7. Как должно быть

Первые две недели Лилико просто наблюдала. Она приходила на нейрохирургию каждый раз, когда Сато назначал операцию. Сначала потому что вызывалась добровольцем, как делала всегда. Потому что нейрохирургия была её тайной любовью с первого курса, тем, чего она испугалась когда-то, но продолжала тянуться, как мотылёк к огню. Потом потому что он просил её ассистировать лично. А потом - потому что она уже не могла представить, что пропустит это. В его руках мозг переставал быть пугающей, запретной территорией и становился просто органом, да, сложным, да, капризным, но подчиняющимся законам анатомии и физиологии. Законам, которые он знал так глубоко, так интуитивно, что иногда Лилико ловила себя на мысли: он не учился этому. Он это всегда знал. — Откуда вы? — спросила она однажды в ординаторской, когда они пили отвратительный больничный кофе, точнее она пила, а Кийо предпочел чай. Она вдруг поняла, что до сих пор ничего о нём не знает. — Вы правда хотите знать? — спросил он вместо ответа. — Я спрашиваю. Он усмехнулся, ставя чашку на стол. — Я из Осаки. Работал в университетской клинике Осакского университета. Защитился два года назад. Нейрохирургия, малоинвазивные методы доступа к базальным отделам мозга. — Он помолчал. — Кандидат медицинских наук. Если вам это о чём-то говорит. Лилико моргнула. Осака. Вот почему она его не знала. Токио и Осака - два разных мира. Свои школы, свои авторитеты, свои звёзды. Кандидат наук в тридцать пять - это не просто хорошо, это блестяще. В японской медицине с её иерархией и старшинством защититься так рано - значит быть либо гением, либо безумно упёртым. Или и тем, и другим. — Почему Токио? — спросила она. — Захотелось новых высот в столице? — Потому что в Осаке я уже всё прошёл. Хотелось нового, другого масштаба, другого уровня сложности. Токио - это Токио. Здесь другие пациенты, другие случаи, другие вызовы. — Он снова взял чашку, сделал глоток. — И потом... в Осаке я сидел в кабинете. Писал статьи, оперировал редко. А здесь - здесь я буду работать по-настоящему. Лилико молчала, переваривая. Она понимала это. Сама выбрала общую хирургию, хотя могла бы уйти в более узкую, более престижную специальность. Потому что в общей хирургии - экшен круглосуточно. Травмы, кровища, разрывы - адреналин, от которого у нормальных людей сводит желудок, а у неё загораются глаза. Но нейрохирургия... нейрохирургия была другой. Она манила с самого первого курса, с первой лекции, с первого фильма, где нейрохирург вскрывал череп. Лилико тогда изумилась. Но выбрала общую хирургию, где можно ошибаться, где кровь и грязь, где всё просто и понятно. Но тяга осталась, она была всегда. — Вы поэтому на нейрохирургию ходите? — спросил Сато, будто прочитав её мысли. — Тоска по тому, что упустили? — Не знаю, — честно ответила Лилико. — Просто... тянет. Всегда тянуло. С первого курса. — И что не пошли? Она задумалась. Потом ответила, не сразу, подбирая слова: — Струсила. В нейрохирургии нельзя ошибаться. Совсем. В общей - можно. Зашить не туда, пережать не то - поправимо. Ну, почти всё. А здесь — Она повела плечом. — Один миллиметр, и человека нет. Я не была готова к такой ответственности. — А сейчас? Лилико посмотрела на него в упор. — Сейчас я смотрю на вас и думаю: может, зря струсила. Сато замер на секунду. Потом улыбнулся открыто, тепло, совсем не так, как улыбаются коллеги. — Хотите, я покажу? — спросил он. — Не ассистировать, а понять? Объясню то, что не успели в ординатуре. Нейрохирургия - это не только страшно, это ещё и красиво. — Красиво? — переспросила Лилико. — Очень. — Он встал, подошёл к шкафу с историями болезней, вытащил одну. — Вот, смотрите, глиобластома височной доли. Мужчина, сорок пять лет. Судороги, нарушения речи, галлюцинации. Если не убрать - умрёт через полгода. Если убрать - есть шанс. Хотите посмотреть снимки? Лилико подошла ближе. Они склонились над снимками МРТ, и Сато начал спокойно объяснять, как учитель, у которого наконец появился благодарный ученик. — Видите эту зону? Это речевой центр. Опухоль подходит почти вплотную. Задача - убрать её, не задев кору. Для этого мы используем интраоперационное картирование... — Он водил пальцем по снимку, и Лилико слушала, затаив дыхание. Она не заметила, как пролетел час. ——— С этого дня всё изменилось. Лилико по-прежнему дежурила в общей хирургии. По-прежнему работала с Такеши, который неизменно подкалывал её при каждой встрече. Но стоило появиться свободной минуте - она