Часть 17

Неджи протянул руку. Она лежала перед Хинатой на столе — сильная, с длинными пальцами, с идеально чистыми ногтями. Рука, которая держала паддл и ремень. Рука, которая сжимала её волосы по ночам, напоминая, кто она и кому принадлежит. Рука, которая втирала мазь в синяки после наказаний — осторожно, почти нежно. Рука, которая вчера впервые обняла её по-настоящему, без контроля, без власти, просто прижала к себе и держала. Хината смотрела на эту руку, и сердце её наполнялось чем-то тёплым и огромным. Тем, что не помещалось в груди, что распирало изнутри, что требовало выхода. Она знала этот жест. Неджи не просил. Не приказывал. Он просто протягивал руку — и она знала, что нужно делать. Так было всегда. Так будет всегда. Хината наклонилась и прикоснулась губами к его пальцам. Медленно. Благоговейно. С той глубокой, абсолютной преданностью, которая стала её сутью. Сначала к кончикам — тем, которые считали удары, когда она сбивалась со счёта. Тем, которые гладили её по щеке, когда она заслуживала похвалу. Тёплые, живые, настоящие. Потом к костяшкам — тем, которые сжимались в кулак, когда он сдерживал себя, чтобы не быть слишком жестоким. Она чувствовала под губами каждую выпуклость, каждую складку кожи. Потом к ладони — широкой, тёплой, надёжной. Той самой ладони, которая легонько шлёпала её по щеке, возвращая в реальность после слишком сильной боли. Той, которая держала её за руку, когда они шли по улицам Конохи. Она целовала каждую линию, каждую мозоль, каждую отметину. Её губы скользили по коже, впитывая его запах, его тепло, его присутствие. Эта рука наказывала её. Эта рука ласкала её. Эта рука держала её в клетке и делала эту клетку домом. — Спасибо, Неджи-сама, — прошептала она в его ладонь. Голос её дрожал от полноты чувства. — Спасибо за всё. Неджи смотрел на неё сверху вниз. Его лицо было спокойно — привычная маска, за которой он прятался всю жизнь. Но в глазах — в этих вечно пустых, белых глазах Бьякугана — сейчас было что-то живое. Что-то, чему он сам не мог дать имени. Он убрал руку. Медленно, плавно, словно нехотя. Хината замерла, всё ещё чувствуя на губах тепло его руки. Она только что целовала каждый палец, каждую линию, каждую мозоль — и теперь сидела, глядя на него снизу вверх, ожидая. Слова Неджи повисли в воздухе, тяжёлые, как вечерняя роса на лепестках сакуры, готовые упасть и изменить всё. — Выбор? — переспросила она тихо. Голос её дрогнул. Не от страха — от неожиданности. В их мире выбора не было. Были правила, наказания и награды. Но выбора... выбора никогда. Неджи кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым — привычная маска, за которой невозможно угадать мысли. Но в глазах мелькнуло что-то. Не тепло — Неджи Хьюга не излучал тепла. Но близко к тому. Удовлетворение. Гордость. Она стала именно такой, какой он хотел её видеть. Правильной. Послушной. Своей. — Да, выбор, — подтвердил он. — Ты заслужила. Сегодня ты сама решишь, какой будет профилактика. Он поднялся. Движения были плавными, грациозными — он всегда двигался так, будто каждое его действие было частью ритуала. Подошёл к высокому шкафу в углу кабинета — тому самому, перед которым она стояла много раз. Тому, где хранились все инструменты их особенной любви. Рука Неджи легла на резную ручку в виде дракона. Потянула. Дверцы распахнулись беззвучно, открывая взгляду то, что было скрыто от всего мира. Хината смотрела, как его рука скользит по инструментам. Медленно. Изучающе. Почти ласково. Пальцы касались плетей — тонких, из чёрной кожи, для лёгких напоминаний. Скользили по ремням — широким и узким, длинным и коротким. Задерживались на паддлах с шипами — мягкими резиновыми и жёсткими деревянными. Каждый предмет имел свою историю. Каждый оставил свой след на её теле. Она помнила, как пахнет этот ремень. Как звучит эта плеть. Какую боль оставляет этот паддл с шипами. Каждый шрам, каждый синяк, каждая полоса на её теле имела имя — имя инструмента, которым Неджи пользовался в тот день. Неджи обернулся к ней. В свете свечей его лицо казалось высеченным из камня — идеальные черты, пустые глаза, ни грамма лишнего. Но в руке он держал не инструмент. Он держал выбор. — Выбирай, — сказал он. Хината смотрела на шкаф. Внутри не было страха. Странно, но страха не было совсем. Только привычное, почти уютное предвкушение. То самое чувство, которое приходило перед каждым наказанием, перед