4. Работу работают

Седьмой день после операции. Утро в реанимации начиналось рано, серо и одинаково. За окном моросил холодный ноябрьский дождь, стекла запотели, и палата номер три утопала в болезненном свете люминесцентных ламп. Ран проснулся за полчаса до обхода. Уже лежал, глядя в потолок, прислушивался. Бок ныл ровно, привычно, температура не скакала, тошнить перестало. Организм, вопреки всему, цеплялся за жизнь с упрямством. Или просто боялся, что если даст слабину, та женщина с ледяными глазами придет и лично его добьет за то, что испортил ей статистику. Мысль о ней пришла сама собой. Ран усмехнулся, закинул руки за голову насколько позволяли швы. Интересно, она всегда такая колючая или только с ним? Играет? Или правда плевать? Второе было обиднее, но почему-то заводило сильнее. Дверь открылась. Ран повернул голову, уже готовый состроить очередную наглую рожу и выдать что-нибудь про «зимнее небо» и «ангелов в чёрном». В палату вошел пожилой мужчина в хирургическом костюме, с усталыми глазами и стопкой бумаг в руках. За ним семенила Йоко с градусником и тонометром. Ран замер. Секунду смотрел на вошедшего, а после перевел взгляд за его спину, в коридор. Там было пусто. — Доброе утро, господин Хайтани, — сказал мужчина ровным, профессиональным голосом. — Я доктор Ито, анестезиолог. Сегодня буду смотреть вас вместо Рейн-сан. Как самочувствие? Ран не ответил. Лежал, смотрел на него немигающим взглядом сиреневых глаз. В этом взгляде было лишь оценивающее, ленивое любопытство хищника, который решает, стоит ли тратить энергию на эту беседу. И он решил, что определенно не стоит. Ито подошел к койке, взял историю болезни, висящую на спинке, пробежал глазами записи. Узуки суетилась рядом. — Давление будем мерить, — тихо предупредила она. Ран позволил. Дал руку, но взгляда с Ито не сводил. — Где Рейн-сан? — спросил он наконец лениво, вроде бы без интереса, но с той особенной интонацией, когда ответ нужен на самом деле. Ито поднял глаза от бумаг. — У доктора Рейн сегодня сложный день. ДТП на трассе, несколько операций подряд. Она в операционной с шести утра и до вечера оттуда не выйдет. — До вечера, — повторил Ран, отводя взгляд на окно. — Именно так. — Ито кивнул и снова уткнулся в записи. — Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс восемьдесят два, температура тридцать шесть и восемь. Хорошие показатели. Швы чистые, отделяемого нет. Дренажи сняты вовремя. Если динамика сохранится, через два дня переведетесь в общую палату. Он говорил и говорил, сыпал терминами, цифрами, прогнозами. Ран слушал вполуха. Смотрел в окно, на серое небо, на капли дождя, стекающие по стеклу. Скучно. — Вопросы есть? — закончил Ито. Ран перевел на него взгляд. Посмотрел долго, изучающе. Потом криво усмехнулся. — Нет, — сказал он. — Идите. Ито даже бровью не повел. Кивнул Йоко, развернулся и вышел из палаты. Дверь закрылась. Теперь в палате стоял только писк мониторов и шум дождя за окном. Йоко возилась с капельницей, делала вид, что очень занята. Ран лежал, глядя в потолок. — Она правда до вечера? — спросил он вдруг. Йоко вздрогнула, чуть не уронив упаковку. — Да, Хайтани-сан. Рейн-сан сказала, что сегодня не выйдет. У нее трое тяжелых, один вообще критический, там работать и работать... — Понятно, — перебил Ран. — Иди. Йоко испарилась быстрее, чем могла бы. Ран остался один. Смотрел в потолок, слушал дождь и чувствовал, как в груди ворочается что-то странное. Не боль. Не злость. Скорее глухое раздражение пополам с... Обидой? Смешно, с каких пор ему важно, придет какая-то врач или нет? Он вспомнил её взгляд, пустой, холодный, которым она смотрела сквозь него, как на пустое место. Вспомнил, как она бросила через плечо «потерпите» и ушла. И закрыл глаза, наконец вспоминая про что-то более важное - про работу. Здесь было чертовски скучно. Телефон, вопреки всех запретов, у него конечно был, Риндо принес. Но что там делать? Вечер. Почти ночь. За окнами палаты номер три давно стемнело. Дождь, моросивший весь день, к вечеру разошелся не на шутку, барабанил по карнизу, стекал по стеклу мутными ручьями, создавая в палате атмосферу полной изоляции от мира. Ран лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Восьмой день. Восемь суток в этой стерильной коробке, где даже воздух пахнет чужими болезнями и отчаянием. Новости, видео, игры - всё пересмотрено, перелистано, переиграно. Оставалось только лежать и думать. Думать - занятие опасное для человека, который привык действовать. Он думал о брате, о том, что Риндо, судя по всему, ночует в холле, как верный пес, хотя Ран гнал его несколько раз. О том, кто мог заказать тот выстрел. О том, что Бонтен без него, наверное, разваливается к чертям. О том, что селезенки теперь нет и придется что-то делать с иммунитетом. И о ней. Она приходила вчера вечером, мелькнула в дверях, проверила показатели, бросила пару фраз и ушла. Холодная, как та ночь, когда его привезли. Сегодня утром вместо нее пришел этот... он даже не запомнил имени. А зачем? В его памяти остаются только важные имена, а тот врач скучный, правильный, предсказуемый. Ран поймал себя на том, что ловит звуки в коридоре. Шаги, голоса. Вдруг