Глава 10

Женя рисовала на полях тетради бессмысленные завитушки, одну за другой, выводя ручкой. Одноклассник у доски медленно и нудно бубнил себе под нос, объясняя уравнение. Наталья Ивановна внимательно его слушала, переворачивая ручку в тонких пальцах с объёмными кольцами. Вкус у нее был... Цыганский что-ли. В классе стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими сдавленными смешками и шорохами.      В глазах до сих пор стояли слёзы, невыплаканные до конца. Каждый его уход, каждый поворот спины — как удар по рёбрам. С каждым таким моментом Женя всё яснее осознавала: она держится на честном слове, на последних силах. Куда потерялась прежняя храбрость? Или у всех, кто живёт в этом посёлке, надежда и бесстрашие давно похоронены под слоем грязи и равнодушия?    Мечта осталась одна — уехать отсюда, как только вручат аттестат. Бежать без оглядки, как перепуганный щенок из волчьего леса. Прочь от этих хищников, что скрипят клыками в темноте.    Женя машинально подняла взгляд на парту, где обычно сидели Рома с Игорем. Пусто. Совсем никого. Опять сбежали, не сказав ни слова. Только Пятифан успел-таки довести её до слёз. Очередная крупица веры в то, что в нём есть что-то человеческое, рассыпалась в прах. Пора бы уже привыкнуть, но почему-то не получалось. Казалось, в какой-то момент он всё же мог протянуть руку… Но скорее всего, Женя просто наивная дура.                                 * * * — Убери руки, на! — гаркнул Игорь, пытаясь прижать к разбитой брови друга ватку, смоченную в перекиси. — Сука! Я же говорил! Говорил! — Да хватит, блядь! — сквозь зубы выдохнул Пятифанов, отворачиваясь. Не хотелось ему сейчас личиться. Боль в теле держала его мозг в тонусе, который сегодня поплыл.     Будаев кружил вокруг него, как разъярённая сиделка. Хотя у самого лицо было не лучше: над губой застыла корка крови, а на лбу красовались свежие царапины.    Но хуже всего пришлось Пятифану. Голова гудела от ударов, в лёгких будто застрял тяжёлый, холодный камень. Грудь ныла. — Нахуй ты первый полез, мудак? — не унимался Бяша. — Да они же шелухи ебанные, штырьки! Сдрыснули бы, как шапки подзаборные, в один момент, на.     Пятифанов с усилием поднялся на локти и уставился на друга. Тот вытер рукавом размазанную по щеке кровь, отчего та стала похожа на криво намазанное варенье. — Я... В общем Сафронову в сопли вогнал, — с трудом выдавил Рома, подбирая хоть какие-то слова. — А она, дура, даже не пошла стучать на меня. Хотя могла.    Бяша замер, глядя на него. Рука, с разбытыми костяшками в кровь и с ваткой между пальцев, бессильно опустилась на колени. Не привычно было Будаеву видеть Ромку таким потерянным. Кадык у Пятифана нервно дёрнулся вверх. Голос звучал глухо: — А она спрашивает, чё я ей «спасибо» сказать не могу. А я, блин… слова подобрать не могу. Гляжу на неё — и так дёрнуться на неё хочется! Чтоб не пялиться, как лох последний, развернулся и свалил. А она там… всхлипнула. Сопли развела.    Игорь ущипнул пальцами переносицу, сжав глаза. В этот момент он бы с радостью прибил Рому сам. — Решил к моим словам прислушаться? — рыкнул Будаев. Рома даже удивился этой внезапной ярости в его обычно спокойном друге. — А помнишь, ты у неё шапку, как последний грязный подонок, в магазине отобрал? — Игорь встал с дивана, его грузная фигура казалась ещё больше от напряжения. — Я ей напиздел, что ты прощения просишь,  что тебе стыдно! Потому что ты вёл себя как мерзкий ублюдок! Хотел, чтобы Женя знала, что ты не такой. А как ты думаешь, что она сказала?      Рома не нашёлся, что ответить. Бяша всегда был тихим, а тут — будто прорвало. — Она даже на секунду моим словам не поверила, — вата со свистом прилетела в лицо Пятифану. — Поздравляю, брат. Ты — ебнутая тварь в её глазах. Надеюсь, когда-нибудь ты одумаешься, блядь.     Лоб Ромы покрылся глубокими морщинами от непонимания и досады. Бяша разжал сведённые судорогой кулаки и отвернулся.     Будаев резко развернулся к выходу. Рома, опомнившись, попытался встать и пойти за ним, но тело предательски подкосилось. — Да ты думаешь, я этого не понимаю? — прохрипел он ему вслед. — Если бы понимал, то вёл бы себя как мужик, а не как ссыкло ебанное, на, — подлил масла в огонь Игорь. Он натянул с крючка свою потрёпанную куртку и начал засовывать в неё руки.    Рома беспомощно развёл руками. — Она тебе нравится? — спросил Пятифанов в пустоту, голос звучал глухо и незнакомо даже для него самого.      