исчезала. — О, птичка улетела, — комментировал Хиоко, когда она снимала перчатки после очередной аппендэктомии и смотрела на часы. — Кормить птенцов? Или сама хочешь стать птенцом? — Завидуй молча, — огрызалась Лилико, стягивая шапочку. — Тебе бы и самому научиться чему-то новому. — Я своё новое уже выучил. Кости - моя любовь. А мозги... Слишком много извилин, я путаюсь. — Ты и не пробовал, путается он. — Ой, какие мы колючие. — Хиоко театрально приложил руку к сердцу. — Раньше ты была добра ко мне, раньше ты сидела со мной в ординаторской и пила мой кофе. А теперь... теперь ты только и делаешь, что порхаешь в сторону нейрохирургии. Я разбит, я унижен, я уничтожен… — Ты невыносим, — вздохнула Лилико, но в голосе её звучала привычная теплота. — Свари свой кофе, я вернусь, может быть. — Беги, беги, — махнул рукой Хиоко. — Я подожду, я терпеливый. Но знай: твоё место здесь, с костями и кровью, со мной. Не заигрывайся с высокими материями. — Иди уже, — фыркнула Лилико и выскользнула за дверь. В нейрохирургии её ждали снимки, истории болезней и Сато Кийо, который каждый раз встречал её лёгкой улыбкой, будто ждал, будто знал, что она придёт. — Рейн-сан, — говорил он. — Я как раз смотрел случай менингиомы. Хотите взглянуть? Хотела. Всегда хотела. Они сидели в ординаторской, пили чай, поскольку Сато не пил кофе, говорил, что от него трясутся руки, а нейрохирургу трясущиеся руки ни к чему. Снимки, доступы, риски, послеоперационные осложнения. Сато объяснял, она слушала, задавала вопросы, спорила. Ему нравилось проводить с ней время. Ей было хорошо, действительно хорошо. Потому что он понимал её с полуслова, продолжал предложения. Кивал и улыбался, когда она попадала в точку. Но при этом он не был, как Такеши, занозой в заднице. Она любила Хиоко, но такие мужчины, как Сато были ближе ей. Спокойные, рассудительные. Те, что могут терпеливо объяснять очевидное для них сотни раз. Те, что ждут и не скрывают этого. Искренние. — Ты быстро схватываешь, — заметил он однажды, переходя на «ты» так естественно, что она даже не удивилась. — У тебя талант к этому. — У меня талант к общей хирургии, — поправила Лилико. — Нет. — Сато покачал головой. — У тебя талант к хирургии вообще. Просто нейрохирургия требует чуть больше... терпения и чуть меньше адреналина. Но ты уже с задатками, остается лишь развить их. Лилико промолчала, но внутри что-то отозвалось. Тёплое, почти забытое чувство, когда тебя видят настоящим. Она не знала, почему тянется к нему. Может, потому что он тот, кто говорил с ней на равных. Может, потому что в его серых глазах было что-то, чего она не могла назвать, но чувствовала кожей. Может, потому что нейрохирургия, которую он открывал ей, была именно тем, чего она искала всю жизнь - красотой в чистом виде, опасной, хрупкой, требующей абсолютной тишины внутри. А может, потому что он просто был рядом. И это было правильно. — Кийо-кун, — сказала она однажды, когда они выходили из операционной после двенадцатичасовой смены. — Можно вопрос? — Можно. — Ты правда думаешь, что у меня получится? Он остановился, повернулся к ней. В коридоре было тихо, только гудели лампы дневного света. — Лилико, — сказал он серьёзно, впервые называя её по имени, без «сан». — Я не думаю, я знаю. Вопрос только в том, готова ли ты попробовать. Она смотрела в его серые глаза и вдруг поняла, что готова. Что, кажется, была готова всегда. Просто ждала кого-то, кто скажет: «Иди. Я рядом». — С чего начнём? — спросила она. — Завтра и узнаешь. Не опаздывай. — Привычная тёплая улыбка. Лилико чувствовала, как начинает таять её сердце. И ушёл, оставив её стоять в пустом коридоре с дурацкой улыбкой, которую она не могла согнать с лица. На следующее утро Такеши, увидев, как она пулей проносится мимо травматологии, крикнул вдогонку: — Рейн! Совсем с катушек слетела? Нейрохирургия с утра пораньше? — Не завидуй! — крикнула она на бегу. — Я не завидую! — Хиоко высунулся в коридор. — Я переживаю! Ты там смотри, не влюбись в этого своего Сато! А то я останусь без ассистента! И с дырой в сердце! Она лишь обернулась, показала язык, и полетела дальше с улыбкой на лице и с тем самым тёплым чувством, что так и должно быть. *** Ночной клуб жил своей обычной жизнью, басы долбили так, что дрожали стены, разноцветные огни мелькали в такт музыке, на танцполе извивались тела. Этажом выше, в вип-комнате с тонированными стеклами, было тихо. Звукоизоляция работала идеально, сюда не доносилось ни бита, ни криков. Ран сидел в кожаном кресле, забросив ногу на ногу. В руке бокал с виски, но он не пил. Просто держал, крутил, смотрел, как янтарная жидкость играет в свете приглушенных ламп. Напротив, на диване, трое. Главарь синдиката из Нагои - Ямамото, толстый, потный, с пальцами в перстнях. И двое его быков сзади, здоровые, тупые, с одинаковыми лицами кирпичей. Риндо стоял у стены справа. — ...