Злодеями не рождаются

Год

      Только когда бездыханное тело Мерсера унесло течением под водопадом, Озман развернулся и почувствовал, как неумолимо иссякает решимость. Как раз в тот момент, когда поздно уже что-то менять. Он не глядя попытался убрать пистоль в кобуру, но не попал, и только когда целиком сфокусировал свой взгляд на оружии, умудрился его спрятать. Из-за подкосившихся ног Озман не смог уйти далеко — дошёл до первого дерева и уткнулся в него локтём с громкой отдышкой.       Эхом отдавались последние слова Мерсера: «Ты же не станешь и впрямь стрелять в своего друга». Казалось, что поздно было отрицать: не после выстрела, а после того момента, когда подозрительный Озман направил Ирэн шпионить за Мерсером. Друзья так не поступают. К тому же, по показаниям Ирэн, Мерсер с самого начала не считал Озмана другом и точил зуб на его имущество.       Но это не может быть правдой. Как минимум потому что у Озмана на момент знакомства с Мерсером не было никаких Ножниц, никаких Фолиантов — только амбиции, в последствии реализованные. Настолько скудоумный человек не мог планировать на сто шагов вперёд, как это тогда казалось; на такое не способен даже его сообщник Кай.       Никакой речи о безрассудном ограблении изначально не шло. Они просто не уродились предателями, а потому их всё ещё можно было исправить, даже силой. Впрочем, наверное, уже слишком поздно.       Озман чувствовал как дрожали его руки. Стонущее болевое ощущение, как после наркоза, отдавалось после продолжительного аффекта, и разразившийся страх обволакивал итак напитанный напряжением воздух.              В подземном дворце, убежище Банды Озмана, все только и перешёптывались. Громкого гула не стояло, как обычно, и это создавало лишнее напряжение на главаря, который попытался лишь поспешно пройти в свой офис, игнорируя всех вокруг. В кабинете со скрещенными руками на груди ожидала Ирэн в простой горожанской одежде и, услышав скрип двери, обернулась, завидев босса. Хотя, на тот момент он был её главарём — только нанимателем.       — Полагаю, вы убили Мерсера? — спросила она. — Я выполнила часть сделки.       Озман выставил палец, приказав девушке ожидать, сам подошёл к креслу и распластался в нём, как подтаявшая льдина. Босс устало снял цилиндр с головы, положив его на стол, вместо шляпы забрав сигару из портсигара.       — Просто поверить не могу, — фыркнул он.       Невозможно было не заметить огромное неприкрытое слабое место сильного человека. Та точка, за которую цепляются и отталкиваются в своём пути светские карьеристы, коей возомнила себя в момент Ирэн. Она зашла за спину кресла и положила руки Озману на плечи, начав успокающе массажировать.       — Вас можно понять. Я бы сама не поверила, если б не следила за ним так долго.       — Они заблудились. Им ещё можно вправить мозги, — твердил Озман вроде бы в ответ, но в то же время как бы сам себе.       — Горбатого могила исправит. Вы же понимаете, что вам ещё и Кая нужно...       — Точно. Кай. Может, с ним ещё удастся наладить какой-то контакт. Может, я пойму, что ими хотя бы движило.       Ирэн пришла в недоумение от услышанного, но в голосе этого не показала.       — Боюсь, они уже сбежали, поджав хвост. Нужно просто догнать их и проучить. Всё же просто, так?       Озман выдохнул облако дыма, ненадолго закрыл глаза, задумавшись, а затем резко выпалил:       — Пошла вон.       Руки Ирэн мгновенно остановились, хотя нельзя сказать, что та была ошарашена услышанным. Она отстранилась от кресла Озмана и вышла из кабинета, оставив его наедине с собственным отрицанием.       На выходе из офиса её ожидал Шейн. Ирэн обратилась первой:       — Я сделала всё, что от меня требовалось. Даже больше. Я жду оплаты основной части.       Шейн кивнул и, уводя Ирэн дальше от офиса, спросил по дороге:       — Как босс отреагировал?       — Он не в себе, очевидно. Думает, что можно ещё как-то их заставить искупить вину, хотя, по хорошему, их нужно было бы просто прихлопнуть. И всё. Ну, это моё мнение. Вы сами решайте.       Эльфу-жрецу было противно оттого, как много Ирэн себе позволяет, но всё же она оставалась правой — отпускать предателей нельзя как минимум потому что это огромный ущерб репутации и стабильности гильдии. У Озмана было особое отношение к Мерсеру, но если каждый возомнит себя Мерсером, то это вопрос времени, когда лишённые обязательств бандиты разбегутся из банды с преднамеренно откусанным куском. Тем серьёзнее ситуация была из-за факта предательства — не проступка или ошибки, а нарочито подлого поступка, манипуляции доверием.       — Так, — Шейн резко остановился, когда дошёл до своего прилавка в канализационном убежище.       Жрец достал толстый кошелёк и вручил его Ирэн, параллельно спросив:       — Ты сможешь заработать ещё больше, если продолжишь работать с нами.       Ирэн с небольшой заинтересованностью подняла бровь.       — Что вам ещё нужно?       — Мне. Озман, откровенно говоря, падок на... кхм... В общем, он с большей вероятностью послушает красивую и уверенную в себе девушку, чем своих подопечных. Особенно после... случившегося. Если бы ты могла вступить в наши ряды и направить настрой босса в нужное русло, то ты бы добилась куда большего, чем кошелька. Подумай об этом.       После услышанного девушка прикусила губу и алчно ухмыльнулась. Шейн добавил:       — Я свяжусь с тобой позже. Мне пока надо решить вопрос со второй крысой.       — С Каем? Вам помочь?       — Ты знаешь, пожалуй... да. Позови Гарсию. Мне нужен его отряд. Обложим дом Кая, схватим его, приведём к Озману. Босс поймёт, насколько эти крысы были мелочными и жалкими, и соберётся с силами.       Ирэн кивнула и ушла на поиски Гарсии — члена Банды Озмана, возглавлявшего перед вступлением отряд наёмников, который Озман просто «выкупил». Именно его команда всего через полчаса оцепит поместье чернокнижника и возьмёт штурмом.

