Глава 12

— Не ваше дело, за что отшили эту гниду.     Женя чуть не подпрыгнула, услышав знакомый голос, но лишь слегка дёрнулась, как от слабого удара током в бок. Прямо сзади них, вклинившись между фигурами Полины и Сафроновой, стоял он. Тот, кто, похоже, совсем не хотел отпускать девушку. Или у него природа такая — пиявчатая, цепкая.     Пятифанов.     Его густые, тёмные брови были сведены в одну сплошную, угрожающую линию. Глубокие морщины проступили на переносице, будто не кожа, а смятый ласкуток ткани. Мышцы лица напряглись, проступая вперед. Жевалки сжались с друг другом. Вот она. Плотная маска гнева. Рома даже не взглянул на одноклассниц — нашёл, куда излить всю скопившуюся желчь. Его переполняло после её слов, после её взгляда, после всего. Рома неторопливо, тяжело шагнул вперёд. Его острые, серые глаза впились иглами в Бабурина. Как когти лесного зверя в жирный, жилистый кусок мяса. Ещё шаг. Он выдвинулся вперёд, неосознанно прикрывая девушек своими широкими, напряжёнными плечами. Будь у него руки не в карманах потрёпанных спортивных штанов, он выглядел бы ещё массивнее, но, похоже, одного веса его авторитета хватало с лихвой. — Почти вся шайка в сборе, — язвительно бросила Полина. Её обычно ясные голубые глаза сейчас были другими — холодными, как лезвие, и впивались прямо в спину Ромы. Женя нервно сглотнула, чувствуя, как воздух вокруг стал густым и заряженным. — А Бяша где? Не добежал хвостиком? — продолжила она, и в её голосе звенела насмешка, будто собаку передразнивала лаем.     Почему Рома был здесь? Пошёл по её следам? Чтобы додавить? Или просто направлялся в туалет, желая покурить, и наткнулся?    Женя в этот момент представляла себе не Рому, а лохматого, голодного волка. Тот скалился, обнажая желтоватые клыки. По ним текла горячая, вонючая слюна, уши были навострены на малейший шорох. Он рычал, низко и продолжительно. Сейчас закончит с добычей пожирнее — и переключится на девчонок. Закусит, как на десерт. Бежать? Ага. Догонит. Сомкнёт пасть на горле, и кричать уже не сможешь. Воздух пережмет. Там хоть бы закряхтет от отчаяния. Останется только молиться, чтобы тот быстрее разорвал. Проститься и глаза закрыть. Под адреналином, быть может, не больно будет... — С первого раза не дошло, да? Я тебе, гнида, со второго разъебу так, что челюсть свою заново собирать по всем улицам поселка будешь, — прошипел Рома, подтверждая самые страшные фантазии Жени о которых даже не догадывался. Наверное не догадывался.      Рома был выше и использовал это, нависая над Бабуриным с животным, первобытным презрением. Даже руки из карманов не достал. Бить здесь, прямо сейчас не собирался. Не тогда, когда сзади две девчонки. Не по-пацански это — морду бить при бабах. Но в его взгляде, в каждой напряжённой мышце спины, читалась готовность в любой миг забыть обо всех правилах. Обещание, что найдет и объяснит внятнее. — Иди на хуй, — на последних крохах гордости просипел Семён сквозь сжатые, полные от злости губы. И сам же испугался сказанного. Увы, извиниться не успел. Надо было думать раньше.     На лбу у Ромки вздулась и застучала толстая, синеватая вена, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Это было первое и последнее предупреждение. Он резко, не давая никому опомниться, толкнул Бабурина в плечо — несильно, но точно, как бы давая проверить почву на устойчивость. Тот пошатнулся, и Рома тут же, почти незаметно, поддел ему ногу каблуком своего же ботинка. Массивная туша Семёна с глухим, тяжёлым стуном, похожим на падение мешка с картошкой, рухнула на кафель. Ромка неловко, с отвращением на лице обошёл его, как кучку навоза на дороге, и склонился над его перекошенным от страха и боли лицом, согнув колени так, что их хруст был слышен. — Ещё одно слово в их или мою сторону, — тихо, но так, что каждый слог резал ледяным лезвием, прошипел он, — и я тебя, жирный ублюдок, через весь этаж волоком протащу. Понял? — Рома выдержал густую паузу, — Вали нахер, пока по рёбрам не прошёлся.     Полина, не раздумывая, ловко схватила Женю за руку выше локтя и дернула прочь от этой сцены, от этого запаха страха, пота и агрессии. Сафроновой было жутко, кончики пальцев дрогнули. Но почему-то она затормозила, почти сопротивляясь, оглянулась через плечо. Увидела, как Рома выпрямляется, отряхивая ладони о бёдра, будто стряхивая грязь. И он, словно тот самый зверь, почувствовав её взгляд в спину, обернулся. Их глаза встретились на мгновение — её растерянные, полные немых вопросов, и его — ещё не остывшие от ярости, но уже с какой-то новой, непонятной трещиной в радужках. — Эй, — выдохнул он хрипло, когда она уже торопливо зашагала вслед за Полиной. Ромка двинулся следом, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. — Да подожди ты, — нетерпеливо, почти срываясь, бросил он ей вслед. Не бежал. Шёл большими, размашистыми шагами, настигая без усилий. Догнал. Схватил за локоть и резко, но уже без прежней грубой силы, развернул к себе.     Полина к тому времени была уже на лестнице и скрылась за поворотом, бросив на прощанье тревожный взгляд. Женя осталась одна. С Ромой. Попыталась вырваться, но его пальцы, тёплые и шершавые, впились в её руку стальным, но уже не сокрушительным обручем. Странно... Женя дыхание аж задержала. — Послушай. Я чё, думаешь, с дуру здесь? — его бровь выгнулась. — За тобой сейчас, усекла? — продолжил он, и его голос звучал неестественно, с непривычным надрывом, будто он силой выдавливал из себя слова. Женя вытаращила глаза, не понимая. Рома с тяжёлым, раздражённым вздохом, больше похожим на стон, отпустил её. Дал пространство, отступив на полшага. Глаза задрал к потолку, закатив их так, что стали видны только белки, и покачнулся на подошвах своих грубых, грязных ботинок. Было видно, как ему неловко, как это чужеродно — стоять вот так и что-то объяснять, признаваться. Признаваться перед ней, да ещё после только что устроенной грубой, животной разборки — это выбивало его из привычной, накатанной роли забияки и циника. Он не знал, как это делать. Слова давались тяжелее, чем удары кулаков. — Я знаю, — перебил он её, ещё до того, как она открыла рот, чтобы что-то сказать или крикнуть. Знал, что она скажет. Потому и говорил быстро, сбивчиво, почти огрызаясь, но уже без прежней злобы. — Ты на меня зла не держи, ладно? Лиханулся. Согласен. Ну, не хотел я… чтоб так вышло. Забудем, да? Как будто… Всё. Стёрли.     Он нервно засунул руки глубоко в карманы, уставившись куда-то мимо её плеча, будто извинялся не ей, а грязной, покрытой надписями стене. Его профиль в полумраке коридора казался резким и уязвимым одновременно. — Валяй на свой урок, — буркнул он окончательно, сдавленно, и резко развернулся, чтобы уйти. Словно боялся, что она что-то ответит, что это хрупкое, нелепое перемирие, только что возникшее из парадокса защиты, разобьётся о её молчание, испуг или — что было хуже всего — новые, тихие слёзы. Он ушёл, оставив Женю стоять одной в холодном коридорном сквозняке, с пульсирующим в висках вопросом: «Чего-о?».