10. Рейн, хватит

Середина января. Ординаторская. За окном давно стемнело, и холодный зимний вечер прижимался к стеклу, оставляя на нем разводы изморози. В ординаторской было тепло, даже душно - батареи топили на полную, и в маленьком помещении с обшарпанными шкафами и продавленным диваном царила атмосфера уюта, какую могут создать только уставшие люди в редкий час покоя. Лилико сидела в стуле, подобрав под себя ноги, и держала в руках бумажный стаканчик с остывающим кофе. На столе перед ней лежала коробка конфет - дорогих, в золотистой обертке, которые сегодня сунул ей в руки благодарный родственник какого-то пациента. Она даже не запомнила, кого именно. Неважно. — ...и тут он встает, такой, весь в бинтах, и говорит: «Сестра, а можно мне зеркало? Хочу проверить, не испортили ли вы мою прическу»! — Такеши, развалившийся на диване напротив, ржал так, что подпрыгивал. Он вообще ржал громко, заразительно и совершенно не стесняясь. — Я говорю: «Какую прическу, вы час назад с переломом черепа поступили!» А он: «Так я же с гелем был! Вы мне гель смыли?» Юта, кардиолог, сидевший на подоконнике с чашкой чая, фыркнул в кружку. Худой, вечно взъерошенный, с вечными кругами под глазами, он смеялся тише, но искренне. — И что, смыли? — А хрен его знает! — Такеши развел руками. — Я ему сказал, что гель - это последнее, о чем ему сейчас стоит думать. Но мужик упертый. Представляете, попросил медсестру сбегать в магазин за его любимым гелем, пока он в реанимации лежит! — И сбегала? — подал голос Юта. — А то! — Такеши заржал пуще прежнего. — Йоко наша. Притащила ему гель, он прямо в реанимации волосы уложил, представляете? Сестра заходит, а он лежит весь такой... при параде. Юта засмеялся, прикрывая рот ладонью. Лилико сидела, отпивала кофе и наблюдала за ними с легкой, едва заметной усмешкой в углах губ. — Главное, чтобы с гелем этим в рану не полез, — сказала она ровно, делая глоток. — А то будете потом извлекать инородное тело косметического происхождения. Такеши заржал еще громче, ткнул в нее пальцем: — Вот! Вот за что я тебя люблю, Рейн! У человека даже юмор — с патологоанатомическим уклоном! Юта хмыкнул, допивая чай. — А что, нормальный юмор. Медицинский. — У тебя тоже не сахар, — парировала Лилико, откусывая кусочек конфеты. — Помнишь, как ты на прошлой неделе пациенту с тахикардией сказал, что сердце у него бьется, как у кролика, которому на хвост наступили? Юта покраснел, но улыбнулся: — Ну так оно и билось. Сто сорок ударов. — Кролик отдыхает, — хмыкнул Такеши. Лилико коротко хохотнула, смотря на двух врачей перед собой. — А у меня сегодня в реанимации очнулся паренек, лет восемнадцать от силы. — начала уже Рейн, отпивая немного кофе. — Он так глаза открывает, как ящерица. Смотрит на меня: «Ангел… а где пение?», и закрывает глаза, пульс аж подскочил. — Какого же было его удивление, когда он понял, что перед ним вовсе не ангел, а сам дьявол. — ухмыльнулся Хиоко. — Да-да, а справа от меня сам сатана. — скептически отметила она, стреляя взглядом в Такеши. Они пили кофе, жевали конфеты, перебрасывались историями. За окном гудел вечерний город, в коридоре было тихо, и даже скорая, кажется, взяла паузу. Спокойный час. Редкий, почти невозможный в их работе, и они наслаждались. Лилико отправила в рот еще одну конфету, шоколадную, с орехом, и уже потянулась за следующей, когда дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, что Юта подпрыгнул на стуле. В проеме стояла девушка с регистратуры, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с глазами по пять йен. — Рейн-сан! — выдохнула она. — Срочно! Ножевое, тяжелый, скорая только что привезла! Конфета, которую Лилико уже поднесла ко рту, выпала из пальцев, стукнулась о стол и покатилась по столешнице. Лилико уже не видела. Она вскочила, опрокинув стул, и через секунду ее темный хвост мелькнул в дверном проеме. Такеши и Юта переглянулись и рванули следом, бросая недопитый кофе. Приемный покой встретил ее привычным хаосом. Санитары суетились вокруг каталки, медсестры тащили капельницы, кто-то орал в углу, чей-то родственник пытался прорваться через охрану. Лилико подлетела к каталке, с ходу впилась взглядом в пациента. Мужчина, лет тридцать, бледный, как простыня, лицо в каплях пота, глаза закрыты. Дышит тяжело, со свистом. Вся одежда пропитана кровью, черной, венозной, обильной. Рубашка разрезана прямо на теле, и в районе живота ножевая рана. — Давление? — бросила она, уже натягивая перчатки. — Пятьдесят на тридцать, пульс сто двадцать, нитевидный, — затараторила медсестра. — Кровопотеря критическая, предположительно задета печень и... позвоночник. Пуля? — Пуля? — Лилико рванула остатки рубашки в стороны, открывая рану полностью. — Здесь нож, какая пуля? — В том-то и дело, — подал голос санитар, который вез каталку. — Скорая сказала, там разборка была. Сначала ножом пырнули, а потом кто-то пальнул. Пуля задела спину, но основное - ножевое в живот. Лилико слушала вполуха, уже ощупывая края раны. Да, печень задета, скорее всего, селезенка... стоп. Селезенка. Она подняла глаза. Впервые за эти минуты посмотрела на лицо пациента. Бледное. Осунувшееся. Темные волосы в крови, и среди них лиловые пряди. Ран Хайтани. Лилико замерла на секунду. Знакомое лицо, старый пациент. Тот самый, с сиреневыми глазами и наглой усмешкой, который доставал ее комплиментами и лез под кожу. Тот, о ком она не вспоминала несколько месяцев. Сейчас это было неважно. — В операционную, — рявкнула она, отсекая лишнее. — Быстро! Каталка рванула с места.