Девять месяцев

      Тогда ещё Фостер работал не в КРУ, а в КБР — Королевском бюро расследований. Принципиальная разница разведки и бюро в том, что второе агентство занимается исключительно внутренними делами и является инстанцией на ранг ниже КРУ. Впрочем, КБР остаётся ключевой охранной системой государства, являясь сердцем-жандармерией. Служить в бюро было настолько престижно, что Фостер мог себе ни в чём не отказывать. Он сидел за столом в своём кабинете, напоминающим скорее будуар императрицы, и громко чавкал, причмокивая пальцы — на столе красовалась расписная миска, доверху заполненная толстенными креветками.       В ответ на три постукивания в дверь, Фостер с набитым ртом выкрикнул:       — У меня обед!       Но это не остановило Озмана, когда он вошёл в кабинет. Когда Фостер увидел на пороге статного аристократа, то чуть не подавился креветкой, поскольку весь организм на секунду будто бы завис. Неловкими, трясущимися пальцами Фостер сдвинул миску на край стола и нерешительно встал с кресла.       — Д-добрый... день, Озман.       — Добрый-добрый, старина. Ну что, как жизнь? Как служба?       Озман легкомысленно прошёлся по кабинету, стукая тростью, и захватил с угла стул, который поставил перед столом служащего. Когда бандит уселся, сел и Фостер.       — Я-я? Д-да хороша жизнь, х-хороша служба, — нервничая отчитывался Фостер, искренне желая стереть накатившие капли пота со лба, но не решавшийся сделать лишнее движение.       — Что с тобой? — удивился Озман. — Ты так из-за меня переживаешь? Да брось.       Голос Озмана был успокаивающе тихим, а манеры — любезными. Они должны были остудить тревогу Фостера, но тот никак не мог угомонить бешено колотящееся сердце. Особенно, когда бандит взглядом проводил по потолку и стенам кабинета, оценивая убранство.       — Да уж, неплохо ты устроился. Кто ж тебя на это место пропихнул? — с холодной, но добродушной иронией спросил Озман.       — Т-ты, Озман.       После риторического вопроса от бандита, Фостер смирился с тем, что успокоиться не выйдет. Никогда влиятельные преступники не задают подобные вопросы просто так. Озману точно что-то было нужно, но сам гость искренне не понимал, откуда столько накатившегося стресса у Фостера.       — Да, точно-точно, — усмехнулся бандит. — Фостер, друг мой, скажи: ты согласен, что долг платежом красен?       — Д-да..? Я так понимаю, тебе нужна моя помощь.       — Динь-динь, ответ правильный! Не переживай, ничего сложного, особенно для такой важной шишки, как ты, КБР-овец. Мне просто нужно кое-кого найти, вот и всё.       Услышанное для Фостера было сродни бальзаму на душу. Для КБР не было ничего проще, чем найти кого-то, да и к тому же, если выполнить эту простую просьбу, то Озман сможет щедро отблагодарить.       — Фух... — почти просвистев, выдохнул Фостер. — Кого?       — Помнишь, я просил скрыть личные дела на всех в моей гильдии, кто рангом выше офицера? Чтобы «ваши» «наших» не тревожили? Двое из банды пропали, очень важные мне люди. Мы весь континент прошерстили, но ничего не нашли. Нужна более точная наводка, любая информация.       — М-могу спросить, зачем? Просто, если речь идёт о... ну... ликвидации, то...       — Нет-нет-нет! Они правда пропали. Я хочу узнать, всё ли с ними в порядке.       Вроде Озман и говорил о своих подчинённых с особым беспокойством и проявлял к ним неожиданную для Фостера заботу, агент так и не смог взять себя в руки. И у него была на то особая причина.       — Э-это из твоей... «гильдии», значит, да..?       — Да. Мне просто нужны их дела, и всё.       — Н-ну... я... не могу их дать. Прости, Озман, пожалуйста. Я был бы рад тебе помочь, н-но я... но я не могу, никак. Может, я чем-то ещё могу помочь?       Озман вздохнул и цокнул языком. Конечно же он знал, что Фостер мог помочь, но чего-то боялся. Скорее всего, речь шла о какой-нибудь королевской отчётности, в которой факт услуги по блату быстро был бы раскрыт. Но у всего есть своя цена. Даже у смелости.       — Сколько? — спросил Озман.       — Я не...       — Триста? Пятьсот? Миллион? Золото — не проблема, друг. Просто назови свою цену.       — Нет, Озман. Дело не в деньгах.       Фостер виновато склонил голову и уложил ладони на стол в знак сдачи. Тут агент правда был бессилен, какие бы суммы не предлагали.       — М-да. Что ж, видит Свет, я не хотел, но мне тогда придётся не просить, а приказать тебе, Фостер. Мне нужны эти дела, так или иначе.       — Озман, я, ну... Приказы идут от короля, но этот приказ я бы не выполнил, будь ты хоть трижды королём.       — Ну и как это понимать?       — Потому что я уничтожил ваши документы. Это был самый лёгкий способ скрыть личные дела от реестра. Я просто... физически не могу помочь, Озман.       Озман поймал трёхсекундную паузу, после чего поднялся со стула и в раздумьях начал слоняться из стороны в сторону по кабинету.       — Значит, уничтожил.       — Так точно.       Удручённый вздох.       — Ты идиот? Кто тебя просил уничтожать дела? Нужно было просто взять их под контроль, чтобы никто нос лишний не сувал! Что сложного? Что непонятного?!       — Н-но...       В этот момент Озман будто бы оглох. Он не слышал оправданий Фостера, он не слышал треска из камина. Только гул в ушах. От такого бандит перепугался и огляделся по сторонам, но ничего так и не понял. Это не какое-то волшебное вмешательство или ещё что-то. Нет. Это внутреннее переживание.       Осознание того, что гигантская преступная империя, которую Озман всё это время строил, оказалась ничем иным, как шатким карточным домиком. Никто его по-настоящему не боялся. Никто ему не подчинялся. Все шли за ним лишь из-за его личной силы как грозного бойца, но не от какой-то харизмы или притягательности. Затем, на смену силе пришли деньги — ещё менее крепкий, как оказалось, фактор влияния.       Все связи, всё влияние, все подчинённые не могли ничем помочь, когда с проблемой Озмана не смог справиться он сам. Всё окружение оказалось бесполезно, если не вести его, как бездумный слепой скот. Даже Фостер, вроде бы и не член банды, но важный контакт, оказался беспомощным идиотом, когда от него потребовалась настоящая услуга. Озману стало страшно. Страшно оттого, что он не так уж и всемогущ, как ему казалось. Была ли причина в личностной доброте и недостаточно крепкой хватке? Или, может, он доверял всем подряд? В любом случае, оправдания себе Озман найти не мог.       Очнулся от раздумий он только после громкого стрельнувшего звука. В его руках был пистоль, направленный в лежащего на полу Фостера, заливавшего собственной кровью из плеча стены и пол.              — А-А-А-АГХ! — орал от боли Фостер. — ОЗМА-А-АН!       Дёрнулся бандит даже не от выстрела ранее, а только от обращения служащего к нему. Только постепенно, как нахлынувшая волна, до Озмана доходило осознание того, что он натворил. Фостер лежал на полу, боком облокотившись на стену и с гримасой одновременно ужаса и агонии кричал:       — Никто, ах-х, не смеет убивать королевского агента! Ты труп, Озман! Ты труп!       В ответ он не проронил ни слова. Только смотрел на свой пистоль в трясущихся руках, понимая, что не только хрупка сама его «империя», но и он, как человек, сам. Озман никогда не предпринимал действий раньше разума. И только сейчас у бандита поднялась рука на безрассудство. Только лишь по одной причине.       — Мерсер... — беззвучно прошептал Озман.              А далее воспоминания обрывались в размытом тумане. Остались лишь незначительные детали образов. Как вбегают стражники. Как лезвия трёх алебард берут шею Озмана в треугольник, из которого не сбежать. Как его уводят. Без намёка на сопротивление.

