5. Эпизод

Утро. Девятый день. Ночь разогнала тучи, и утро встретило Токио бледным, но чистым солнцем. В палате номер три оно пробивалось сквозь запотевшее стекло тонкими лучами, ложилось на кафель желтыми квадратами. Ран проснулся за час до обхода. Проснулся и понял, что лежит, глядя в дверь, просто лежит и ждет. Он мысленно обозвал себя идиотом. Мало ли кто придет сегодня? Опять этот Ито со своим скучным голосом? Или та молоденькая, Йоко, которая краснеет и роняет все из рук? Но где-то глубоко, в том месте, которое он привык игнорировать, теплилась мысль: а вдруг? Вдруг она придет. Не потому что нужна. Не потому что он чего-то от нее хочет. Просто... интересно. Интересно, какой она будет сегодня. Снова уставшая, злая, режущая словами? Или, может, хоть чуть-чуть человечнее? Он усмехнулся своим мыслям. До чего довела больничная скука — ждешь врача, как девушку на свидание. За дверью послышались шаги. Быстрые, четкие, короткие очереди каблуков по линолеуму. Ран замер. Прислушался. Шаги приближались. Остановились у двери. Дверь открылась. Лилико вошла в палату, и Ран, кажется, забыл, как дышать. Всего на секунду, на миг. Но этого хватило, чтобы отметить каждую деталь, как рентгеновский снимок, который он привык читать с одного взгляда. Она была другая. Совсем другая. Волосы, темные, густые, с легким естественным блеском, они рассыпались по плечам и спине свободным каскадом, падая почти до лопаток. Без заколок, без резинок, без попыток убрать их с лица, просто струились вниз, обрамляя бледное лицо с четкими скулами и этими невозможными глазами. Пряди мягко касались ключиц, открытых вырезом хирургической формы, и Ран поймал себя на том, что провожает взглядом их линию. Она выспалась. Это читалось во всем: в чистой коже без синевы под глазами, в ясном взгляде, в легкой, почти незаметной расслабленности губ. На них не было улыбки, у нее вообще не бывало улыбок, кажется, но и вчерашней трупной серости тоже не было. Хирургическая форма сегодня была черной. Не темно-синяя, не больнично-скучная, а именно черная, плотная, облегающая. Верхняя часть сидела по фигуре так, что становилось понятно: под ней тонкая талия, прямая спина, узкие плечи. Ничего лишнего, ничего нарочитого, просто форма, просто ткань, просто черный цвет, который делал ее глаза еще более светлыми, почти прозрачными. В руках история болезни, как всегда. Она прошла к койке, мельком глянула на мониторы, на капельницу, на повязку, открыла бумаги, пробежала глазами записи. Ран молчал, просто смотрел. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом. — Доброе утро, — сказала ровно. Голос чистый, без вчерашней хрипоты. — Как самочувствие? Ран моргнул. Усмехнулся автоматически, по привычке. — А вы сегодня другая, — сказал он лениво, растягивая слова. Глаза скользнули по ее волосам, по плечам, по черной ткани. — Выспались? Лилико даже бровью не повела. — Я не затем сюда пришла, чтобы обсуждать свой сон. Самочувствие как? — Скучно, — ответил он, не отводя взгляда. — Лежу тут, как овощ, смотрю в потолок. Думаю о всяком. О врачах, например. — О врачах? — Лилико что-то пометила в бумагах. — О вас, — уточнил Ран, чтобы посмотреть реакцию. Лилико подняла глаза, посмотрела на него в упор. — Зря тратите время, — сказала она. — Давление сто двадцать на семьдесят пять, пульс восемьдесят, температура нормальная. Сегодня переводим, в общую палату поедете через час. Дальше вами будут заниматься терапевты и хурирги из общего отделения. Вопросы есть? — Есть. — Он не отводил взгляда. — Почему вы волосы распустили? Пауза, совсем короткая, она явно не такого ожидала. — Потому что утром обход, а не операция, — ответила она ровно. — И потому что это не ваше дело. — Красивые, — сказал Ран. Просто так, в пространство. — Я вчера думал, что у вас, наверное, такие есть. Даже лучше, чем я думал. Лилико смотрела на него. Взгляд, как рентген, сканирует, оценивает, отсекает лишнее. — Вы всегда такой? — спросила она. — Какой? — Приставучий. — Только с теми, кто того стоит, — усмехнулся он. — Остальных я просто игнорирую. — Счастливые остальные, — отрезала Лилико и захлопнула историю болезни. Она повесила бумаги на спинку кровати и развернулась к выходу. Ран смотрел ей вслед. Черная ткань обтягивала спину, волосы струились по лопаткам, качнулись при повороте. — Рейн-сан, — окликнул он. Она остановилась у двери. Не обернулась. — Что? — Вы придете? — Зачем? Вы больше не мой пациент. — остановилась в пол-оборота. — А если не как к пациенту? Ей даже захотелось улыбнуться, но почему-то не решилась. — А как к кому? — Для начала как человек к человеку. — усмехнулся он. — Я людей не навещаю, я их оперирую. И поверьте, разница есть. Дверь закрылась. Ран остался лежать, глядя в потолок. В груди ворочалось что-то колючее, непривычное. — Сука, — выдохнул он одними губами, усмехнулся. Через час пришли санитары, переложили на каталку, повезли по коридорам. Мелькали лампы, двери, лица. Ран лежал, смотрел в потолок и думал о том, что, наверное, впервые в жизни хочет, чтобы кто-то пришел просто так. Не за должностью, не за страхом, не за деньгами. Просто так. Интересно, она хоть раз в жизни делала что-то просто так?

