Глава 2

Солнце уже клонилось к закату, и всё вокруг окрашивалось в тёплые, тревожно-красные тона. Воздух на заправке стоял тяжёлый, густой, пропитанный запахом бензина, горячего металла и сухой пыли, поднятой шинами. Он словно давил на кожу, липкий, как смола. Где-то вдалеке стрекотала одинокая цикада, и это стрекотание только подчёркивало зловещую тишину вокруг. Томас стоял позади, неподвижный и неловкий, будто огромная каменная статуя, которую поставили здесь не к месту. Его массивные руки дрожали, плечи вздрагивали при каждом вдохе, дыхание вырывалось из-под маски сиплым, утробным хрипом. Когда парни, обругавшись напоследок, отошли к своим мотоциклам, Хлоя впервые заметила, как он поднял голову. Тяжёлые, спутанные пряди волос сдвинулись в сторону, и под ними мелькнули его глаза. Большие, тёмные, полные странной, почти пугающей смеси — недоверия, растерянности, и… чего-то до боли детского. В этом взгляде не было привычной жестокости или тупой злобы, только растерянность существа, которое впервые в жизни оказалось в ситуации, где никто не смеялся над ним и не бил. Губы под маской чуть дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но застрял на полуслове. Вместо слов — только то же тяжёлое дыхание, от которого по коже бежали мурашки. Он смотрел на неё слишком долго. Слишком пристально. Так долго, что у Хлои внутри похолодело. «Господи… — мелькнуло у неё. — Он запомнит меня. Но... для него это впервые, чтобы кто-то встал на его сторону…» Скрипнула дверь. На крыльцо, придерживая руками застиранный фартук, вышла Люда Мэй. Её лицо, изборождённое морщинами, было освещено низким солнцем — и в этом свете оно казалось одновременно простым и пугающим. Она прищурилась, окинула взглядом заправку, задержалась на убегающих парнях, что торопливо завели старую машину. Те, бросив ещё пару слов через плечо, сорвались с места и скрылись в облаке пыли. — Томас! — крикнула она громко, так что в голосе прозвенела привычная строгость, чем злости. — Чего стоишь, мешаешь? Давай, работай! Томас дёрнулся, как ребёнок, пойманный на шалости. Огромное тело неловко качнулось, он переступил с ноги на ногу, опустил голову и снова взялся за тяжёлый ящик, стараясь спрятать лицо за падающими вперёд волосами. Люда Мэй перевела взгляд на Хлою. И вот тогда на её лице медленно появилась улыбка — узкая, хитрая, но в то же время настоящая. Её глаза, маленькие и цепкие, заискрились. Сначала в них мелькнуло удивление, потом — задумчивость, а следом уже что-то опасно-практичное. — Ну и ну… — протянула она, растягивая слова. — Какая картина… Её взгляд, пронзительный, словно у хищной птицы, метался от сына к Хлое. На лице появилась привычная холодная усмешка, но в мыслях женщины закружилось иное. «От Чарли мне внуков ждать — что дождя в пустыне. Тот по бабам шляется, будто кобель по двору. А вот Томми… гляди-ка, девка сама за него встала… С ней-то и семья выйдет, и ребятишки пойдут. А я хоть повнучаюсь наконец… Может, Господь и к нам милость послал?» Она чуть склонила голову набок, разглядывая Хлою так, будто оценивала товар на рынке. Голос её зазвучал мягко, тягуче, словно густой мёд: — Ну надо ж… Сколько лет живу — не видала, чтоб девка красивая за моего Томми заступалась. Все только дразнят его да обзывают. А ты… — она усмехнулась уголком губ, — будто ангел с небес свалилась. Хлоя почувствовала, как к горлу подкатил ком. Внутри всё сжалось, но она лишь коротко кивнула, стараясь не выдать ни страха, ни сомнений. Томас всё ещё молчал, но, как мальчишка, чуть подался к ней, прижимая к груди ящик, будто прячась за ним. Люда Мэй не упустила этого движения. В её глазах мелькнул быстрый, хищный блеск. Но губы остались в мягкой материнской улыбке. — Славная ты девочка, — сказала она задумчиво. — Редко такие встречаются: и красота, и сердце доброе — всё в одном. Она обернулась к дороге. Солнце уже садилось, растекаясь багровым пятном по небу. — Небезопасно нынче ночами по округе кататься, — заметила она тоном, будто речь шла о дождливой погоде. — Много всякого шляется… Байкеры, пьянь подзаборная, охотники. Мало ли кто подвернётся. Может, вам с ребятами лучше к нам завернуть? Ночью отдохнёте, а уж утром дальше поедете. И Томас вам подсобит дорогу показать. Слова звучали мягко, почти заботливо, но в них чувствовался острый, невидимый крючок. Это было приглашение, замаскированное под доброжелательность, и испытание