Восемь месяцев

      Ровно тридцать дней Озман провёл в темнице, ибо ровно столько времени потребовалось, чтобы уничтожить логово под Штатцлергом. Вся Банда держалась на покровительстве сильнейшего «героя» Вольксланда, по совместительству её основателя, и когда он уже изолирован, стражам порядка не составило никакого труда сокрушить сердце преступного мира Игглии. Несмотря на то, насколько глубоко уходила кроличья нора влияния Озмана, без его прямых указаний большую часть его подчинённых удалось отловить и предать правосудию.       Настал черёд самого Золотого Стрелка.       Эшафот под палящим солнцем. На помост Озмана завели упором наконечника копья в спину, хотя он и не сопротивлялся. Состояние у него и без того плачевное, внешне он походил только на пустую оболочку даже не самого себя, а небритого нищего, чему также способствовала и тюремная роба. Копьё перестало упираться в спину только тогда, когда Озман стал на шаг перед свисающей петлёй виселицы.       На потеху толпе, между обвиняемым и публикой встал Фостер со свитком, чтобы огласить народу перечень преступлений этого человека и назначить приговор — смерть через повешение.       Озман смотрел сквозь народ: горожане, высокоуровневые герои, стража — все собрались посмотреть на казнь. На площади никогда ранее не было столько людей, и ни у кого не найти в глазах сострадания: только скепсис, безразличие или даже злорадство. Но Озман не мог сказать наверняка — лица казались пустыми и плоскими, почти размытыми, особенно в нависшей тени от сгустившихся туч.       Фостер завернул свиток и достал пистолет из кобуры, повернувшись к осуждённому и со злой ухмылкой хрипло прошептал:       — Ты заигрался, Озман.       Но ни Озман, ни Фостер ещё даже не подозревали, что на тот момент приговорённый к казни относительно того, кем он станет, после того как выберется из этой передряги, сейчас был как будто даже и невиновным.       — Тебе есть, что сказать? Последние слова?       Озман отвёл взгляд от Фостера и пустыми глазами всмотрелся в толпу. Безразличие, ни страх смерти, ни одиночество не могли сейчас протиснуться к окаменевшему сердцу. Фостер недовольно фыркнул, отходя к краю помоста и поднимая пистоль к небу. Когда он нажмёт на спуск, платформа обвалится и верёвка переломит Озману шею.       Колокол звенел реже, чем стучит разбитое сердце. Палач подошёл сзади и затянул петлю. Колючие волокна вгрызлись в шею.       Озман знал, что не умрёт, но пока не представлял, как он спасётся.       