каждым ритуалом, перед каждым прикосновением боли. Она знала эту боль. Знала, как она приходит — резко, ярко, обжигающе. Знала, как живёт — пульсирует, напоминает, не отпускает. Знала, как уходит — медленно, оставляя после себя тепло, усталость и чувство правильности. Она встала с колен. Цепь позволила — наручник был на месте, но цепочка была достаточно длинной, чтобы она могла подойти к шкафу. Мягко звякнула при каждом шаге, напоминая о своей неразрывности. Хината подошла к открытым дверцам. Запах дерева, кожи и металла ударил в нос — знакомый, родной, почти успокаивающий. Её пальцы поднялись и коснулись инструментов. Вот этот, с длинной ручкой — из тёмного дерева, тяжёлый. Для глубокой, проникающей боли, которая чувствуется не только кожей, но и где-то внутри. Она помнила его. Помнила, как после него не могла сидеть три дня. Вот этот, широкий — почти лопатка, с гладкой поверхностью. Для ровных, покрывающих ударов, которые оставляют равномерный жар на всей поверхности. Она любила его меньше других — слишком равнодушный, слишком механический. Вот ремень, тяжёлый, с медной пряжкой в виде головы дракона. Для особых случаев. Для тех ночей, когда он хотел, чтобы она помнила каждую секунду. Вот плеть с узелками — самая страшная. Она отвела взгляд. Её пальцы остановились на паддле с мягкой замшевой поверхностью. Она знала этот паддл. Любила его больше других. Он оставлял больше жара, чем боли. Больше тепла, чем страдания. После него хотелось не плакать, а прижиматься к нему и благодарить. — Этот, — сказала она, снимая паддл с полки и протягивая Неджи. Он взял его. Взвесил в руке, привычным движением проверяя баланс. Гладкая замша мягко блестела в свете свечей. — Хороший выбор, — одобрил он. — Ты знаешь свои границы. Это правильно. Он указал на место у стола. — Обопрись. Хината вернулась к столу. Медленно, с той особенной плавностью, которая приходила с годами практики. Оперлась локтями о гладкую поверхность — ту самую, за которой она ставила печати, за которой он читал отчёты, за которой вершились судьбы клана. Она прогнулась в спине, принимая нужную позу. Ту, которую он показывал ей сотни раз. Ту, которая открывала всё самое важное для ударов. Кимоно она спустила сама. Без команды. Без напоминания. Зная, что так надо. Ткань скользнула вниз, обнажая спину, поясницу, ягодицы. Воздух комнаты коснулся кожи — прохладный, живой. — Считай, — приказал Неджи. Первый удар пришёлся ровно посередине. Звук был глухим, тяжёлым — замша гасила резкость, оставляя только глубокое, проникающее тепло. Боль вспыхнула — и сразу начала трансформироваться в жар. — Раз, — голос Хинаты был спокоен. Второй — чуть ниже. — Два. Третий — симметрично первому. — Три. Неджи работал методично, без спешки. Профилактика — не наказание. Это напоминание. Ритуал. Способ удержать идеальный порядок в мире, который без этого мог рухнуть в хаос. Он не торопился. Давал время прочувствовать каждый удар, каждую волну жара, каждую секунду правильности. — Четыре. — Пять. — Шесть. Хината считала ровно, не сбиваясь. Боль уже не была острой — она стала тёплой, почти уютной. Фоновой. Как шум дождя за окном. Как потрескивание свечи. — Семь. — Восемь. — Девять. Она чувствовала, как нагревается кожа, как каждый следующий удар ложится на уже разогретую поверхность, усиливая ощущения. Жар поднимался, заполнял всё тело, делал его живым, настоящим, правильным. — Десять. — Одиннадцать. — Двенадцать. Неджи работал дальше. Сегодня было больше, чем обычно. Сегодня был особый случай. — Тринадцать. — Четырнадцать. — Пятнадцать. Она считала, не сбиваясь. Тело уже не сопротивлялось — оно приняло, расслабилось, позволило боли стать частью себя. — Шестнадцать. — Семнадцать. — Восемнадцать. Удары становились ритмичными, как сердцебиение. Как дыхание. Как танец, в котором двое двигаются в унисон. — Девятнадцать. Последний удар. Неджи замер на мгновение, давая ей подготовиться. — Двадцать. Профилактика закончилась. Звук последнего удара ещё висел в воздухе, растворяясь в тишине кабинета. Хината всё ещё стояла, опираясь локтями о стол, тяжело дыша, чувствуя, как жар пульсирует в каждой клеточке тела. Двадцать ударов. Ровно. Чётко. Идеально. Она считала без запинки, ни разу не сбившись, ни разу не пропустив счёт. Каждое число падало в тишину, как печать на документ, подтверждая: она здесь, она послушна, она его. Кожа горела. Каждый