ее шаги? У нее походка быстрая, четкая, каблуки стучат по линолеуму короткими очередями, не прослушаешь. Он усмехнулся своим мыслям. До чего дожил - ждешь врача, как свидания. Дверь открылась без стука. Лилико вошла в палату, и даже свет ламп, казалось, померк на фоне того, как она выглядела. Ран, привыкший замечать детали, считал картинку целиком, как рентгеновский снимок. Она была в той же темно-синей хирургической форме, но сейчас та сидела мешком. Халат висел на плечах мертвым грузом, под ним тёмная футболка. Волосы, обычно гладкие, темные, уложенные, сейчас висели сосульками, кое-как стянутые в небрежный хвост на затылке, и оттуда выбивались пряди, прилипшие к вискам и шее. Лицо без грамма косметики, серое от усталости, с темными кругами под глазами. Глаза, эти невероятные, нежно-голубые глаза, покраснели от недосыпа, веки припухли. И на фоне лопнувших капилляров теперь они сияли ярче. Она была похожа на человека, которого пропустили через мясорубку и забыли выключить. В руках уже появилась история болезни. Ран сел на кровати чуть прямее, насколько позволяли швы. На губах сама собой возникла кривая усмешка. Привычная маска. — О, явились, — сказал он лениво. — А я уж думал, вы меня бросили. Решил, что буду подыхать тут в одиночестве, слушая, как дождь стучит. Романтика, но без вас слишком кисло. Лилико даже не посмотрела на него. Подошла к койке, мельком глянула на мониторы, на капельницу, на повязку. Открыла историю болезни, пробежала глазами записи, сделанные дневной сменой. — Давление в норме, — сказала она ровно. Голос сел, хрипел на низких нотах. — Температуры нет, швы чистые. Завтра перевод в общую палату. Поздравляю. — Поздравляете? — Ран изогнул бровь. — С тем, что меня выпихивают из реанимации, где хоть какие-то люди ходят, в общую палату, где я буду лежать с каким-нибудь дедом с простатитом? Шикарный подарок. Лилико молчала, писала что-то в бумагах. — Эй, — позвал он. — Я с вами разговариваю. — Я слышу, — ответила она, не поднимая глаз. Ран помолчал секунду, разглядывая ее. Усталая, злая, мокрая, несчастная. И при этом, ни одного слова жалобы, ни одной просьбы о помощи. Просто стоит и делает свое дело. Странная. — Тяжелый день? — спросил он. Вроде бы просто так, но в голосе проскользнуло что-то похожее на интерес. Лилико подняла глаза. Посмотрела на него тем самым взглядом, пустым, сканирующим, холодным. — У меня все дни тяжелые, — сказала она ровно. — Это работа. — И сегодня тоже? — не унимался он. — Вон вы как выглядите. Я бы даже сказал, хреново выглядите. Но вы же красивая даже если хреново, так что... Она перебила. Не повышая голоса, не меняя интонации, просто вклинилась в его фразу, как скальпель в ткань. — Я выгляжу так, как выглядит человек, который провел в операционной четырнадцать часов, — сказала она. — Четырнадцать часов, господин Хайтани. За это время я собрала четырех человек. Одного буквально по кускам, потому что его грузовик встретился с фурой. У него не было лица, когда его привезли. Сейчас - будет, потому что я не уходила, пока не сшила все, что можно было сшить. Она говорила это спокойно, ровно, без истерики. Как на операции - четко, по делу, отсекая лишнее. Ран слушал, не перебивая. Сиреневые глаза смотрели на нее в упор, усмешка сползла с лица. — Четырех? — переспросил он тихо. — Четырех, — подтвердила Лилико. — И один из них, скорее всего, не доживет до утра. У него оторвало ногу так, что пришлось резать выше колена, и крови он потерял больше, чем вы. Так что извините, что я не в настроении слушать ваши дешевые подкаты про то, какая я красивая. Сейчас, стоя перед вами на этом тупом вечернем обходе, последнее, чего мне хочется - слушать то, что не касается пациентов. Она захлопнула историю болезни, повесила на спинку кровати, развернулась к выходу. — Рейн-сан. Она остановилась у двери. Не обернулась. — Что? Ран молчал секунду, подбирая слова. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. Обычные его приемы - наглость, насмешка, провокация, здесь не работали. Эта женщина была неуязвима, она просто резала правдой, как скальпелем, не оставляя шанса на контратаку. — Вы придете завтра? — спросил он наконец просто. Пауза. — Если успею, — ответила она вполоборота. — Если нет - не ждите. Доброй ночи. Дверь закрылась. Ран остался один. За окном хлестал дождь. В палате было тихо, только писк мониторов напоминал, что он все еще жив. Он смотрел в потолок и чувствовал, как в груди ворочается что-то странное, не злость, не привычное раздражение. Что-то другое, чему он не знал названия. — Четырнадцать часов, — повторил он вслух. — Нихрена себе. И почему-то именно сейчас, в этой стерильной тишине, он впервые задумался: а что, собственно, он знает о людях, которые его окружают? О тех, кто не боится, не лебезит, не хочет от него ничего? О тех, кто просто делает свое дело, даже если это дело - вытаскивать с того света таких, как он? Мысль была непривычной и колючей. Как осколок, застрявший где-то глубоко. Он закрыл глаза. Дождь стучал по карнизу. За стеной тихо гудела вентиляция. Где-то далеко, в другой части больницы, Лилико Рейн, наверное, уже рухнула в кровать, даже не раздевшись.