***

      Удавка бы оказалась бесполезной, замешкайся Тенпенни ещё на секунду — стражник почти обернулся, но струна обхватила его горло. Бандит повалил его на землю и задушил, когда как второй, Девон, тут же присел на колено перед парапетом. Арбалет Девона заряжен и нацелен на Озмана — вернее, на верёвку над головой босса. С крыши площадь просматривалась очень хорошо.       — Быстрей, быстрей! — ворчал вполголоса Тенпенни, когда закончил со стражником.       — Я готов.       С обоих углов здания позади эшафота украдкой вышли две группы озманцев, что вбежали в толпу и смешались с ней. Стражник, стоявший поотдали от столпотворения, затянул пояс и ушёл в заранее назначенное время, открыв проход ещё двоим. С соседней крыши человек с биноклем подал сигнал Девону. Спасательная операция начинается.

***

      Палач сделал всего два шага от Озмана, как затянул на нём петлю. Свист. Арбалетный болт прорезал верёвку, освободив бандита, а сам попал в голову карателя сзади. Реакция Озмана мгновенна — когда ещё Фостер не успел не то что сообразить, но даже понять что происходит, тут же столкнулся с осуждённым. Озман грубо выхватил пистолет из рук и столкнул агента в толпу с помоста, а затем выстрелил сразу же в разъярённого стражника, который до этого загонял преступника на эшафот.       Посреди публики поднялся истеричный вопль. Паника разразилась, как гром среди ясного неба — люди толкались друг с другом, пытаясь разойтись, пока Озман пуля за пулей отстреливал поочерёдно взбегавших на помост стражников. Они ведь рассчитывали на прикрытие стрелками — от которых заблаговременно избавились члены банды.       Всего на платформе с Озманом мёртвыми упали шесть тел, каждый с солдатским шлемом и в цветах герба Штатцлерга. Но теперь главарь банды не чувствовал страха и сомнения.       Он убил этих людей, которые просто исполняли свой долг. Но это вопрос выживания. Вопрос, на который ответ лишь один — насилие.       Озман спрыгнул с эшафота. Его тут же окружили бандиты в шляпах, став к нему спиной и из мушкетов начав отстреливать всех на улице, кто не убегал в панике, а пытался геройствовать. Из урагана пулевых ранений поднялись фонтаны крови, залившие плитку площади. Серые стражники, цветастые герои, и даже люди в повседневной гражданской одежде — из тех, кому не посчастливилось скрыться с улицы сразу.       Смотря на кровь, не покидала мысль о том, что так нельзя. Но уже слишком поздно отступать, тем более, когда на тебя надеются все твои согильдийцы. Озман, фыркнув, кинулся в сторону, прочь с площади, но дорогу перегородил особо самоотверженный рыцарь с двуручным мечом, решивший встать на сторону правосудия.       Нет времени на переговоры. Озман пальнул по доспеху героя, но пуля звонко отрикошетила. Следующий выстрел не раздался — только щёлканье спускового крючка. Патроны кончились в тот момент, когда рыцарь заносил меч для удара.       Озман отпрыгнул, когда клинок врезался в землю, и сапогом босс придавил меч. Рыцарь не смог сдвинуть оружие с места, и получил по шлему рукояткой пистолета. Отшатнувшись, герой ослабил хват, и Озман смог выхватить меч, чтобы им же, конкретно гардой, пробить панцирь рыцаря и прорубить в герое смертельную рану.       Тут, перед главарём остановились две лошади с кибиткой позади, из которой выпрыгнула чернокнижница Глория. Взмахнув чёрной косой, ведьма выпустила дуговой сиреневый снаряд, окативший беснующуюся толпу.       — Озман! Сюда! — закричала она, параллельно выпуская из пальцев волшебные чёрные стрелы.       Босс отбросил пистолет с мечом и кинулся к кибитке. Запрыгнув в фургон спиной вперёд, Глория подскочила за ним с приказом кучеру:       — Ходу!       Под шлёпающий звук ударов поводьев, лошади помчали прочь с кровавой площади, оставив прочих озманцев прикрывать путь отступления. В телеге ещё двое — Шейн и Ирэн. Жрец сразу подхватил Озмана за плечо и усадил, параллельно вычитывая молитву исцеления, а Ирэн подкинула главарю его шляпу.       — Чт..?!       Озман поймал цилиндр и непонимающе осмотрел красноволосую девушку. Он кинул вопросительный взгляд на Шейна.       — Что она здесь делает?       — Она — организатор, — спешно ответил Шейн.       — Какого рожна?! Где Старк? Он должен быть за главного!       Глория сама уселась, спускаясь рукой по своей косе, и ответила нервному боссу.       — Его поймали. Как и Энтони, как и Закари, как и Уильяма. Почти всю старую гвардию.       — Да, босс. Только мы. Все, кто был на площади — это все, кто остались.       — Что?! Там человек сто, не больше, наших! Где ещё столько же и ещё восемь таких сотен?       Ирэн положила Озману руку на плечо. Без ответа он понял, что многих членов банды постигла незавидная участь в его отсутствие. Всего за месяц. Но это не всё...       — Озман, — обратилась Глория, — около двухсот ещё... сбежали. Сами. До облавы.       — Сбежали? Куда?       — Мы не знаем.       — Вдохновились Мерсером и Каем, поди, — проворчал Шейн. — Ничего-ничего, когда ты вернулся, мы быстро наверстаем упущенное.       Озман протёр лоб и спросил:       — Куда мы едем? Надо в штаб, срочно.       — Бюро накрыло штаб. Бежать некуда. В Штатцлерге небезопасно.       Плохие новости лились из рога изобилия. Босс нахмурился и, уперевшись спиной в доску, опустил голову в раздумьях.       Это всё его вина. Его ошибки. Его нервы. Как плод предательства Кая и Мерсера. Теперь уже нельзя доверять никому, кто не готов сложить головы перед Озманом. Злоба встала комом в горле, и только прикосновение Ирэн пробудило от мрачных мыслей.       — Ирэн, вроде тебя так, да?       — Да, босс.       — Я тебе ещё не «босс». Но... раз спасательную операцию правда некому было кроме тебя организовывать, то я перед тобой в долгу. В отличие от бесполезного сброда, окружавшего меня ранее. Шейн! — Озман перевёл голову на эльфа. — Вручишь леди шляпу, когда мы приедем.       — Так точно, Озман.       — Кучер! — главарь постучал по доске облучка, — Путь на рыбный промысел под Смагглерсом.       — Смагглерс? Рыбный промысел? — удивилась Глория. — Мы хотели разбить лагерь под Сан-Хэйвеном.       — Нет. В Игглии нам не место. Нужно взять корабль и отправиться в Пиратскую бухту. Там и скроемся.       — Корабль? Но у нас нет денег. Казну взяла стража.       — Значит, угоним. Дайте мне винтовку или пистолет, что угодно. Быстро!       Подхалимы впопыхах начали рыться по кибитке, но именно Ирэн первой нащупала карабин и вручила его Озману. Тот дёрнул затвор и упёрся им прикладом в пол, так и оставшись полусидя-полулёжа.       Штатцлерг остался позади. В дальнейшем эта дата будет вспоминаться жителями столицы, как траурный день, названное в честь главаря банды — Озманская резня.

