Часть 16

Неджи поднял глаза от свитков. В кабинете было тихо — только шелест бумаги, потрескивание свечи и тихое, ритмичное дыхание Хинаты. Она сидела у его ног, как всегда, на своей подушке, с печатью в руках. Цепочка тихо звякнула, когда она переменила позу. Но пальцы её замерли над бумагой. Он заметил это сразу — движение прекратилось, печать застыла в воздухе, не коснувшись документа. И взгляд... взгляд был устремлен на него. Робкий. Просящий. Но без страха. Она научилась просить. Он научил её, что просьбы разрешены, если они идут от чистого сердца и с полным принятием его воли. Если она просит — значит, действительно хочет. Значит, готова принять любой ответ. — Неджи-сама... — голос её дрогнул, когда она увидела, что он смотрит на неё. Она повторила чуть тише, но твёрже: — Я могу прогуляться с сестрой в саду? Я давно её не видела. Слова повисли в воздухе. Неджи молчал долго. Очень долго. Его пальцы отложили кисть — аккуратно, на специальную подставку. Он полностью повернулся к ней, разглядывая внимательно, изучающе, как всегда. Цепь на ноге. Ошейник на шее. Послушная поза, сложенные руки, опущенные глаза — всё было на месте. Всё было правильно. Но глаза... глаза жили. В них была Ханаби. Было тепло воспоминаний о детстве, о совместных играх, о том, как она учила младшую сестру плести венки из цветов. Была тоска по сестре, которую она не видела уже... Неджи знал точно. Три недели и четыре дня. Он считал. Он всегда считал. Каждый день, каждую ночь, каждый час, когда она была только его. — Ханаби, — произнёс он задумчиво. — Она приходила к тебе? — Нет, Неджи-сама. — Хината опустила глаза, скрывая боль. — После того раза, когда она звала меня в сад, а вы... вы тогда говорили с ней. Она больше не приходила. Неджи кивнул. Он помнил тот разговор. Помнил, как Ханаби стояла перед ним — маленькая, но с вызовом во взгляде, сжав кулаки, готовая защищать сестру. Помнил, как объяснял ей правила. Помнил, как она ушла, не сказав ни слова, но в её глазах горел огонь. С тех пор её не было видно в главном доме. — Ты скучаешь по ней? Вопрос был прямым. Без ловушек. Он хотел знать правду. Хината подняла глаза. Честность. Всегда честность. Это было главное правило, на котором держался их мир. — Да, Неджи-сама. — Голос её дрогнул. — Очень. Он смотрел на неё ещё долго. Секунды тянулись, как резина. Минуты казались часами. Хината замерла, не дыша, ожидая вердикта. Потом он встал. Подошёл к ней — медленно, плавно. Опустился на колено рядом. Достал из кармана маленький ключ — тот самый, который всегда лежал у него во внутреннем кармане. Щелчок — и наручник на её ноге раскрылся. — Иди, — сказал он. Хината замерла. Не веря. — Неджи-сама? — Ты слышала. — Голос его был ровен, но в нём звучала та особенная мягкость, которая появлялась только когда они оставались вдвоём. — Прогулка с сестрой. В саду. Один час. Она встала на дрожащих ногах. Колени подгибались, мышцы сводило — не от слабости, от неожиданности. Первым движением было — броситься к двери, бежать, лететь, не думая ни о чём. Но она сдержалась. Повернулась к нему. Опустилась на колени — уже по своей воле. Поклонилась низко, почти касаясь лбом пола. — Спасибо, Неджи-сама. — Голос её дрожал от счастья. — Спасибо. Он протянул руку и коснулся её ошейника. Чуть надавил снизу, заставляя приподнять голову. Пальцы скользнули по жемчугу, по сапфирам, по гладкому металлу. — Ты помнишь, кто ты? — Да, Неджи-сама. — Она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. — Ваша. — Иди. — Он отпустил ошейник. — Через час вернёшься. Она встала. Пошла к двери. У порога остановилась, обернулась. — Неджи-сама... — голос её был тих, но твёрд. — Можно я скажу? — Говори. — Я люблю вас. Слова упали в тишину кабинета, как капли дождя в стоячую воду. Неджи ничего не ответил. Но уголки его губ дрогнули. Едва заметно. Так, что только тот, кто знал его годы, кто изучил каждую черту его лица, мог бы заметить. Хината заметила. Улыбнулась — сияющее, счастливо — и выскользнула за дверь. В саду было солнечно. Воздух пах цветами, зеленью и жизнью. Птицы щебетали в ветвях старых сосен. Карпы лениво плавали в пруду, изредка высовывая носы за воздухом. Ханаби ждала на скамейке у пруда. Видимо, служанка передала весть — или Неджи распорядился. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на воду, но мысли её были далеко. Увидев сестру, она вскочила. — ХИНАТА-НЭЭ! Она бросилась навстречу так быстро, что чуть не споткнулась о подвернувшийся камень. В следующее мгновение они уже обнимались — так крепко, что у обеих перехватило дыхание. — Ханаби... — прошептала Хината, прижимая сестру к себе. — Маленькая моя... как я скучала. — Ты чего так долго не выходила? — Ханаби отстранилась, разглядывая сестру. — Я думала... я боялась... Она замерла. Глаза её расширились, когда она увидела ошейник. Тонкое белое золото, инкрустированное жемчугом. Сапфиры у замка. Герб клана на подвеске, лежащий ровно в ямочке между ключицами. — Это... — голос Ханаби сорвался. — Это что? Хината коснулась