет, — пробубнила девушка в грудь Озману. — Они просто вертихвосты. Их просто нужно прижать, и всё. Я сделаю всё, что ты скажешь, Озман. Только прикажи, и я в следующий раз не буду так глупо ошибаться.       — Всё хорошо. Тебе нужно отдохнуть. Я сам со всем разберусь.       Пришла пора переходить к решительным действиям. Не то чтобы требовалось стрелять из пушки по воробьям, но босс всё же пришёл к выводу, что настало время объявить гильдейскую войну между Бандой Озмана и «Пьяными гоблинами». Необходимо показать, что случается с теми, кто встаёт на пути у Золотого Стрелка.

***

      Грета яростно насиловала дверную ручку парадного входа в штаб, дёрнула её раз восемь. Никак не поддавалась. Вернее, ручка-то дёргалась, а дверь не открывалась. Мэй пыталась оттащить разъярённую ведьмочку от ручки, и, хоть и с большим усилием, ей это удалось. Она убедила Грету сесть рядом на крыльце и чуть-чуть подождать.       — Нет, ну что за хрень?! — ворчала Грета. — То этот дед, квестодатель, нас по двадцать раз переспрашивает, выполнили ли мы его задание, как будто у него склероз, то теперь эта дверь заикается! Что происходит?!       — Бывает такое, — безэмоционально пробормотала Мэй в ответ, вглядываясь вдаль улицы. — Иногда нужно подождать минуту-две, иногда час. Побыстрее бы лаги прошли.       — Лаги? — удивилась ведьмочка.       — Ну ты же не думаешь, что у деда реально был склероз, и что дверь нам кто-то подпирает?       — А что? Очень было бы в духе Мерсера, знаешь ли.       — Да нет. Сейчас лаги пройдут, и...       Не успела Мэй договорить, как дверь за спиной Греты начала открываться сама по себе и закрываться. Открылась четыре раза, закрылась тоже четыре. Итого восемь — ровно столько раз Грета ранее дёрнула за ручку. С чем связана такая задержка реагирования двери? Теперь уже, когда на другой стороне точно не было подпирающего хихикающего Мерсера, можно было с уверенностью подтвердить, что Мэй оказалась права. Грета раздражённо встала и дёрнула за ручку в последний, нечётный раз, чтобы наконец попасть внутрь.       В штабе сейчас был один лишь Мерсер, лежавший на диване. Не дрыхнувший, к удивлению девочек. Грету плут сейчас не шибко интересовал, а вот Мэй, отпустив ведьмочку в подвал, подошла к Мерсеру и потянула его за щеку.       Он не отреагировал. Странно. Лежал, вроде бы, с открытыми глазами и абсолютно точно не спал, но в любое другое время Мерсер бы рявкнул на попытку подразнить от Мэй. Жрица сразу заподозрила неладное.       — Мерсер? Ты... живой вообще? Как статуя прямо.       — Да. Нет. Наверное, — монотонно ответил разбойник, не отвлекаясь от завораживающего вида на пустую стену.       — Что случилось? Я тебя сутки не видела. Даже Кейси объявился, а ты сам-то где пропадал?       — Пил.       Ещё одна несостыковка. Похмелье у Мерсера должно выглядеть совершенно по-другому: он должен был стонать и плакать, параллельно с этим выблёвывая океан виски, оказавшегося лишним для его печени. Но всё же, Мэй точно смогла определить, что Мерсер недавно плакал — по покрасневшим и высохшим мешкам под глазами. Жрица решила зайти за диван и удивилась: полумёртвый Мерсер привстал и принял сидячее положение, чтобы убрать ноги и позволить Мэй сесть рядом. Как минимум, он ещё способен реагировать на окружение, хоть и выглядел так паршиво.       — Ты не похож на себя, — сказала Мэй, усевшись рядом.       — Значит, Кейси всё-таки не рассказывал. Молодец, — холодно проворчал разбойник.       — Что не рассказывал?       — Ну, у меня для тебя хорошая новость. Как ты и хотела — меня победила девушка. К тому же, моя бывшая. Правда узнал я о том, что она моя бывшая, изменявшая мне с моим злейшим врагом, прямо перед дуэлью. Потому и проиграл. Всё. Радуйся.       