Шесть месяцев

      Пески архипелага покрылись яростным ливнем. Легенды моряков гласят, что когда в Безвластном море бушует шторм — то гнев великана Эгира, морского демона с волнистой бородой и синеватой кожей, как у утопленника.       От давным-давно разбитого корабля Эгир оторвал дощатую перекладину, чтобы, как дубиной, с грохотом ударить ей о рыцаря. Рыцарь принял удар на щит, но отлетел от импульса, кубарем прокатившись по песку.       Эгир зарычал, сотрясая воплем кости своих врагов. Его тело покрыто стрелами и дырками от пуль, но он продолжал бить охотников дубиной, как хозяин, пытающийся прихлопнуть мух тапком.       От поднявшегося после удара столба песка Озман откатился с карабином наперевес, и, присев на колено, вбок, почти вслепую, накрыл Эгира беглым огнём, стремительно дёргая рычажный затвор. Великан не на шутку разозлился от жгучей боли, потому сразу замахнулся на наглеца. Слишком медленно — Озман подскочил с колена и обнажённым кинжалом полоснул демона по сухожилиям, когда прорвался у того под ногами.       Демонический вой поднял злую волну, высотой с башню, что стремительно неслась на берега. Бандиты, завидев надвигающиеся воды, насторожились.       — «Последний шторм»! Сейчас вайпнемся! — крикнул Шейн, не отвлекаясь от исцеления союзников с помощью золотого свтеящегося посоха.       — Больше урона! — в ответ кричал Озман. — Мы успеем убить его!       Мечники кружили у ног демона, оставляя на нём всё более глубокие порезы. Эгир резко топнул, отчего всех как током прошибло — все, кто с холодным оружием, был отброшен прочь. В великана ударила молния с небес, но не навредила ему, а наоборот возвела голубой искрящийся купол.       — Твою ж мать! Щит?! Сейчас?! — беспомощно восклицала Глория, поливая Эгира потоком теневых стрел, что не могли пробиться сквозь барьер.       Великан сжал ладонь в кулак, а затем раскрыл её, выпустив из кисти шесть белых сфер. Они прошли сквозь щит и полетели на столпотворение бандитов, но Озман не растерялся.       — Йиппи-ка-эй, сучий потрох!       Пуля из карабина попала по одной сфере, сбив её с курса, отчего та врезалась в другую и взорвалась. Серия взрывов прошла как по цепочке, уничтожив сферы одну за другой, пока ударная волна не настигла щита Эгира.       Демон ослеп от яркой вспышки, которая уничтожила барьер. И в этот момент промедления, Ирэн молниеносно пронеслась у ног великана. Она вонзила свои кинжалы ему в щиколотку, а затем, как на ледорубах, вскарабкалась до затылка, пока чудище вопило от боли. Разбойница вспорола Эгиру затылок, и тот, издав последний хрип, грохнулся на песок, едва не вызвав землетрясение.       Буря стихла, как стих её покровитель. Поднявшаяся ранее волна медленно снижалась, а когда достигла берегов, от её былого величия не осталось и следа.