***

День десятый. Общая палата, третий этаж. Ран лежал на койке и смотрел в окно. Палата оказалась нормальной, одноместной, чистенькой, с нормальным светом и даже телевизором на стене, явно Риндо постарался. Вчера притащил фрукты, журналы, зарядку для телефона, новости с воли - всё, что нужно для комфортного отдыха. Рану было плевать. Он поймал себя на том, что уже второй день прислушивается к шагам в коридоре. Выглядывает мельком, когда открывается дверь. Злится на себя за это и продолжает. Новый врач попался нормальный. Мужчина лет пятидесяти, спокойный, деловитый, без лишних вопросов. Осмотрел швы, проверил давление, сказал, что через три дня выписка, если всё пойдёт хорошо. Фамилия его… Ран даже не запомнил. Сейчас этот врач сидел на стуле рядом с койкой и что-то писал в истории болезни, попутно объясняя про послеоперационный режим и диету. Голос у него был ровный, усыпляющий, Ран слушал вполуха, смотрел в окно и думал о своём. Дверь открылась. Ран повернул голову автоматически, раньше, чем успел себя остановить. В дверях стояла Рейн. Волосы собраны в высокий хвост, видимо, готовится к операции. Хирургическая форма синяя, свободная, под ней угадывается усталость, но глаза ясные, собранные. Она даже не посмотрела в сторону койки. — Ли-сан, — бросила она коротко, обращаясь к врачу, голос ровный, деловой. — В палату тринадцать. Сейчас. И развернулась. — Иду, — ответил врач, откладывая бумаги. Лилико уже вышла, дверь за ней закрылась. В палате повисла тишина, нарушаемая только скрипом стула, на котором поднимался доктор. Ран смотрел на дверь. Секунду. Две. Три. — Красивая, — сказал он, будто себе. Врач, уже собравший бумаги, обернулся, посмотрел на него с лёгким удивлением. — Рейн-сан? — переспросил он. — Да, талантливый хирург. И характер... — он замялся, подбирая слово, — специфический. — Специфический, — повторил Ран, усмехнувшись. — Это мягко сказано. Врач хмыкнул, пожал плечами и вышел. Ран остался один. Смотрел в потолок, слушал шаги, затихающие в коридоре. Её шаги уже стихли, она ушла в тринадцатую к другому пациенту. К другому телу, которое надо штопать. Она даже не взглянула. Ни разу. Он для неё - пустота. Ран закрыл глаза. В груди ворочалось что-то тяжёлое, липкое, чему он не знал названия. Может, впервые в жизни его просто… не заметили. И это бесило сильнее, чем если бы она орала и ненавидела. За окном светило солнце. В коридоре гремели каталкой. Где-то далеко, в тринадцатой палате, Лилико Рейн спасала очередную жизнь. А он лежал и думал: какого чёрта его это вообще трогает? Ответа не было, его и не должно было быть.