Такой внезапный поток искренности сначала вогнал Мэй в ступор, и когда она собралась ответить, то задалась вопросом:       — У тебя... девушка была?       Всё то, что Мерсер ранее скрывал так долго, в один момент рассказал Мэй. Безэмоционально, мрачно; голосом, полным тоски и безнадёги. Не столько история сама была жуткой, хотя и не без этого, сколько реакция на неё от прежде жизнерадостного разбойника. Всё, что приключилось с Ирэн, у Мэй вызывало одновременно и отвращение, и жалость. То, как о ней говорил Мерсер, жрицу раздражало: в речах плута чувствовалось, что он воспринимал Ирэн как свою собственность, ныне украденную.       Собравшись с силами, Мэй выпалила первое, что пришло ей в голову, чтобы взбодрить согильдийца:       — Считай, что вы квиты. Ты же сам не святой. Вот хотел ты ей обладать, но сам, небось, гулял направо и налево, а?       Мерсер понуро посмотрел на Мэй, а потом опять отвернулся к стене, совершенно невозмутимо сказав:       — Нет. Я же считал, что мы всё ещё пара, пусть и далеко друг от друга. Я столько прекрасных девушек отшил, да даже с куртизанками не заигрывал. Просто потому что я думал, что сохраняю верность этому человеку. Я чувствую, будто я зря всё это время сдерживался.       Услышанное Мэй поразило. Первые секунды жрица даже не находила что ответить, и просто озвучивала свои мысли вслух.       — Это так... не знаю, не подходит тебе. Я, кажется, так давно тебя знаю, но при этом будто бы совсем не понимаю, кто ты вообще такой, — говорила она. — Ты правда хранил этой девушке верность всё это время?       — Теперь жалею об этом.       И даже несмотря на нотки сарказма в подавленном голосе, Мэй всё равно ахнула.       — Как..? Я не понимаю, почему, — простонала она, отвернувшись, — почему ты, когда не пытаешься меня разозлить, раздражаешь меня ещё сильнее! Ты же не такой. Почему ты сначала отказался помогать Кейси в Эншене, а затем, забесплатно, спас его там? Почему ты никому не позволяешь прикасаться к своей коллекции, и, опять же для Кейси, делаешь исключение и даришь меч? Почему ты такой невыносимый козёл, и при этом хранишь верность?       Мэй не сдержалась и холодными ладонями развернула лицо Мерсера к себе, чтобы заглянуть в глаза этой загадке. Руки её прижали щёки разбойника к скулам, сделав лицо его нелепым и пухлым, как у хомяка.       — Ты можешь быть просто тем Мерсером, которого я всегда всё это время знала? Никогда не сдающимся, упёртым до отвращения бараном, но всё же моим другом? Почему ты продолжаешь строить из себя того, чей образ тебе никак не подходит?       Мерсер обомлел то ли от ледяных, но нежных рук Мэй, то ли от сказанного ей. И что на это можно ответить? Он вёл себя так, как мог; просто следовал своим эмоциям и не более того. Вся жизнь и бои на арене — две кардинально разные вещи, и необязательно в обычной повседневности пытаться проворачивать тактические манёвры с восприятием окружающих.       Пытаясь найти ответ на вопрос Мэй, в голове Мерсера всплыл образ Ирэн, упавший лицом в землю с воткнутым в спине мечом. Предательница повержена, но никак не получалось испытать радости от такой победы. Что толку, если Ирэн всё равно его не любит?       — Мэй, я...       Глаза Мерсера стали стеклянными, намокли. Его голос задрожал, и чтобы не поддаться стыдливому по мнению разбойника чувству, он поспешно замолк. Мэй же не видела ничего постыдного в том, что Мерсер может быть человеком. Она не обвиняла его за это. Возможно, разбойник слишком тугодумен, чтобы понять, что речь Мэй целиком и полностью хвалебная, полная восхищения и не иначе.       — Мерсер... Вне зависимости от того, в какой ты ипостаси, я всегда буду твоим другом, — вполголоса сказала Мэй, глядя ему в глаза. — Я всегда здесь, с тобой. Я же твоя целительница, ты без меня и шагу не ступишь. Правда?       