***

      Как тушку крупной дичи один из озманцев тащил на плече палец Эгира — отрубленный трофей. Бандит повалил его на стол перед седым одноглазым дворфом на крыльце, и после отмашки Озмана, ушёл прочь по своим делам. Сам Озман закурил сигару и сел на соседнее кресло с Мано — так звали дворфа.       — Ну надо же! — засмеялся коротыш-пират. — С тех пор, как твои ребята у нас приютились, в Безвластном море в живых не осталось ни одной тваринушки, что могла бы навредить грузовым кораблям. Сколько там я вам за Эгира обещал?       — Оставь себе, Мано, — спокойно ответил Озман. — Эгир охранял затонувшие сокровища. Вот их за плату и возьмём.       — Ох, щедрая твоя душа. Ну, за кончину морского тирана!       Дворф стукнул кружкой по столу и за один заход выпил поллитра пива. Озман пить не стал — ему здешнее пойло было сродни скотской мочи. Но так Мано даже больше достанется.       — Ни одной, значит, — Озман задумчиво хмыкнул.       — Эгир был последним. Но без работы вы не останетесь! Слушай, у меня тут такая мысля: через Пиратскую бухту ходят контрабандисты, так как мы единственные тут вопросов не задаём. Но мы с этого почти ничего не получаем. Это можно исправить!       — Как?       — О-хо-хо, ну смотри, ваших, шляпников, здесь становится всё больше, и всё равно всех на острове не уместить. Потому, смотри, вы могли бы ходить в здешних водах и взимать плату за проход. Меньше, чем на государственных таможнях, плюс не спрашиваем за контрабанду. Доход делим. Говорю тебе, выгодное дело! У моряков всё равно выбора не будет, это монополия.       Озман прошипел сигарой и, выдохнув белый дым, кивнул.       — Идёт.       — Во-о-от это я понимаю! — рассмеялся Мано. — Вам тут всегда рады. Хоть по пиратским кислым минам не скажешь, но я за них всех говорю.

***

      Недалеко от пиратской гавани в поселении преимущественно из бараков особняком стояло кабаре: бар и театр сразу для усталых после рейдов пиратов. Выступали здесь либо особо певчие моряки с музыкальным талантом, либо несчастные похищенные артисты, у которых особо и выбора не оставалось, кроме как веселить уголовников.       В этот день на сцене выступали карлики-жонглёры, но на них мало кто обращал внимания. Зал наполнен преимущественно озманцами, у которых, с позволения сказать, корпоратив в честь убитого великана. В обособленной ложе поотдаль от всех за столом сидел сам Озман, закинувший руки на плечи окруживших его дам — Глории и Ирэн. Чернокнижница смотрелась безрадостной, когда как разбойница подобострастно глядела в рот своему боссу. Рядом ещё сидел Шейн, с краю, и водил пальцем по стакану с алкоголем.       — Не рано ли для празднеств? — задумчиво обратился Шейн, глядя на стакан.       — Конечно нет! — ответил Озман. — Иногда надо отдыхать. Итак один бизнес на уме.       — Просто мне кажется, что мы могли бы приложить больше усилий для поимки той кучи сброда, которые отвернулись от нас в самый сложный момент.       — Всему своё время. Мы перетерпели падение из-за крыс, и дожили до нового взлёта благодаря мне. У нас вечный приток людских ресурсов с континента, плюс, на большой земле достаточно наших коллег, чтобы контролировать ситуацию.       — И это ты называешь взлётом? — устало зевнула Глория. — Кругом одно быдло. Мы же были аристократами, а теперь, из-за тех ублюдков, оказались в этой дыре.       — Дыре, полной возможностей. Правда? — влезла Ирэн, с улыбкой глядя на Озмана.       — Но слухи ходят... — эльф не переставал ворчать, — ...про предателей, про резню в Штатцлерге. Не нравится мне это. Мы будто сидим на пороховой бочке.       — Ирэн, покажи те свои каракули, — сказал босс.       Девушка полезла в карман и достала бумажный свёрток. Озман взял его из её рук и положил на стол рисунком вверх, прямо перед Шейном.       — Это наша новая эмблема.       Шейн криво покосился на изображение с чёрным штурвалом со стволами мушкетов вместо спиц и спросил:       — Теперь вместо лаврового венка из пушек, у нас руль?       — Мы теперь не просто аристократы, Шейн. Мы — морская империя. Суть в чём: доверие отныне будет прежде всего. Большой поток новой крови отсеять самым простым способом: все, кто не набьют татуировку с эмблемой нашей гильдии, могут не рассчитывать, что обращаться с ними будут иначе как к расходному материалу. Нет татуировки — нет прав и карьерного роста.       Жрец, слушая, взял бумажку, продолжив вглядываться в рисунок.       — Шейн, передай эту информацию старой гвардии. Через час я хочу видеть этот штурвал у каждого на руке. Давай, пошёл.       В ответ Шейн промолчал и встал с дивана, покинув ложе, затем и кабаре. Озман остался с дамами, рассказывал о своих старых приключениях.       Когда день сменился вечером, большинство озманцев ушло ночевать в бараки на острове, когда как высшие по званию остались на причаленном корабле. Это был почти плавучий дворец, больше походивший не на боевое судно, а на особняк с парусами. Назывался он лаконично — «Чёрный штурвал».       Опочивальня легонько покачивалась вместе со всем кораблём, и тихий, едва различимый, скрип досок был единственным источником фонового шума. Даже пальма, видневшаяся из окна, шелестела на ветру беззвучно.       В красной бархатной кровати лежал Озман с очередной сигарой во рту, периодически делая глоток вина из бокала с тумбы. На его волосатой груди пальцами водила обнажённая Глория, вслух размышлявшая:       — Я видела, как ты лобызался с Ирэн.       Озман не придал особого значения сказанному. Если бы Глорию это сильно тревожило, она должна была устроить истерику, а не покорно и испуганно, как собачонка, обращаться к боссу.       — Ты стал... больше внимания уделять лояльности, — прошептала она, глядя на свою новую татуировку на запястье. — Но ты не можешь сохранить верность мне. Если бы для тебя это правда было так важно...       — Дорогая моя, не путай лояльность с однолюбством. У тебя есть крыша над головой, стабильный доход и уверенность в завтрашнем дне. Если бы я не «хранил тебе верность», ничего из этого у тебя бы не было. Не забывай, кто тут главный.       Глория волнительно вздохнула и уложила ладонь на грудь Озмана. В её лице виднелась неприязнь, жестокая обида, которую за своей бородой этот бандит не мог разглядеть. Да и не смотрел он на неё — скорее, вдаль, на свои будущие планы.       — Я не понимаю, откуда в тебе столько властности, — с придыханием промолвила она. — Раньше такого не было. Ты оставался столь же сильным, сколько чутким.       — Это и стало причиной нашего краткого... падения, назовём это так.       Глория фыркнула. Ладонью, прямо через грудь, она ощущала, как сердце Озмана покрывается каменной оболочкой, до которой ей уже не дотянуться с прежней простотой. Она резко убрала руку и встала с постели. Озман ей ни слова не сказал, когда та стала в спешке одеваться.       — Теперь тебе нужны только те, кто будет в любой ситуации смирно кивать. Так ты тоже далеко не уйдёшь.       С этими словами Глория ушла из каюты, оставив скупого на слова босса, безмятежно потягивающего сигару. Как будто ничего и не было. С того момента и начались периодические скандалы, устраиваемые чернокнижницей, но тогда Озман был одержим лишь вопросом верности, которая становилась главным требованием членства в его банде.      Чуть позже ухода Глории, Озман, потянувшись, встал с кровати и шлёпая босыми ногами по деревянному полу подошёл к зеркалу. Он увидел там будто другого человека, относительно того, кого он в зеркале видел год или даже полгода назад.       Волосы длиннее, борода гуще. Под растительностью на лице скрывались оставшиеся привлекательные черты мужского лица в виде властной острой челюсти с подбородком, а мужественные шрамы на лбу издалека можно и вовсе принять за старческие морщины. Пускай Озман и растратил свою прежнюю привлекательность, выглядя старше своих лет, — намного важнее внушаемая грозность нового облика.