пальцами жемчуга. С нежностью. С любовью. С той особенной гордостью, с которой носят обручальное кольцо. — Подарок Неджи-самы, — сказала она спокойно. — Красиво, правда? — Подарок? — Ханаби побледнела так, что даже губы потеряли цвет. — Хината, это же... это ошейник! Как на собаке! — Тише. Хината прижала палец к губам. Оглянулась на дом, на окна, за которыми угадывалась тень. — Не здесь. Пойдём к пруду. Они сели на скамейку. Ту самую, с которой Хината когда-то смотрела на карпов и думала о прошлом. Теперь она смотрела на воду и думала о настоящем. Ханаби смотрела на сестру. — Нээ-сан, — начала она тихо. — Я слышала... что случилось с Харуко. И с другими. Это правда? — Правда. — И ты... ты не хочешь уйти? Хината повернулась к ней. В её глазах была та глубокая, тёмная убеждённость, которая пугала Ханаби больше любых цепей. Та самая, которая говорила: "Я знаю, кто я. Я знаю, где моё место. Я знаю, что мне нужно". — Нет, Ханаби. Не хочу. — Но почему?! — вырвалось у младшей сестры. — Почему ты позволяешь ему... это? Цепи, ошейник, наказания? Почему ты не борешься? — Потому что я люблю его. Хината улыбнулась. Спокойно. Уверенно. Счастливо. — А он любит меня. По-своему. Но любит. — Любовь не должна быть такой! — Ханаби вскочила, не в силах сидеть на месте. Глаза её горели. — Любовь — это когда вместе, когда заботятся, когда... — А какой она должна быть? — перебила Хината спокойно. Ханаби замерла. — Кто придумал правила для любви? — продолжила Хината. — Ты читала об этом в свитках? Видела в книгах? Слышала от старших? Ханаби открыла рот и закрыла. Она не знала, что ответить. — Ханаби, — Хината взяла её за руку, потянула обратно на скамейку. — Я знаю, как это выглядит со стороны. Я знаю, что ты хочешь меня спасти. Что все вокруг хотят меня спасти. Что я кажусь вам сломленной, несчастной, жалкой. Она помолчала. — Но пойми: мне не нужно спасение. Мне нужен он. — Хината... — Его руки, которые наказывают и ласкают. — Она говорила тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Его голос, который приказывает и хвалит. Его глаза, которые видят меня насквозь и всё равно... всё равно выбирают. По её щеке скатилась слеза. — Он сказал мне, что любит меня. Вчера. Впервые. Она улыбнулась сквозь слёзы. — И знаешь... я ждала этих слов всю жизнь. Не от кого-то. Не от мальчика из моих снов. От него. Только от него. Ханаби молчала. Сжимала руку сестры и молчала. В голове у неё был хаос — мысли сталкивались, разбивались, не складывались в картину. — Ты правда счастлива? — спросила она наконец. Голос её звучал глухо, устало. — Правда. Хината посмотрела ей в глаза. — Я не играю, Ханаби. Не притворяюсь. Не пытаюсь тебя успокоить. Я действительно счастлива. Здесь. С ним. В этой клетке, которая стала моим домом. Ханаби смотрела на неё долго. Очень долго. А потом выдохнула. Шумно, с надрывом, будто сбрасывала с плеч тяжёлый груз. — Тогда... тогда ладно. Слова давались с трудом. — Тогда я рада за тебя. Правда. Они обнялись снова. Слёзы текли у обеих — у Хинаты от счастья, у Ханаби от принятия того, что она никогда не сможет понять. — Только приходи ко мне иногда, — прошептала Ханаби в плечо сестры. — Я скучаю. Каждый день скучаю. — Буду приходить, — пообещала Хината, гладя её по спине. — Буду просить разрешения. И приходить. Час пролетел как одно мгновение. Солнце уже начало клониться к закату, когда Хината вернулась в кабинет. За минуту до назначенного срока. Ни секундой позже. Она вошла, опустилась на колени у ножки стола. Протянула ногу для наручника — сама, без напоминания. Неджи защёлкнул цепь. Посмотрел на неё. На красные от слёз глаза, на мокрые щёки, на счастливую улыбку. — Ты плакала, — заметил он. — Немного. — Она улыбнулась шире. — От радости. — Хорошо. Он помолчал. Потом спросил — ровно, буднично, но в голосе звучало что-то новое: — Ханаби приходить будет? Хината замерла. Подняла глаза. — Если вы разрешите, Неджи-сама. Он кивнул. — Раз в неделю. Час в саду. С тобой и служанкой. Она просияла. — Спасибо, Неджи-сама. Спасибо. Он протянул руку и погладил её по голове. Медленно, сверху вниз, от макушки до затылка. Ладонь задержалась на шее, чуть выше ошейника. — Ты заслужила. Она прикрыла глаза, чувствуя тепло его ладони. Это прикосновение значило для неё больше, чем все подарки мира. — Неджи-сама... — прошептала она. — М? — Я люблю вас. Тишина. Та самая тишина, в которой слова обретают вес. В которой правда становится явью. Потом его голос — тихий, ровный, но в нём впервые не было стали: — Я знаю. Пауза. — Я тоже тебя люблю. Хината открыла глаза. Посмотрела на него — и увидела то, чего никогда не видела раньше. В его глазах не было пустоты. Не было холода. Не было контроля. Было только тепло. Настоящее. Живое. Её. Она улыбнулась и прижалась щекой к его колену. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За всё. За то, что выбрали меня. За то, что научили любить. За то, что есть. Он ничего не ответил. Но его пальцы в её волосах сжались чуть сильнее. И это было лучше любого ответа.