Она хитро подмигнула и с улыбкой склонила голову.       Мерсер не сдержался. Он обхватил Мэй и уткнулся лицом в её корсет, приглушённо разрыдавшись.       — Прости меня! Я законченный ублюдок, я знаю это! Я... Мне... Мне так жаль. Если бы я просто был хоть чуть-чуть более внимателен к чувствам вас, моих друзей, я бы не допустил такого! Мэй, умоляю, прости меня!       — Тихо, тихо...       Мэй одной рукой прижала Мерсера за спину, а второй начала успокаивающе гладить по макушке.       — Было бы за что извиняться. То есть, нет, тебе есть у кого просить прощения и вполне за дело, но никак не за то, что ты живой человек, а не хладнокровная машина. До тех пор, пока ты живой, ты в моих руках. Я смогу тебе помочь. Если бы ты был таким, каким требуешь от себя сейчас быть, то никто бы тебя не вылечил. Человек, в отличие от механизма, пусть исцеляется и сложнее, но он более податлив к этому. У машины-то защитных реакций нет.       Мерсер затих, и так просидел в той же позе, прижавшись к Мэй, где-то полминуты, после чего отодвинулся и заглянул ей в душу.       — Я не заслуживаю твоей доброты.       — Дурак ты, Мерсер.       Мэй тихо хихикнула и замолкла, поймав на себе твёрдый и невозмутимый взгляд. Загадка этого человека была решена в тот момент, когда он сам обнажил собственные слабости перед настоящим другом, которому мог доверять. Не Каем, итак с Мерсером знакомым уж очень давно, а кем-то относительно того старого эльфа новым. Сложно было поверить, что такой, как он, противный нелюдимый разбойник, сможет расслабиться в чьих-то объятиях спустя все те ссоры и драки, что он пережил с бандитами, монстрами и самой судьбой.       Глаза Мэй и Мерсера говорили за них самих намного красноречивее любых слов. Внезапно, Мерсер почувствовал себя так легко и спокойно, будто бы рядом с Мэй он мог забыть, хотя бы на несколько минут, о тяжести своей ноши.       Мэй чувствовала его тёплое дыхание, и от этого её сердце лишь ускорило темп. Он был так близко. Непроизвольно занервничав, жрица попыталась подавить все сомнения и медленно, очень-очень медленно, потянуться к нему.       Вся эта история началась с того, как Мерсер защитил Мэй от мерзавцев в переулке. Лучшее, что она может сейчас сделать, это защитить Мерсера в ответ, от его же сомнений и нерешительности.       Когда губы Мэй оказались ещё ближе, теперь уже Мерсер обратил внимание на её дыхание. Лёгкое, нежное, успокаивающее. Такое, от которого можно растаять — и даже не желать воспротивиться этому.       Гладкая кожа щёк целительницы и шероховатая борода наёмника вот-вот сомкнутся.       — Да, Мэй, ты была права! — крикнула Грета, выскочив из подвала. — Посох правда больше урона вносит, чем книга!       Мгновенно как молнии разрастание, Мерсер и Мэй отскочили на противоположные края дивана и неспособные скрыть красные томатные щёки, начали сумбурно тараторить себе под нос всякий бред, о своём.       — Посох? Да, посох, — отдышалась Мэй. — Посох сильнее книги, логично, да.       — Человек-Арсенал, прозвище, люблю пушки, люблю собирать пушки, кинжалы мои кинжалы...       Грета с подозрением покосилась, почувствовав, что ворвалась невовремя, но Мэй, вскочив с дивана, сразу же обратилась к ведьмочке.       — Ну что, пойдём?       — А, ну да! — кивнула Грета.       Девочки вышли на улицу и Грета, когда закрыла за собой дверь с третьего раза, спросила Мэй ненароком:       — Так что с Мерсером?       — Что-что? — отдувалась жрица. — Похмелье, как обычно.       Оставшийся в одиночестве Мерсер захихикал над абсурдностью ситуации. Не стоило так расслабляться, понимая, что изначально они с Мэй были не одни. Но он, по крайней мере был рад что его взбодрило обстановкой. Хотя радость была недолгая.       