одновременно. Томас снова поднял глаза на Хлою. В его взгляде мелькнула надежда. Он сам не понимал, почему это чувство так его жгло, но впервые в жизни кто-то отнёсся к нему иначе — и ему этого хотелось ещё. Хлоя похолодела. «Чёрт! Вот оно! Она сама приглашает нас! Нет, нет, если я соглашусь — это конец. Я в фильме, и я знаю, чем всё закончится. Но… Она же говорит так… будто заботится. Неужели это только потому, что я защитила Томаса? Неужели это изменило что-то?..» — Спасибо, но… не стоит… — выдавила она дрожащим голосом. — У нас планы. Улыбка Люды Мэй стала шире, но глаза сверкнули сталью. — Да брось ты, детка, — голос её чуть огрубел, но остался тёплым, будто материнским. — Разве плохо — переночевать в тёплом доме? Глянь на себя: усталая, глаза красные, руки дрожат. Силы нужны. А в дороге — всё может случиться. Хлоя судорожно сглотнула. «Господи… Она так смотрит, будто уже строит планы. Я же знаю, что будет дальше… В их доме люди не выживают. Там кровь на каждом углу, там мясо человеческое в кладовках… Нет, нет, я туда не пойду!» Люда Мэй смотрела на неё так, словно уже ткала паутину вокруг её шеи. Взгляд женщины был тяжёлым, тянул к себе, в нём чувствовалась не просьба — приказ. Люда Мэй сделала паузу и, словно невзначай, бросила: — Да и моему Томми приятно будет. Ему редко кто доброе слово скажет. А ты вот взяла и вступилась… Томас опустил голову ещё ниже, но глаза всё ещё скользили по Хлое. Его взгляд был детский, неловкий, полный неверия. Будто перед ним впервые появилось чудо, и он боялся, что оно исчезнет. Хлоя ощущала, как страх обволакивает её изнутри ледяной рукой. Отказаться было почти невозможно: слова Люды Мэй звучали не как совет, а как приговор, завернутый в заботливую обёртку. — Л… ладно… — пробормотала она едва слышно. — На одну ночь… Улыбка Люды Мэй стала удовлетворённой, почти торжествующей. — Вот и умница, — сказала она мягко. — Я — Люда Мэй. — Она кивнула в сторону сына. — А это мой сын, Томас. Хлоя резко вздрогнула. Сердце забилось чаще, в висках стучала паника. Голова гудела от мыслей, и когда женщина спросила: — А тебя-то как звать, красавица? Слово сорвалось само собой, быстрее, чем успела подумать. — Хлоя. Она едва произнесла — и поняла, что совершила ошибку. «Боже! Я же для всех — Бэйли! Почему я сказала своё имя?!» Но было поздно. Люда Мэй прищурилась. Улыбка стала тоньше, острее. — Хлоя, значит… — медленно повторила она, пробуя имя на вкус, словно тянула в рот кусок свежего мяса. — Красивое имя. Под стать тебе. Она снова посмотрела на Томаса. Тот всё ещё смотрел на Хлою так, будто перед ним впервые в жизни возникло чудо. А внутри Люды Мэй уже зрела мысль: «Ну, вот оно. Господь сам послал мне невестку. Хлоя… да, имя хорошее. Томми с такой и заживёт, и внуки у меня будут. Главное — не упустить…»

***

Гул мотора разрывал вязкую ночную тишину Техаса. В салоне обеих машин стоял сухой, пересушенный воздух, пахнущий пылью и горячим железом. За окнами тянулись бескрайние поля, чёрные силуэты редких деревьев торчали на фоне неба, которое в закатных отблесках всё ещё держало в себе остаток багрового огня, но уже погружалось в темноту. Казалось, само небо полыхает на горизонте — как угли, догорающие в печи. Впереди неспешно ехал старенький пикап, гружёный ящиками. Его задние фонари, мутные и красноватые, мигали от кочек, будто глаза какого-то чудовища, уводящего их за собой в ночь. Колёса поднимали облака пыли, и она липким слоем оседала на лобовое стекло машины, где ехала компания друзей. Внутри царила напряжённая тишина. Каждый из них был слишком устал и насторожен, чтобы болтать по пустякам. Эрик, сжав зубы, держал руль обеими руками так, что костяшки побелели. Нервозность он прятал за деловой серьёзностью, но плечи были подняты слишком высоко, а взгляд цеплялся за дорогу перед ними, словно он боялся упустить хоть мельчайшую деталь. — Ладно, — сказал он, первым нарушив молчание. Голос его прозвучал глухо, будто из-под тяжёлого одеяла. — Хоть всё это и странно, но, по-моему, ничего плохого. Дом. Кровати. Нормальная еда. Лучше, чем мотаться по ночи чёрт знает где. Дин откинулся на сиденье сзади, закинув руки за голову. Он хмыкнул, но в этом звуке слышалась не бравада, а напряжённое недовольство. — Ага, только вот мы ничего о ней не знаем. Сельская тётка, какая-то чересчур… приветливая.