удар оставил свой след — невидимый пока, но ощутимый. Тёплое, пульсирующее жжение, которое будет жить с ней всю ночь, напоминая о том, кто она и где её место. Неджи опустил паддл. Тихий стук дерева о стол — и инструмент отложен до следующего раза. Он шагнул ближе. Хината чувствовала его приближение по изменению воздуха, по тому особому напряжению, которое всегда возникало, когда он подходил вплотную. Его ладонь легла на раскрасневшиеся ягодицы. Медленно. Собственнически. Изучающе. Хината замерла, чувствуя, как тепло его руки смешивается с жаром от ударов. Контраст был разрывающим — прохладная ладонь на горячей коже, нежность после боли, забота после наказания. Он провёл по коже, сжимая, разминая, проверяя степень нагрева. Пальцы вдавливались в плоть, ощущая каждый миллиметр, каждую отметину, каждую пульсацию. — Хорошо, — констатировал он. — Ровно. Удовлетворение в голосе. Работа выполнена идеально. А потом его пальцы скользнули ниже. Хината перехватила дыхание. Она не ожидала — хотя должна была. Он всегда делал то, что хотел. Всегда. Имел право. Где хотел, когда хотел, как хотел. Его рука проникла между ног, касаясь самого сокровенного. Пальцы скользнули по половым губам — медленно, изучающе, без стеснения. Он исследовал её так же, как изучал документы, как проверял печати, как оценивал работу — внимательно, дотошно, абсолютно. Она не издала ни звука. Разрешения не было. Значит, тишина. Только дыхание, только пульс, только жар, который разгорался всё сильнее под его пальцами. Один палец вошёл внутрь. Плавно. Глубоко. Без предупреждения. Хината закусила губу, чувствуя, как тело отзывается помимо воли. Влажно. Горячо. Предательски готово. Мышцы сжались вокруг пальца, принимая, признавая, подчиняясь. Неджи замер на мгновение. Ощущая это на своём пальце. Эту влагу. Этот жар. Эту готовность, которая возникала у неё даже после наказания — а может быть, особенно после наказания. Потом медленно вытащил палец. Поднёс к глазам. В свете свечи блеснула влага — прозрачная, тягучая, живая. — Хорошо, — сказал он удовлетворённо. — Мне нравится. И вытер палец о её же кимоно. Жест был собственническим. Интимным. Унизительным и возбуждающим одновременно. Он не спрашивал, не извинялся, не объяснял. Просто сделал — потому что имел право. Потому что она была его. — А теперь спать, Хината. Он слегка шлепнул её по лону — не сильно, но чувствительно, ставя точку в этом вечернем ритуале. Звук был влажным, интимным, окончательным. Хината вздрогнула, но послушно выпрямилась. Движения были отработанными — она поправила кимоно, прикрывая тело, но зная, что это ненадолго. Поклонилась, коснувшись лбом сложенных рук. — Да, Неджи-сама. Они перешли в спальню. Здесь было темно — только луна светила сквозь сёдзи, заливая комнату серебряным светом. Тени от веток рисовали на полу причудливые узоры, дрожащие, живые. У изголовья футона тоже была цепь. Тонкая, изящная, с мягким наручником, обшитым кожей. Неджи пристегнул её к ноге Хинаты — привычное движение, отработанное до автоматизма. Металл щёлкнул, закрываясь навсегда до утра. — Ложись. Она легла на своё место. Не рядом с ним — у его ног. На специальную подушку, обитую тёмно-синим шёлком. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, сложив руки под щекой. Поза спящего ребёнка. Поза доверия. Поза, в которой она чувствовала себя в безопасности. Так было правильно. Так было её место. Неджи лёг на футон. Вытянулся во весь рост, заняв своё законное место — центр этой маленькой вселенной. Футон прогнулся под его весом, татами тихо скрипнул. Через мгновение его рука привычно легла ей на голову. Пальцы сжались в волосах — не больно, но ощутимо. Властно. Собственнически. Этот жест был старше любых слов, любых ритуалов, любых правил. — Спокойной ночи, Неджи-сама, — прошептала она в темноту. — Спокойной ночи, Хината. Тишина. Густая, тёплая, наполненная только их дыханием. В темноте она слышала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Чувствовала тяжесть его руки на своей голове — якорь, удерживающий в реальности. Ощущала цепь на ноге — лёгкое, постоянное напоминание о том, что она не одна. И жар между бёдер, который всё ещё не угас. Он пульсировал в такт сердцу, тёплый, живой, напоминающий о его прикосновениях. О пальце, который был внутри неё. О влаге, которую он увидел. Об одобрении в его голосе: "Мне нравится". Она улыбнулась в