и поэтому, Ран-сан, — Ямамото разливал седьмой тост, уже порядком захмелев, — я считаю, что тридцать процентов - это справедливо. Мы берем на себя логистику, риски, таможню... — Тридцать, — повторил Ран. Голос полный скуки. — Да! — Ямамото стукнул кулаком по столу. — Тридцать, и мы в деле. Вы только даете добро, а все проблемы - наши. — А ты знаешь, Ямамото, — начал он медленно, — что прошлый, кто предлагал мне тридцать процентов, сейчас лежит на дне Токийского залива? Ямамото поперхнулся виски. Хайтани поставил бокал на стол, взял нож для нарезки, длинный, тонкий, острее бритвы. Провел пальцем по лезвию. — Скучно, — сказал он вдруг, ни к кому не обращаясь. — Так скучно, Ямамото. Ты приехал из Нагои, привез своих быков, пьешь мой виски, жрешь мои закуски и предлагаешь мне тридцать процентов за то, что я просто не влезаю в твои дела? — Я... я не так ставил вопрос... — А как ты ставил вопрос? — перебил Ран, даже не повышая голоса. — Ты вообще ставил вопрос? Или просто приехал понтоваться? Ямамото заерзал. Приспешники за его спиной переглянулись. Один сделал шаг вперед, набычился. — Ты полегче, Хайтани, — процедил он. Голос низкий, хриплый. — Мы к тебе с уважением, а ты... Он не договорил. Ран даже не посмотрел в его сторону. Просто взмахнул рукой, коротко, лениво, как отмахиваются от мухи. Нож вошел мужчине в предплечье по самую рукоятку. Тот взвыл, схватился за руку, завалился на диван, забрызгав кровью обивку. Ямамото подскочил, побелел, замахал руками: — Ты что?! Ты с ума сошел?! — А что? — Ран смотрел на него с неподдельным удивлением. — Он полез, я убрал. В чем проблема? Второй бык дернулся было, но Риндо шагнул вперед. Всего один шаг, бесшумный, как у кошки. И замер, оппонент решил последовать его примеру. Ран выдернул нож из руки воющего. Кровь брызнула сильнее, заливая ковер. — Сядь, — сказал Ран быку. Тот, держась за рану, сполз на пол, белый как мел. — Ямамото, на чем мы остановились? — На... на тридцати процентах... — выдавил Ямамото трясущимися губами. — Ах да. Тридцать процентов. — Ран вытер нож о салфетку, аккуратно, тщательно. — Знаешь, Ямамото, я тут подумал… Тридцать - это много. Ты же рискуешь, логистика, таможня... Несправедливо брать с тебя тридцать. Ямамото моргнул. Непонимание боролось в нем с ужасом. — Правда? — Правда. — Ран улыбнулся, ласково, как кот. — Я возьму сорок. — Но... — Пятьдесят. Ямамото захлебнулся воздухом. Бык на полу застонал громче. — Ран-сан, это грабеж! Мы так не договаривались! — Мы вообще не договаривались, — напомнил Ран, откидываясь в кресле. — Ты приехал и начал мне что-то втирать про тридцать процентов. Я тебя слушал, хоть мне и было скучно. Очень скучно, Ямамото. Ты знаешь, как я ненавижу скуку? Ямамото молчал, только трясся мелкой дрожью. — Скука - это когда ты сидишь и слушаешь какого-то жирного ублюдка из Нагои, который думает, что может диктовать условия в моем городе. Скука - это когда вместо нормального разговора только сопли и нытье. Скука - это когда приходится пачкать руки, чтобы стало интересно. Ран встал. Подошел к Ямамото вплотную. Нож все еще был у него в руке, но он даже не смотрел на него. Смотрел в глаза. — Слушай сюда, кабан. Пятьдесят процентов с каждой поставки. Первые три месяца - шестьдесят, потому что вы мне испортили вечер. Если откажешься - выйдешь отсюда без языка. Если твои быки дернутся - без рук. Если я еще раз увижу твою рожу в Токио - без головы. Всё та же ласковая улыбка встретила Ямамото. Ему в душу заглядывали лисьи глаза, от которых становилось действительно страшно. — Вопросы? Ямамото мотнул головой. Двигать челюстью, кажется, он не мог. — Умница. — Ран похлопал его по щеке ножом. — Завтра жду аванс. И прибери здесь, — он кивнул на корчащегося быка и лужу крови, — убираются тут плохо, запах останется. Он развернулся и пошел к выходу. Риндо двинулся следом, бесшумный, как тень. У двери Ран остановился. Обернулся. — Ямамото? — Д-да? — Забери свое виски. — Он кивнул на бутылку. — Подарки от покойников не пью. Дверь закрылась. В вип-комнате повисла тишина, нарушаемая только всхлипами раненого быка и стуком зубов Ямамото.