Глава 6

— Поглядите-ка, у нашей Женечки слёзы на глазах. Неужели её кто-то обидел? Это же Рома, да, Жень? Скажи честно, ты хотела от него чего-то, а он тебя отшил? Отшил как грязную псину?     Это первое, что услышала Женя, поднимаясь с колен. Волосы на затылке встали дыбом, а кислород будто застрял где-то между горлом и лёгкими. Ребята в коридоре смотрели на неё с любопытством и брезгливым презрением. Катя говорила невыносимо громко, нарочито чётко, чтобы слышали все. Чтобы выставить Сафронову на всеобщее посмешище.     В груди клокотало — обида, перемешанная с яростью. Казалось, бедную Женю сейчас разорвёт изнутри, а всех стоящих рядом покроет липкой, тёплой кровью.    Горячая слеза, предательская и неумолимая, скатилась по щеке. Произошла та самая слабинка, которой так боялась Женя. Катя распахнула свои зелёные, кошачьи глаза, а губы растянулись в тонкую, стервозную ленту улыбки от этого вида. — Что? Не нравится, когда Ромочка такой грубый с такими, как ты?     Женя сама не поняла, как её ладонь со всей силы врезалась в накрашенные губы Смирновой. Злобная улыбка мгновенно искривилась в болезненную гримасу, а Сафронова, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла. — Мерзкая сука! — летело ей в спину, словно шрапнель, хриплое шипение Кати. — Вали прочь из нашей школы! Ты ещё пожалеешь обо всём..!      Дальше Женя уже не различала слов. Ватные, непослушные ноги понесли её разбитое тело на первый этаж, подальше от любопытных глаз. В этот момент ей хотелось одного — потерять все чувства, стереть память, забыть.      Женя никогда не заводила дружбы или отношений с парнями. В своих одноклассниках и ребятах постарше она всегда видела лишь клоунов, мальчиков, играющих во взрослых. Она надеялась, что здесь, на новом месте, всё будет иначе, что найдутся нормальные люди, с которыми можно просто дружить. Но всё обернулось против неё.     Рома специально дёрнул её, захотел причинить боль и физически, и морально. Саму по себе эту выходку Женя бы, пожалуй, пережила. Но Катя… Противная сплетница, которая на весь этаж орала, будто Женя — какая-то отчаянная куртизанка. Она так ловко перевернула всю ситуацию, решила добить её публичным унижением. Именно это было самым обидным. То, как ведут себя эти дети. Они нацепили на себя короны жестокости и решили, что умнее и выше всех. Сплетни, манипуляции, драки, притеснение…      Женя заперлась в дальней кабинке женского туалета и, прижав кулаки ко рту, чтобы не выдать себя всхлипом, пыталась не зарыдать.                              * * * «По-моему, в каждом земном пороке, Пусть так или сяк,но таится ложь. Во всём,что бессовестно и жестоко, Она непременно блестит,как нож. Ведь всё, от чего человек терзается, Все подлости мира,как этажи, Всегда пренахальнейше возвышаются На общем фундаменте вечной лжи». (Отрывок из стихотворения Эдуарда Асадова «О смысле жизни»)      Рома смотрел, как Будаев старательно выцарапывает стержнем карандаша на грязном ластике логотип Mercedes-Benz. Да, такая тачка — мечта каждого второго пацана в их районе. Да что там в районе. Везде! Он с Игорем мог часами обсуждать двигатели, подвески, мотоциклы… Вообще, у них находились темы и помимо драк и разборок.     Только сейчас начинать этот разговор не хотелось.     Рома бросил взгляд на стул Жени. Её не было, но портфель, аккуратно придвинутый к столешнице, и зелёный пенал с розовой ленточкой лежали на месте. В голове мелькнул короткий, резкий вопрос: а где она? Но Рома тут же подавил его. Он чувствовал себя охотником, наконец-то подстрелившим особо юркого и надоедливого зайца. Ему было плевать, где сейчас эта девчонка и что с ней. Важно было другое — всё шло так, как он задумал. Это приносило странное, тяжёлое удовлетворение.     Будаев украдкой наблюдал за другом. Звериная сосредоточенность во взгляде, нахмуренные брови, холодные серые глаза, прикованные к пустующему стулу Сафроновой. Бяша почти не узнавал Рому. Тот будто сорвался с цепи, и спусковым крючком стала какая-то тихая новенькая. Юбка.    Когда они тогда, у киоска, грубо припугнули её, это было в духе их «развлечений». Но Игорю и в голову не могло прийти, что для Ромы на этом всё не закончится, что это была не точка, а только начало.    Бяша, возможно, никогда не озвучит это вслух, но ему стало искренне, по-настоящему страшно за Сафронову. Она ведь ничего не сделала. Но до товарища он пока не знал как это донести.    Женя же стояла у запотевшего окна в туалете и обмахивала лицо ладонями, пытаясь остудить пылающие щёки. Много плакать было нельзя. Глаза распухнут, покраснеют — станет только хуже. И без того теперь по коридорам будет ходить неприятно, а с лицом жертвы — тем более.     