***

30 минутами ранее. Воздух внутри склада был тяжёлым, спёртым: смесь пыли, машинного масла и чужого пота. Ран стоял в центре этого вонючего пространства, засунув руки в карманы чёрного пальто. Он слушал вполуха. Молодой, с наглой рожей и трясущимися от адреналина руками, вещал про «новые порядки» и про то, что «Бонтен теперь будет платить». Сзади него топтались ещё кучка таких же шакалов. Риндо стоял у стены справа от входа. Внешне расслаблен, но Ран знал это состояние брата - внутри Риндо уже давно всех их убил и похоронил. Ждал только команды. Ран дал им выговориться. Когда понял, что мозгов у собеседника не прибавится, он просто развернулся, не дав первому закончить. — Либо вы уходите, либо вас вынесут, — бросил через плечо своим ровным и уставшим голосом. Он привык, что ему бояться нечего и церемониться не будет. Шагнул к выходу. Он сделал три шага. Четвёртый оборвался резким, неожиданным толчком в спину. Ран даже не понял сначала, что это удар, слишком профессионально, слишком быстро. Лезвие вошло не под лопатку, а ниже, в мягкие ткани поясницы, скользнуло между рёбрами и провалилось глубоко внутрь. Ран выдохнул. Воздух вышел со свистом, в глазах на секунду потемнело. Он почувствовал не боль, а странное, пугающее тепло, которое мгновенно начало разливаться по пояснице, затекая под белье, тяжёлое и липкое. Кровь. Много крови. Он обернулся. Тот, наглый, стоял в двух шагах, сжимая узкое лезвие. На стали, в тусклом свете ламп, блестело красное. Парень улыбался, но в глазах уже плескался ужас, он не ожидал, что сделает это, что Хайтани Ран вообще может истекать кровью. В этот момент пространство склада взорвалось. Риндо. Риндо сорвался с места раньше, чем прозвучали первые выстрелы. Он стрелял с двух рук, хладнокровно, экономно, как учил их кто-то очень давно. Первая пуля вошла в лоб крайнего справа, вторая - в грудь того, кто стоял слева. Грохот выстрелов в железной коробке склада превратился в один сплошной, оглушающий удар. Но тот, с ножом, оказался быстрее, чем Риндо предполагал. Он вскинул руку с пистолетом. Ран увидел это. Увидел направленный на него ствол, палец на спусковом крючке. Дёрнуться он не успел, тело уже не слушалось, ноги подкашивались. Выстрел. Хлопок. Резкая вспышка в боку. Удар, который Ран ощутил не как боль, а как мощный электрический разряд, пронзивший всё тело снизу доверху. Ноги подломились мгновенно. Он упал на бетонный пол лицом вперёд, не успев выставить руки. Удар головой. Темнота поплыла перед глазами. Но сознание не отключилось, оно провалилось куда-то глубоко внутрь, оставив тело снаружи, в агонии. Ран лежал на холодном бетоне, чувствуя, как под ним расползается огромная тёплая лужа. Собственная кровь хлюпала под щекой. В спине, в районе поясницы, горело диким, нечеловеческим огнём - там, где нож пропорол печень и ушёл глубоко в забрюшинное пространство, задевая что-то жизненно важное, отзываясь тупой, нарастающей болью во всём животе. Но хуже была ноги. Вернее, их отсутствие. Ран попытался пошевелить пальцами на левой ноге - и ничего не почувствовал. Вообще ничего. Будто ноги не было. Он попытался согнуть колено, мышцы свело судорогой, но само движение не удалось. Тело слушалось только до пояса. Дальше - пустота и ватная тяжесть. Пуля задела позвоночник. Слова всплыли в голове сами собой, холодные и страшные: «паралич». — НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ ЗАКРЫВАТЬ ГЛАЗА! Истошный крик Риндо прорвался сквозь вату в ушах. Ран никогда не слышал у брата такого голоса - срывающегося, нечеловеческого, в котором не было ничего, кроме животного, первобытного ужаса. Риндо стрелял. Он стрелял во всё, что двигалось. Тот, кто выстрелил в Рана, упал с размозжённой головой, даже не успев понять, что умер. Второй, третий, четвёртый - Риндо не считал. Он просто опустошал магазин в людей, которые