Три месяца

      В зеркале всё той же каюты Озман с каждым днём смотрелся всё более и более угрожающим человеком. Этого он и добивался. Его плечи обволокли нежные дамские руки — не Глории, Ирэн. Разбойница прикоснулась голой грудью к его спине и прошептала на ухо:       — Не ты должен внушать доверие. Это как раз твоего внимания они должны добиваться.       — Я знаю. Больше никто так и не осмелился перейти мне дорогу.       — Потому что ты всё делаешь правильно. Это твоя сила.       Озман встал с табурета перед зеркалом и толкнул Ирэн на кровать. И пусть женские стоны и скрип дерева слышны по всему кораблю — никто даже осмелиться не мог не то что сказать лишнего, но даже предположить о том, что Ирэн обвилась вокруг шеи Озмана, как змея-искусительница.       Дела у банды шли в гору, а старые гильдейские раны в виде финансовых ям уже казались настолько далёкими, что даже не вспоминались. И то заслуга именно Ирэн, что внушила своему начальнику столько уверенности в себе, сколько не мог внушить никакой старый друг до.       Утром Озман сидел в другой каюте, в капитанской рубке, похожей на аристократичный кабинет. Босс писал письма чернильным пером для своих людей на материке, тем самым командуя бандитской жизнью Вольксланда из тени. Но в каюту постучались.       — Да.       Дверь открылась. Вошёл юный малец в низкой шляпе с кипой писем.       — Пришли отчёты, босс.       В жуткой тишине Озман даже не поднял голову на подчинённого. Тот простоял в дверях секунды две, и сделав вывод, просто молча положил бумаги на край стола начальнику.       — Как там успехи «дипломатов» с большой земли? — вдруг спросил Озман.       — В-вас не могут забыть. За ту рез... За то, что произошло в Штатцлерге, вы всё ещё в розыске.       — Угу. И что наши люди говорят?       — Ч-что вас желает казнить лично король. Вряд ли у них получится замять это дело.       Озман завернул письмо в конверт и оставил печать, после чего принялся писать второе, так и оставив парня без хотя бы единственного утвердительного «ясно».       Под сгустившимися тучами не пробивались лучи солнца.