Он опустил пальцы на столик и начал перебирать ими, как ножками. Его посетила тревожная мысль о том, что не прошло и пары суток с раскрытия предательства Ирэн, а он уже лезет целоваться с Мэй. Это не стыковалось с тем, как он кичился своей верностью. Нет, по идее, он имеет полное право жить дальше своей жизнью и не оглядываться на предыдущий неудачный опыт, но из-за стремительности развернувшихся событий Мерсер всё же засомневался.       Хорошо хоть теперь он нашёл какие-никакие силы, чтобы хотя бы нервно посмеяться над собой. Это уже лучше, чем валяться полутрупом целыми днями, сожалея об утрате и бессмысленности бытия.       Мэй ему правда нравилась, очень. Но всё произошло так неожиданно для Мерсера, что тот не мог в полной мере проникнуться её утешением. Ему определённо нужен ещё толчок, чтобы справиться со стрессом, но теперь он знал, что не всё тщетно; что он может ещё вынырнуть из этого безнадёжного омута.       О каком "толчке" идёт речь? В понимании нормального человека, наверное, имеется ввиду спорт или работа. Но в понимании разгильдяя Мерсера ответ один — бухло.

***

      Ещё чуть-чуть, и разбойник бы попал под дождь. Благо, когда уже вечерело, Мерсер успел забежать в ставший родным «Домик Скряги» и протиснуться через толпу к барной стойке. Не самая простая задача, на самом деле. Таверна состояла из широкого Т-образного зала, больше подходящего для какого-нибудь собора, но даже несмотря на обширность помещения, вечером протолкнуться через народ было проблематично. Мерсеру не привыкать, он всё же добрался до барного табурета и заученным движением выбросил золотую монету на стойку.       — Как обычно, — сказал Мерсер.       Трактирщик непонимающе посмотрел на разбойника и на монету. Затем снова на разбойника, затем снова на монету. Так и не сложив два плюс два, он задал вопрос:       — Откуда мне знать, как у тебя обычно? Я тебя тут впервые вижу.       Мерсер только сейчас взглянул на бармена и не узнал его.       — Прошу прощения? — удивился плут. — Это я тебя тут впервые вижу. Где Гильермо?       — Простудился. Пока я за него, — ответил бармен, протирая кружку.       С непривычки стало некомфортно. Гильермо никогда не протирал кружки на людях, и Мерсер даже не понимал, стоит ли реагировать на казалось бы клишированное для бармена действие.       — Виски. Пока одну стопку. Потом как пойдёт, — пояснил Мерсер.       Бармен, недолго думая, взял стеклянный стаканчик и налил из гранённой бутылки золотистый алкогольный напиток, и протянул его ворчливому разбойнику. Мерсер сразу же схватился за стопку и одним залпом её опустошил. Но что-то всё-таки не так.       Мерсер зажмурил глаза и громко выдохнул в сторону.       — Что за..? Ты мне нассал в стакан, что ли?       — Это виски, парень. Он таким и должен быть, — ответил трактирщик.       — Не гони. Это не виски, это керосин какой-то. Давай нормальное, — сказал Мерсер, стуча стопкой по столешнице.       — Нет другого. Кончилось.       Вот тут-то Мерсер смутился уже всерьёз. «Домик Скряги» уже не казался каким-то родным. Антураж тот же, интерьер тот же, но люди все вокруг неузнаваемые... Даже музыкантов нет. Что случилось с любимым баром?       — Ладно, давай это же, — смирился Мерсер и подкинул ещё одну золотую монету.       Бармен уже было потянулся за бутылкой, но когда с улицы послышались колокола, остановился. Равно как и все посетители, кроме Мерсера. Будто бы с колоколом кто-то заморозил время. Стоило колоколу пробить двадцать раз, огласив время наставшего вечера, все резко куда-то засобирались. Даже трактирщик поспешно вышел из-за стойки и покинул помещение, как при пожарной эвакуации.       