***

День выписки. Четырнадцатые сутки. Утро встретило Токио холодным, но солнечным светом. Ран стоял у окна в своей палате, уже переодетый в свои вещи, черные джинсы, легкая куртка, берцы. Риндо принес всё вчера, молча сложил на стул и ушел так же молча, только кивнул на прощание. Швы сняли позавчера, болело до сих пор, но терпимо. Главное ходить можно, дышать можно, жить можно. Селезенки нет, но это мелочи. Ран смотрел на парковку, где уже стояла черная машина Риндо. Дверь открылась. Риндо вошел, окинул брата быстрым оценивающим взглядои, цепким, как всегда. — Готов? — коротко спросил он. — Готов. — ответил Ран. Взял пакет с больничными мелочами, которые накопились за две недели, и вышел в коридор, Риндо следом, на полшага позади, как положено. Они шли по длинному коридору третьего этажа, мимо палат, мимо поста медсестер, мимо людей в халатах и без. Ран смотрел прямо перед собой, но краем глаза цеплял лица. Первый этаж. Двери открылись, и их накрыло утренним хаосом приемного покоя. Холл первого этажа гудел, как растревоженный улей. Родственники пациентов, скорая, въезжающая в раскрытые двери, санитары с каталками, медсестры, снующие туда-сюда. В воздухе пахло лекарствами, хлоркой и уличной сыростью. Ран шел к выходу, за ним Риндо. Уже виделись стеклянные двери, за ними - серое небо, свобода, машина. И тут он увидел её. Она стояла у высокой стойки регистратуры, чуть в стороне от основного потока. Белый халат накинут поверх хирургической формы. Волосы собраны в низкий хвост, выбившаяся прядь упала на лоб, но она не замечала. Смотрела в бумаги, быстро, нервно писала что-то, не поднимая головы. Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, крепкий. Тоже в белом халате, но под ним угадывалась фигура человека, который явно знает, что такое спортзал. Явно за тридцать, короткая стрижка, открытое лицо, легкая улыбка. Он что-то говорил ей, Ран видел, как шевелятся его губы, наклонялся чуть ближе, явно пытаясь рассмешить или отвлечь. Лилико не реагировала, даже ухом не повела, сосредоточенная. Писала, перелистывала страницы, снова писала. Мужчина не унимался, шутил дальше, улыбался шире, жестикулировал. Ран замедлил шаг, сам того не желая, смотрел на неё. Она так и не подняла головы. Ни на него, ни на этого мужика, ни на кого. Просто делала своё дело. Как всегда. Как в тот вечер, когда она зашла в палату уставшая до смерти. Как в то утро, когда она прошла мимо, даже не взглянув. Как всегда. Мужчина что-то сказал, видимо, смешное, и сам засмеялся. Лилико даже бровью не повела. Переложила бумаги, взяла новые, продолжила писать. Ран смотрел. Риндо тронул его за локоть легонько, едва заметно. — Брат, — тихо сказал он. — Машина ждет. Ран моргнул, отвел взгляд, кивнул. Они вышли на улицу. Стеклянные двери с шипением закрылись за спиной, отсекая больничный гул, запахи, лица. Холодный воздух ударил в лицо, смешанный с выхлопными газами и сыростью. На парковке темнела машина Риндо, низкая, черная, тонированная. Она его так и не заметила. Ни разу. За две недели. Для неё он был просто телом, которое надо зашить. Одним из сотен. Риндо открыл дверь, Ран скользнул на заднее сиденье. Двигатель заурчал, машина выехала с парковки, влилась в утренний поток. Ран смотрел в окно на проплывающие мимо здания, на людей, на серое небо. Вспоминал, как она вошла в палату в первый раз, уставшая, злая, с этими волосами, рассыпанными по плечам. Как смотрела сквозь него, как резала словами. И как сегодня стояла у стойки, рядом с этим хлыщом в белом халате, и даже не подняла головы. — Риндо, — сказал он вдруг. — Да? — Этот мужик... в холле. В белом. Кто такой? Риндо чуть повернул голову, бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — Врач, травматолог, кажется. Говорят, давно к ней подкатывает. — Пауза. — Я их частенько вместе вижу, когда прихожу. Ран усмехнулся. Криво, одними уголками губ. — Бесполезно? — Глухая, — коротко ответил Риндо. — Ко всем. Слышал, как её называют ледышкой. Ран молчал. Смотрел в окно. Машина неслась по утреннему Токио. Впереди была жизнь, дела, Бонтен, разборки, власть. Всё, что он любил и умел. А в голове почему-то стояла она. С волосами, рассыпанными по черной ткани. С глазами цвета зимнего неба. С голосом, который резал, как скальпель. Обычная, совершенно ничем не выделяющаяся. Таких в Японии можно встретить на каждом углу. — Глухая, — повторил Ран тихо. Усмехнулся. — Хорошо. Риндо бросил еще один взгляд в зеркало, ничего не спросил. Только сильнее сжал руль. Машина исчезла в потоке. Больница осталась позади. Вместе с ней и палата номер три, две недели тишины и женщина, которая так и не подняла головы. Ран закрыл глаза. Да и всё равно, его ждали и более ласковые женщины, что готовы были упасть прямо в руки без лишних слов. Всё равно.