Наши дни

      Пожилую пару среди ночи разбудил стук, слышимый даже со второго этажа. Калан и его супруга Эш неторопливо встали с кровати и спустились открыть дверь незнакомцам. Но они никак не ожидали увидеть на пороге аристократично выглядящих мужчин и женщин в чёрных цилиндрах.       — Мы покупаем этот дом, — сказал Озман, без приглашения ступив грязными сапогами внутрь помещения и чуть не растолкав пару.       — П-простите? Н-но... кто вы? И в такой час?       Озман по-хозяйски постучал тростью по полу, смеряя богатое убранство дома взглядом, и, решив, что оно подойдёт, обратился к старику.       — Мы. Покупаем. Этот. Дом.       — Н-но мы даже не продаём его! — воскликнул муж.       — Так даже проще.       В ответ главарь достал из-под плаща пистолет и с ужасающе холодным взглядом застрелил сначала старика, а затем, под кошмарный визг, и старушку. Сплюнув на пол, Озман убрал пистолет и вышел наружу, обратившись к двоим бандитам.       — Ты, и ты. Приберитесь там.       Те послушно забежали в дом, а остальные остались ожидать дальнейшие указания. Озман сам подошёл к толпе своих подчинённых, среди которых был один выделявшийся человек — скрученный мужчина средних лет, с руками за спиной, удерживаемый двумя громилами.       — Вы за мной. Глория, Ирэн, вас тоже касается.       Банда обошла дом по кругу, пока не нашла двери в погреб, куда схваченного человека и завели. В помещении зажгли свет, усадили мужика на стул и привели его в чувство мощным ударом по лицу.       — Шейн, — Озман бросил взгляд на жреца и кивнул в сторону того несчастного.       Эльф выпрямился перед стулом, когда другой озманец подошёл сзади с чугунными тисками.       — Пожар на фабрике когда начался? — спросил строгим тоном Шейн.       — Не знаю... не знаю... — откашлявшись, оправдывался кочегар.       Шейн кивнул озманцу с тисками, и тот впился инструментом в ногти пленника. Глухой звон. Вопль. Кровь.       — У тебя осталось девять попыток. За каждый ответ, который мне не нравится, попытки будут убывать.       — Я НЕ ЗНАЮ, А-А-А-АХ!!!       — Когда. Начался. Пожар.       — Я... Меня тогда ударили в голову. Ничего не помню... Проснулся в горящих руинах. Пожалуйста, отпустите! А-а-арх!..       За процессом дознания в углу подвала из тени наблюдал Озман. Ирэн обволокла его плечо, как невеста, а Глория в другом углу от отвращения отвела взгляд, хотя это и не уберегало её от истеричных болезненных воплей несчастного.       — Что ты видел? — продолжал Шейн.       — Трупы. Обугленные. Бочек нет. Ничего нет. Всё пропало, всё! Я испугался, я...       Шейн ударил кочегара по лицу, задав следующий вопрос.       — Что ты сделал дальше?       — Я-я-я... Я испугался... Страшно. Очень. Огонь везде. Я убежал. Простите, я... я сбежал... Я трус, простите! Как же... больно...       — А должен был что сделать?       — Не знаю... — кочегар склонил голову от накатившей мигрени. — Я... не... знаю...       — Должен был сообщить нам. Из-за тебя мы подставляем уважаемого бизнесмена. Ты, — Шейн обернулся, и из толпы прикладами мушкетов вытолкали испуганного Теодора Макнелла, — остался без фабрики. Что должен сделать провинившийся?       — О-отпустите его... Отпустите меня, пожалуйста! — дрожащим голосом пищал Макнелл.       — Ты потерял дело отца, а мы — вооружение. И ты просишь отпустить этого человека?       Глория отвернулась, неспособная больше слушать Шейна под стоны бедолаги, и поднялась из подвала на свежий воздух. А оттуда продолжали доноситься крики. Пытки только начинались.       Чернокнижница обхватила сама себя за плечи, смотря на ночное небо под лёгкий ветер. Не того она ожидала от Озмана, чтобы тот отдал простого рабочего на растерзание. Тот кочегар с самого начала не стал бы ничего утаивать, пригрози ему в достаточной мере. Пытки нужны только тому, кто пытает, ради садистского наслаждения. Практического толка от них нет.       Накативший к горлу страх с осознанием, во что превратился Озман, не давал Глории покоя. Её спина покрылась мурашками. Но ещё дурнее ей стало, когда её окликнули.       — Далеко собралась? — спросила Ирэн сзади.       — Подышать хочу.       — Не отнекивайся. Я завидела твою слабость ещё давно. Ты позоришь банду, позоришь меня и позоришь Озмана. Возьми себя в руки. Откуда столько сочувствия к той вши на стуле?       — Зачем... зачем всё это? Мы воюем не с теми. Мы убиваем не тех. Если наши враги — ничтожная гильдия на девять человек, которая и мухи не обидит, то почему мы столько разрушаем вокруг себя?       — Это дело Озмана. Не твоё. Твоё дело — получить приказ и выполнить его.       — Я знаю, да... Но...       Глория оглянулась, чтобы посмотреть на Ирэн, но вовсе не ожидала, насколько близко она окажется перед ней. Достаточно близко, чтобы разбойница смогла схватить ведьму за волосы и согнуть её в коленях.       — Ты слаба.       — Отпусти, сучка!       — Эта «ничтожная гильдия на девять человек» разбила твой отряд под Гравилли. Ничтожна здесь только ты. Твоя верность Озману подлежит сомнению, но в этом нет ничего страшного. Я заставлю тебя подчиниться. Я сделаю тебя сильной. Иди и смотри.       Ирэн за волосы потянула Глорию обратно в подвал.       — Это приказ.       — Приказ?! Да кто ты такая?! Что ты о себе возомнила?!       — Не я, — злобно ухмыльнулась разбойница. — Это Озман меня назначил заместителем.       Девушек прервал скрип дверей из погреба. Ирэн сразу отстранилась от Глории, будто не причём, когда увидела, как Озман выводит Макнелла. Тому стало дурно — настолько, что выйдя на воздух тот сразу проблевался от увиденных пыток над собственным рабочим с фабрики. А Озман невинно хлопал парня по спине, пока тот пытался отдышаться от тошноты.       Когда Теодор... закончил, Озман выпрямил его за плечо и строго взглянул ему в глаза, почти осуждающе.       — Значит так, — прохрипел главарь. — Мне плевать, как ты это сделаешь, хоть родишь, но мне нужны бочки. До полудня. Любым способом. Столько пороха, сколько получится. Пошёл.       Озман ткнул Макнелла в спину, и тот в панике, спотыкаясь, побежал прочь с захваченного озманцами ранчо под взгляды дам из гильдии. Что бы Озман ни задумал, ничего доброго в его планах не было.