Мерсер поднял бровь. Так не должно быть.       ...       Но оставшаяся бесхозная бутылка виски так и манила. Мерсер сам взялся за неё и налил себе ещё один стаканчик, после забрав монеты себе обратно в карман. Ему же больше достанется, чего жаловаться?       Правда, подозрительно-то как...       После второй опрокинутой стопки, разбойник дальше пить не стал. Он замер всем телом, разве что рукой ритмично постукивал стаканчиком, пытаясь боковым зрением смерить зал. Тому, что все ушли, как загипнотизированные, было лишь одно объяснение — кому-то было нужно, чтобы «Домик Скряги» опустел.       Одно хорошо — в опустевшем баре повисла такая гробовая тишина, в которой становится уловим любой лишний шорох. Мерсер был способен уловить шаги с улицы и даже различать их. К трактиру приближались спешные шаги, перебивающиеся ритмичным постукиванием по камню. Трость. Трость чаще всего носят пожилые люди, либо богачи. Хоть для богачей этот район не являлся местом привычным, для пожилого человека шаги слишком быстрые. Значит...       Дверь со скрипом открылась и, постучав два раза по полу тросточкой, вошедший человек огласил своё присутствие ещё до того, как Мерсер пришёл к своему заключению.       — На~шёл.       Голос, спокойный и низкий, с хрипотцой, вибрировал эхом по помещению благодаря своей глубине, и пусть сказал он почти шёпотом, с этой грубостью и звучностью ему бы не пришлось даже никого перекрикивать.       Сердце Мерсера скукожилось, но виду он не подал — так и продолжал сидеть за стойкой, даже не оглядываясь. Он разве что обессиленно опустил стакан, начав водить по его граням пальцем.       — Поздравляю, Озман, — устало вздохнул Мерсер. — Долго же искал, однако.       — Да уж, старый друг. Пришлось много времени потратить на то, чтоб скрыться от правительства. Но ничего страшного. Насколько я знаю, ты ведь общался уже с моей невестой?       Он монотонно дразнит Мерсера. Были бы сейчас у плута силы вестись на эту провокацию — повёлся бы. Но сейчас в сердце лишь леденящая злость. Старые заклятые друзья и лучшие враги общались так, будто не виделись не месяцы и годы, а всего-лишь пару дней. Причиной тому всё попытка каждого удержать лицо.       Мерсер развернулся вполоборота, левую руку так и оставив на стойке, а правой удручённо уткнулся в колено.       — Почему ты не оставишь меня в покое? Прошло столько времени; ты если б забыл про меня и не тратил время, добился бы таких высот, которым позавидовал любой смертный.       Озман усмехнулся. Неужели Мерсер считает, что дело именно в нём — в том, какой он весь из себя особенный и незаменимый? Нет, вовсе нет.       — Ничего личного, Мерсер. Просто я не могу позволить человеку, ограбившему меня, спокойно жить.       — Смешно, ага, конечно. Давай честно, ты, плаксивый маньяк с комплексом бога, просто никак не можешь смириться с тем, что с тобой никто дружить не хочет, и единственный друг тебя, оказывается, ограбил.       Смешок Озмана перерос в умилительный хохот.       — Ох, брось! Если ты так хочешь считать себя частью глобального замысла, то так и быть: мы, честные трудолюбивые бандиты, просто удовлетворяем спрос общества, пока ты, как обезьяна, кидаешься на блестяшки и загребаешь себе их в карман. Это мой долг избавить мир от таких вандалов, как ты. Всё просто.       — И что, — хрипнул Мерсер, — убьёшь меня?       — Ужас! Я что, по-твоему, варвар какой-то?       Озман погладил себя по бороде и, нахмурившись, тихо сказал:       — Я здесь, чтобы объявить тебе старую-добрую войну. Официально, в лицо, чтобы ты мог спать спокойно, зная, что я за тобой слежу. Надеюсь, тебе очень понравилось наше с Ирэн представление. Так вот, готовься, скоро я лишу тебя всех близких людей. Как их там... «Пьяные гоблины», да? Название ты придумывал?       