— Он нахмурился неуверенно смотря в окно. — Я бы лучше в машине перекантовался, чем ехал за кем-то в глушь. Он нахмурился и уставился в окно, где мимо проносились чёрные, пустые поля. Крисси, сидящая рядом, устало скрестила руки на груди. На её лице была смесь раздражения и истощения — долгие часы в тесной машине сделали её колкой. — Дин, умоляю, — протянула она. — После десяти часов в этом гробу на колёсах я готова хоть в курятнике лечь. Она нормальная, хозяйка заправки. С виду обычная. Какая от неё угроза? — «С виду»… — пробормотал Дин, но спорить дальше не стал. Хлоя сидела на заднем сиденье, рядом с Дином. Её руки были сжаты на коленях, так крепко, что побелели пальцы. На лице — лёгкая, вежливая улыбка, будто всё в порядке, но эта маска не скрывала мелкой дрожи в руках. Внутри её мысли носились, как мотыльки, забившиеся в стеклянную банку. «Они ничего не понимают… Господи, они едут прямо в пасть чудовищ. В логово каннибалов. А я… я сама позволила Люде Мэй продавить меня. Я… я сказала «да»! Если скажу сейчас правду, они подумают, что я сошла с ума. Но идти туда — смерть…» Она с усилием выдавила из себя слова: — Может… ну, может, правда лучше поедим дальше? Тут же, э-э… пустынно. А мы не знаем этих людей... Голос прозвучал хрипловато, будто она сама задыхалась от собственного страха. Дин, услышав свою «девушку», сразу оживился. Он одобрительно кивнул и, наклонившись ближе, обнял её за плечи. Жест вышел привычный, словно рефлекс. Хлоя непроизвольно дёрнулась, но не отстранилась. Она знала: настоящая Бэйли так бы не сделала. Ей приходилось играть чужую роль, пряча собственное отвращение и панический холод внутри. Эрик метнул на них взгляд в зеркало заднего вида. — Бэйли, Дин, давайте без этого, — сказал он резко. — Вы же сами выглядите уставшими. Нормально всё будет. Просто переночуем и поедем дальше. Крисси поддержала: — Я за. Пусть хоть раз ночь будет нормальной. Дин фыркнул и отвернулся к окну: — Ну, потом скажете, что я вас не предупреждал. Хлоя лишь крепче прижала руки к коленям. «Нет… всё идёт неправильно. Слишком неправильно. В фильме было иначе. Здесь опаснее. Особенно если… если что-то пойдёт не так с Шерифом Хойтом…» Она украдкой взглянула на тусклые задние фонари пикапа и почувствовала, как в груди холод превращается в ледяной ком. Тем временем в пикапе. Фары разрезали темноту, выхватывая из ночи ухабистую дорогу. Кузов жалобно скрипел на кочках, и звук этот будто вторил тихому гулу мотора. Внутри было душно, тесно от присутствия массивного Томаса, сидевшего так близко к дверце, что она прогибалась под его весом. Люда Мэй вела уверенно, словно дорога знала её сама. Её тонкие пальцы с побелевшими костяшками крепко держали руль, но взгляд то и дело косился на сына. В уголках губ играла довольная, хитрая улыбка. — Ну что, Томми, — протянула она мягко, с тягучим сельским выговором, — гляжу я на ту девку… И скажу тебе: не простая она. Красавица, да к тому ж и сердечная. За тебя вступилась, как за родного. Томас слегка дёрнул плечом, массивные руки сжались на коленях. Ответа не последовало — только дыхание стало громче, словно он втягивал воздух с усилием. Люда Мэй щурилась, продолжая наблюдать за ним боковым зрением. — А? — её голос был обволакивающим, почти убаюкивающим. — Понравилась тебе, признавайся. Видела я, как ты на неё глядел. Глаза с неё не сводил. Томас шумно вдохнул, плечи его дрогнули. Казалось, он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь глухой, нечленораздельный звук. Люда Мэй протянула руку и положила ладонь на его огромную, шершавую кисть. Прикосновение её было неожиданно мягким, почти нежным. — Тсс, сынок, — сказала она, словно уговаривая ребёнка. — Я и так всё понимаю. Такая бы тебе в жёны пошла. Не боится тебя, не сторонится. А то люди — гады, дразнят, смеются, плюют. А она — нет. Она за тебя. Томас медленно повернул голову. В его взгляде, смущённом, детском, на мгновение мелькнула робкая, неуверенная надежда. Улыбка Люды Мэй стала шире. Она снова перевела взгляд на дорогу, губы её сложились в довольную складку. — Вот и подумай, Томми, — прошептала она, будто сама себе. — Может, Господь знак нам подаёт. Чтобы не на одну ночь она осталась, а дольше. Нам семью продолжать надо… Внуков бы понянчить… Томас шумно выдохнул, опустив голову. Слова матери он понимал не все, но тон, интонации — уловил. И что-то внутри него дрогнуло. Новое, незнакомое чувство, похожее на слабый огонёк, тёплый и опасный.