Большую часть слёз Женя пролила не из-за случившегося, а из-за тоски по старой жизни. По городу. Она отчаянно хотела вернуться туда, хотя понимала, что это невозможно. Родители по одному её слову не сорвутся и не повезут обратно. У них здесь теперь работа, обязательства.     А там остались друзья, кружок вышивки по субботам, маленький кинотеатр, куда они ходили с лучшей подругой Лилей. А взамен она получила вот это: грязные коридоры, злые взгляды и холод плитки под коленями.     Скоро прозвенит звонок. Нужно будет собрать всю волю, вжаться в панцирь безразличия и идти дальше на уроки. Уйти домой сейчас — не вариант. Там мама, а Женя не хочет делиться своими проблемами, пока сама с ними не разберётся. Не хочет, чтобы родители лишний раз переживали. Им и так тяжело, зачем нагружать их ещё и своими школьными войнами?     Да и рюкзак с вещами остался в классе. Без него она точно никуда не уйдёт.    Сафронова глубоко вздохнула, вытирая последние капли с ресниц. Нужно быть сильной. Люди, как дикие звери, чуют страх за версту.        Она вышла из туалета в пустой, гулкий коридор. У всех шли уроки. По её расчётам, звонок должен прозвенеть минут через пять. Надо поторопиться.     Ноги сами понесли её вверх по лестнице, пальцы цеплялись за холодные перила. Было бы совсем плохо наткнуться сейчас на Лидию Павловну. Та, как котёнка, притащила бы Женю за шиворот обратно в кабинет.     На площадке между этажами Женя остановилась у окна. Грязные лужи внизу отражали свинцовое, пасмурное небо. У школы всё так же стояли старые, видавшие виды автомобили учителей. Последние жёлтые листья отрывались от голых веток и уносились вдаль порывами сырого ветра. Падали в грязь.    Трель звонка ударила по ушам резко и неожиданно, будто мамин подзатыльник за давно забытую провинность. Из кабинетов тут же хлынули шумные ручейки учеников. Женя, опустив голову и вжавшись в плечи, пробралась сквозь толпу к своему кабинету. Смотреть в лица одноклассникам было противно, поэтому она просто шмыгнула внутрь и направилась к своему столу.    Сгребая вещи в открытый портфель, не оглядываясь по сторонам, Женя вышла обратно в коридор.    В душе играло скользкое, неприятное волнение. На её плечи опустилась тяжёлая тень ожидания. Теперь она могла быть уверена: стоит ждать новой волны «сюрпризов» от Пятифана. А возможно, и от мстительной Кати.    Но главный вопрос, от которого сводило скулы, был в другом: что же такого она сделала? Почему попытка защитить своё достоинство считается здесь хамством? Почему парень может вот так, просто так, сделать больно девушке, которая ничего ему не сделала?    Женя горько усмехнулась собственной наивности. Вот она, расплата за то, что слишком рано нацепила «взрослые» штаны. Хотя нет, она не взрослая. Она просто дура, которая поверила, что может отстоять себя в этом новом, жестоком мире.      В классе музыки её ждёт Полина, и это — единственный лучик. Там можно будет отвлечься. Не думать о мерзком поступке Ромы, о его цепких пальцах на рукаве и о звоне собственного тела о кафель.                              * * * — Ты ведёшь себя, как конченный, на!    Дым от дешёвой сигареты медленно растворялся на фоне грязно-голубого неба. За углом школы шумели первоклашки, гоняя мяч, понятное дело, украденный из спортзала.     Рома молча затянулся, чувствуя горький привкус табака на языке. Сигарета быстро прогорала, приходилось сдерживаться, курить медленнее.     Слегка узкие, хитрые глаза Будаева смотрели на Пятифана с непривычным укором, будто на отбившегося от рук сына. — Да харэ, блядь, — отрезал Рома, не глядя на Игоря. Будаев уже который раз пытался «кудахтать» насчёт ситуации с Сафроновой. А Пятифана это только бесило. Он был доволен. Неважно, какими путями, но он хотел снова ощутить тот момент — хруст её сопротивления, треск фарфорового спокойствия. — Слышь, — окликнул его Будаев, не сдаваясь. Руки он засунул в карманы растянутой куртки, ноги расставил широко, грудь — колесом, в позе несговорчивого сторожа. Рома наконец поднял на него глаза, холодные и неотразимые. — Ты пожалеешь об этом, брат. Вспомнишь потом мои слова.     Игорь развернулся и тяжёлой походкой направился ко входу в школу, оставив Пятифана наедине с сигаретой и наступающими сумерками. Получилось, будто поставили строптивого ученика в угол. Но Рома и не думал раскаиваться. Внутри лишь гудела пустота, которую на время заполнила сладкая, тёмная радость от чужого унижения.    Это Рома пытался себе внушить. На деле слова Бяши стучали эхом в его ушах.    Я пожалею об этом?    Но Пятифан силком отогнал эти мысли. и вновь приложил сигарету к шубам, вдыхая едкий дым табака.