темноту. Она никогда не уйдёт от него. Даже если захочет — цепь не пустит. Даже если передумает — страх остановит. Даже если воспротивится — воля сломает. Но она не хотела. Здесь, у его ног, под его рукой, с его запахом в воздухе — здесь был её дом. Её клетка. Её рай. Ночь стояла над Конохой, тихая и прозрачная. Хината лежала на своей подушке у ног Неджи, свернувшись калачиком, как учили. Цепь на лодыжке была привычно тяжёлой. Рука Неджи всё ещё лежала у неё на голове — во сне он не отпускал, даже во сне контролировал. Но сон не шёл. Что-то тревожило её изнутри. Не боль — боль давно стала привычной. Не страх — страха не было уже давно. Что-то другое. Тонкое, как паутинка, но прочное, как сталь. Наруто, колотящий в ворота. Его голос, полный ярости и отчаяния. Сакура, смотрящая на неё с ужасом и жалостью. Цунаде, которая теперь знает. И завтрашний день — приём, чужие люди, чужие взгляды на её ошейник. Всё это вместе колебнулось что-то внутри. Совсем чуть-чуть. Как ветер колеблет пламя свечи. Хината осторожно, миллиметр за миллиметром, выскользнула из-под руки Неджи. Замерла, прислушиваясь к его дыханию. Ровное, спокойное — спит. Она села. Цепь позволила — он всегда оставлял ровно столько длины, чтобы она могла дойти до туалета, но не дальше. До окна можно было дотянуться. Хината бесшумно поднялась и сделала несколько шагов к окну. Луна висела высоко, полная, круглая, заливающая сад серебряным светом. Она смотрела на луну и думала. О том, какой была раньше. О девочке, которая краснела при виде Наруто. О девушке, которая стояла против Пэйна, готовая умереть за того, кого любила. О той Хинате, которая верила, что любовь — это бабочки в животе и закаты, проведённые вместе. Та Хината умерла. Или не умерла, а трансформировалась? Во что-то другое? Она коснулась ошейника пальцами. Жемчуг был прохладным, сапфиры — гладкими. Красиво. Дорого. Знак принадлежности. — Ты не спишь. Голос Неджи разрезал тишину, как нож. Хината вздрогнула, но не обернулась. — Простите, Неджи-сама. Я не хотела будить. — Ты не разбудила. — Шорох ткани — он сел на футоне. — Я не спал. Чувствовал, что ты ушла. Она повернулась к нему. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и безжалостным. — Что с тобой? — спросил он прямо. Хината молчала. Ложь запрещена. Но правда... правда была сложной. — Я не знаю, — сказала она наконец честно. — Что-то тревожит. Наруто-кун, Сакура-чан, завтрашний день... всё сразу. Неджи поднялся и подошёл к ней. Встал сзади, положил руки на плечи, глядя в окно поверх её головы. — Ты боишься завтрашнего дня? — Нет. — Она покачала головой. — Не боюсь. Просто... это новое. Люди. Взгляды. — Ты справишься, — сказал он твёрдо. — Ты моя жена. Ты будешь рядом со мной. Никто не посмеет смотреть на тебя неправильно. — А если посмеют? Неджи усмехнулся — холодно, уверенно. — Тогда они пожалеют. Хината молчала, глядя на луну. — Неджи-сама, — прошептала она. — Вы думаете, я хорошая? Вопрос повис в воздухе. — Хорошая? — переспросил он. — Жена. Женщина. Человек. — Она сглотнула. — Та, кого можно любить? Неджи развернул её к себе. Взял лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Ты — моя, — сказал он жёстко. — И этого достаточно. Ты не должна быть хорошей для кого-то ещё. Только для меня. А для меня ты — идеальна. У Хинаты перехватило дыхание. — Идеальна? — прошептала она. — Да. Потому что ты выбрала меня. Ты приняла меня целиком — со всей жестокостью, со всем контролем, со всем, что я делаю с тобой. Ты не сбежала. Ты не предала. Ты осталась. Он провёл большим пальцем по её губе. — Это и есть любовь, Хината. Не та, что показывают в глупых книжках. А настоящая. Та, что выдерживает боль, страх, сомнения. Та, что возвращается, даже когда можно уйти. По её щеке скатилась слеза. — Я люблю вас, — выдохнула она. — Я знаю, — ответил он. — И я люблю тебя. По-своему. По-настоящему. Он притянул её к себе и просто держал, глядя на луну. — А теперь иди спать, — сказал он тихо. — Завтра важный день. Ты должна быть красивой. — Я буду, — пообещала она. Он довёл её до подушки, уложил, укрыл. Цепь звякнула, возвращаясь в привычное положение. Рука снова легла на голову. — Спи, — приказал он. — Спокойной ночи, Неджи-сама. Она закрыла глаза. Тревога ушла, растворилась в его словах, в его руке, в его обещании. Она была нужна. Она была любима. По-своему. По-настоящему. И этого было достаточно.