Бяша остановился и медленно обернулся. Тишина в комнате стала густой и тяжёлой. Сомнения окутали их обоих с головой. Нравится ли Женя ему? Да. Потому что за всё это время она не сломалась, не убежала. Она стойко принимает удары и продолжает идти. Женя безумно храбрая. И… другая. Совсем не такая, как все здесь.     Но говорить этого Будаев не имел желания. Поэтому, натянув тяжёлые ботинки, он снова поднял глаза на Рому. — А тебе? — бросил он в ответ, и в этом одном слове был целый обвинительный приговор. — Разберись сначала в себе, мудила, на.     Дверь захлопнулась с такой силой, что задребезжали стёкла в серванте. В тишине квартиры остался только тяжёлый грохот в ушах.                                * * *      Колёса отцовской машины медленно волочились по подмёрзшей грязи, разбивая хрупкий ледок. Женя, сидя на заднем сиденье, куталась в свою куртку и смотрела, как серые тучи размазаны по небу, словно грязная акварель.     Сафронова совсем не выспалась и походила больше на сонную муху, чем на ученицу. Она с тоской посмотрела на свой портфель. Плечи, от одной только мысли о его тяжести, заныли.     Настроение после вчерашнего было отвратительным. Даже сейчас, только подъезжая к школе, она чувствовала, как сердце начинает биться глухо и тревожно, заставляя кровь бежать по венам холодными толчками.     Рома.     Что он решит вытворить сегодня? Когда от одной мысли о его фамилии Женя чувствует себя некомфортно и скованно, будто на неё надели тесный, колючий свитер.     Цепочки учеников, как и всегда, тянулись к школьным дверям. Лишь немногих подвозили родители. Вот и Жене сегодня «повезло» — папа смог отвезти её по пути.    Машина остановилась у тротуара. Папа обернулся к дочери. — Удачи, Женька.     Сафронова молча схватила рюкзак и вышла на холод. Машина тут же тронулась и растворилась в утреннем потоке. Хотелось побежать за ней, закричать, что больше нет сил ходить в эту школу.      Но спрятаться некуда. Дорога одна — прямо в место, где слёзы льются уже не только из глаз, но, кажется, и из самых глубин души.      Влившись в поток людей, Женя побрела ко входу. Еле протиснувшись сквозь толпу, она наконец ворвалась в свою раздевалку. Спотыкаясь о разбросанную чужую обувь, она нашла свободный крючок…     Рома сидел уже за своей партой. Ручка порхала между его пальцев, как непоседливый кузнечик. Его серые, колючие глаза были прикованы к учебнику химии, но, казалось, ничего не видели. Женя, затаив дыхание, медленно прокралась к своему месту. Будто в любой момент он заметит её, набросится, и от её кожи не останется и следа.     На его подбородке красовалась новая ссадина, бровь всё ещё была припухшей. Костяшки пальцев были разбиты в кровь — смотреть на них было страшно. Образ Ромы пугал Женю до физической тошноты, вселял подкожный, животный страх и одно-единственное желание: пройти мимо, не нарываясь.    Сафронова осторожно, как сапёр на минном поле, начала опускаться на свой стул. И в тот же миг с глухим стуком рухнула на пол. Рука резко заныла, отдавая током в голову. От шока Женя распахнула глаза. Сидушка была откручена. Женя, как полная дура, упала со стула из-за чьей-то «смешной» шутки! Осознала и тут же поднялась. Образ не потеряла. — Тебя даже стул уже не выдерживает.      Ни у кого в классе не осталось сомнений. Особенно у Жени.      Пятифан.      Вокруг Жени тут же столпились несколько одноклассников. Некоторые смотрели на неё с глупыми ухмылками, как на обезьянку в клетке зоопарка.      Но Сафронова смотрела только на Рому. Обида, горькая и знакомая, накрыла её новой, ещё более тяжёлой волной. Опять. Опять он. Опять из-за него.      Опять!      Всё вокруг превратилось в жалкое эхо. Пространство между Женей и Ромой снова заполонили кошки. Тысячи невидимых, шипящих кошек, готовых вцепиться когтями и зубами.      Женя выдохнула, с силой оттолкнув от себя злополучный стул так, что тот с оглушительным грохотом повалился набок. Взяв портфель, она подошла к Пятифанову.     В горле встал едкий, непроглоченный ком. Но слёз не было. Она смотрела с высока, пусть и кончики пальцев подрагивали. — Какой же ты отвратительный, — ровно произнесла Женя, её голос звучал эхом от немой ярости и унижения. Не дожидаясь ответа, она развернулась и, не глядя по сторонам, потопала к выходу.      В ушах остался лишь оглушительный грохот упавшего стула и тишина, которая оказалась громче любого крика.