Мерсер ударил по столу и начал рьяно, чуть ли не слёзно, вымаливать:       — Чтоб тебя, Озман! За ту кражу ответственен только я. Не смей впутывать в это других! Если у тебя осталось хоть какое-то представление о человечности, то не вздумай! Ты хочешь вернуть Ножницы Кукольника? Подавись ими, они твои, только оставь, твою ж мать, меня и моих друзей в покое!       Улыбка на лице Озмана становилась всё шире.       — Забрав у меня Ирэн, ты итак забрал у меня всё, ублюдок. Только попробуй тронуть что-то ещё, и я убью тебя.       — Мерсер, не смеши. Убить меня? Нет, моих парней ты крошишь эффектно, я не спорю, но... это же я тебя научил драться. Я научил тебя всему.       Плут обратно повернулся к своему стаканчику, повращал его в руке и, недолго думая, выдал ответ.       — Не всему. Я учился до тебя, и буду учиться после того, как ты сдохнешь.       Всего доля секунды понадобилась Мерсеру, чтобы исчезнуть на месте. Озман всего-навсего размял плечи и завёл себе трость за спину, чтобы заблокировать удар практически телепортивовшегося разбойника позади.       Остриё кортика пусть и было отбито, но вторая рука Мерсера, собранная в кулак, уже собиралась нанести удар по почкам. Играючи, Озман отвёл трость в сторону, чтобы отбить и кулак. Так, почти не глядя, Озман отбил целую серию атак Мерсера, пусть он и стал продавливать его от входа к стойке.       Рывок, с которым Мерсер буквально прошёл врага насквозь, оставил после себя дым. Озман снова стоял спиной к разбойнику, что схватил его за плечо и собирался бросить через прогиб! Но злодей даже не сопротивлялся. Когда Мерсер перебросил его через себя, тот грациозно сгруппировался в воздухе и цокая каблуком приземлился прямо на барную стойку, отводя трость в сторону, как акробат. После такого единственное, что сделал Озман, так это поправил свой цилиндр кончиком трости, который так и не слетел с его головы!       Предугадывая следующий рывок Мерсера, Озман наконец вытащил вторую руку из-за спины со своим знаменитым золотым пистолетом и открыл огонь — не по разбойнику, а по брошенному табурету! Табурет принял пулю на себя, закрыв Мерсера, но Озман просто-напросто сделал изящный шаг в сторону чтобы увернуться. Во время шага он подцепил носком сапога бутылку виски и прямо во время боя сделал глоток.       — Фу. Мерсер, что с твоим чувством вкуса? — скривился в лице от горького противного напитка Озман.       Но разбойника уже здесь не было. Он опять скрылся в невидимости — для Озмана Мерсер был как раскрытая книга. Бандит занёс трость за спину и клювовидным набалдашником зацепил вышедшего из невидимости Мерсера с кортиком, чтобы перекинуть его через себя и сбросить со стойки. Ещё к неуспевшему приземлиться врагу Озман спрыгнул.       Мерсер перекатился, и прямо из сидячего на колене положения выхватил пистоль, направив его себе через плечо в голову Озмана. Пистолет Озмана же упёрся в щёку разбойника, и так они остановились. В этот момент разбойник корил себя за то, что сам попал в проигрышное положение — Мерсер держался лишь упором в колено, согнувшись в три погибели и смотрев на противника лишь периферийным зрением, в то время как Озман стоял ровно и твёрдо — ему не нужно было даже напрягать руку, держа пистолет выше плеча, как сейчас плуту.       — Я разочарован, — хмыкнул Озман. — «Не всему»... Ты репетировал, что ли? Мерсер-Мерсер... ты не только не научился ничему новому, но и забыл мои же уроки: не будь таким предсказуемым.       — Сам-то ещё не выстрелил, потому что королева драмы, — проворчал Мерсер в ответ.       Но на самом деле они оба знали, почему выстрела ещё не последовало. Напряжение и накал в потасовке достигли пика. Рефлексы бойцов за пределами человеческих: стоит кому-то из них хотя бы напрячь фалангу пальца, чтобы надавить на спуск, другой это заметит и постарается опередить. Это была психологическая битва.       Чтобы одолеть Озмана, Мерсеру нужно было думать не на два шага вперёд, а на три. Из такого положения он не сможет разглядеть палец врага на крючке, но вот Озман, скорее всего, уже сфокусировался на пальце Мерсера. Именно на пальце, не всей руке. У разбойника есть всего одна пятая доля секунды, чтобы дёрнуть трицепсом.       Мерсер толкнул снизу руку Озмана, сбив прицел, и стволы пистолей одновременно вспыхнули. Разбойник промахнулся, но главное, что стрелок также по нему не попал.       Нельзя останавливаться. Мерсер в отшаге полоснул противника в живот кортиком, отчего тот тоже отшатнулся, и враги снова прицелились друг в друга.       — Ох... Уже лучше, старина, — проговорил Озман, придерживаясь рукой через трость за рану.       Вместо колкого ответа, Мерсер оттянул пальцем курок, но дёрнулся, когда увидел, что Озман отвёл пистолет в сторону и выстрелил, казалось, в стену! Он попал в бутылку на пристенной витрине, со звонким треском разбив её. Не сумев подавить природный рефлекс, Мерсер повернул голову в место выстрела — ошибка.       Стоило ему выпустить Озмана из своего поля зрения, как тот сразу же вдарил тростью Мерсеру по хребту — да причём с такой силой, что разбойник перелетел через стойку и столкнулся со всё той же витриной. Под грохот и трещащий визг стекла множество бутылок обрушились с тумбы на Мерсера, унизительно окатив того содержимым.       Разбойник простонал, пытаясь нащупать место, о которое можно опереться, чтобы не пораниться об осколки. Но ему уже в тот момент стало очевидно — этот бой он продолжать не может. Пока он пытался встать, Озман уже убрал пистоль в кобуру, достал сигару со спичкой и зажёг табак.       — Что ж, поздоровался, — пробубнил Озман под нос с сигарой в зубах. — Пойду дальше по своим делам. Мне ещё котёл в аду кипятить, для тебя.       Вместо того, чтобы затушить спичку взмахом, Озман бросил её в покрытого с ног до головы спиртом Мерсера, и развернулся. Бандит уходил под взрыв, оставив плута позади себя сокрушённым.       Когда контузия прошла, Озмана уже след простыл. Мерсер держался за голову и продолжал стонать, пытаясь сфокусировать своё зрение хоть на чём-либо. Теперь он лежал на изрезанной осколками от взрыва спине, но ему нельзя было поддаваться боли. Он перевернулся обратно на живот и принялся ползти из горящего трактира, пусть даже неспособный сейчас встать от тяжести ранений. Он полз и материл себя, и своего врага, ворчливо под нос.       — Озман, сукин ты, кх, сын...       Мерсер проклинал себя за то, что за всё то время, пока Озман искал его по всему королевству, разбойник так и не смог превзойти давнего врага ни в чём. Этот человек оставался вне весовой категории дуэлянта. И физически, и морально. Сраный манчкин, стратег и воин, думал Мерсер. Сам Мерсер всего-лишь раздолбай; самый опасный во всём королевстве, но всё ещё безнадёжный раздолбай.       Но сдаваться он не собирался. Сейчас Озман может хоть упиться своей маленькой победой в этой дуэли. Всё равно. Не сопротивляются только мёртвые.       Подползя почти к выходу, Мерсер почувствовал, как дрожат его руки. Возможно, драка прошла бы совсем по другому сценарию, будь он яростней из-за утраты Ирэн, считай он себя человеком, которому нечего терять. Но теперь он сквозь стоны шептал..:       — Мэй... Только попробуй, мразь, хотя бы притронуться к Мэй...       И всё же, с осознанием пришёл и прилив сил. Мерсер встал на ноги и вышел из здания, оказавшись под ливнем, способным, хоть и медленно, смыть кровь с лица и спины.