ещё секунду назад дышали с ними одним воздухом. А потом патроны кончились. Риндо отбросил пистолет и упал на колени рядом с братом. Грязь и кровь мгновенно пропитали его штанины. Он не замечал. — Ран… Ран, смотри на меня, руки тряслись так сильно, что он не мог нормально взять Рана за плечо. Пальцы соскальзывали с мокрой от крови ткани пальто. — Брат. Братишка. Ты слышишь меня? Ран слышал. Сквозь нарастающий гул в ушах он слышал этот дрожащий, ломающийся голос. Голос человека, который никогда в жизни не боялся ничего, кроме одного - потерять его. Риндо дышал так часто и рвано, будто это его только что ударили ножом и подстрелили. По лицу, по щекам, по подбородку текло. Ран сначала подумал - кровь. Потом понял - слёзы. Риндо плакал. Плакал, не замечая этого, размазывая по лицу грязь и кровь дрожащими руками. Жидкость текла градом, капая на асфальт прямо в лужицу крови, что образовалась под Хайтани старшим. — Свои… — прохрипел Ран. Горло пересохло, во рту был привкус железа. — Свои где… — Уже тут, уже, — закивал Риндо, схватив его за руку. — Ты только не закрывай глаза. Не смей, слышишь?! Я тебя убью сам, если ты сейчас закроешь глаза! Ран слабо усмехнулся. Трепыхается. Как маленький. Всегда за ним, всегда рядом. А сейчас трясётся над ним, как над единственным сокровищем. — Нога… — выдохнул Ран. — Не чую… Риндо дёрнулся, посмотрел вниз. Крови было море. Всё тело Рана снизу было залито черно-красным. Риндо рванул ворот своей рубашки, пытаясь сорвать её, чтобы перетянуть рану, но понял, что это бесполезно, ранение внутреннее, жгут не наложишь. Он зарычал, зажимая рану на спине Рана ладонями, чувствуя, как горячая кровь пульсирует и вытекает между пальцев. — Не закрывай глаза! Держись в сознании, брат, прошу! Только не закрывая глаза… — бормотал он, глядя в стекленеющие глаза брата. Он где-то видел, что таким нельзя закрывать глаза. — Ты только держись. Ты сильный. Ты самый сильный, кого я знаю. Ран, пожалуйста… Голос сорвался на всхлип. Риндо опустил голову, чувствуя, как тот холодеет. Внутри него всё разрывалось на части. Если Ран умрёт… Если этот идиот, этот единственный человек, ради которого Риндо дышал, убивал и жил, сейчас уйдёт - мир просто перестанет существовать. Не будет ничего. Ни смысла, ни воздуха, ни будущего. — Я не дам тебе умереть, — прошептал он одними губами. — Слышишь? Ты не имеешь права. Подбежали свои. Чьи-то руки подхватили Рана, потащили к выходу. Риндо не отпускал его руку, бежал рядом, спотыкаясь, падая, снова вставая. Он не видел ничего вокруг - только бледное лицо брата, залитое кровью, и его губы, шевелящиеся беззвучно. В машине, когда захлопнулась дверь и водитель выжал педаль в пол, Риндо взял лицо Рана в ладони. Грязные, в крови, в пороховой гари. — Посмотри на меня. Посмотри. Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду. Никогда. Ты понял? Никогда. Только живи, прошу, только живи… Ран смотрел. Взгляд его уже мутился, зрачки расширялись от болевого шока и кровопотери, но он смотрел. На брата. На своё единственное, что он успел сделать в этой жизни правильно. — Риндо… — одними губами. — Тихо… А потом веки дрогнули и опустились. — РАН! Крик Риндо разнёсся по салону автомобиля, врезаясь в стёкла, разбиваясь о тишину. Он тряс брата за плечи, бил по щекам, орал, требуя открыть глаза. Водитель молча вжимал педаль газа, боясь даже дышать. Сзади, на заднем сиденье, Хайтани Риндо, один из страшнейших людей в Бонтене, сидел, сжимая безвольное тело брата, и смотрел в одну точку перед собой. В его глазах не было слёз. Там была пустота. Пустота человека, у которого только что отняли смысл жизни.

***

Операционная. В операционной было холодно. Не физически, кондиционеры гнали стерильный воздух, поддерживая ровные двадцать градусов, а внутренне. Та хирургическая стужа, которая опускается на бригаду, когда пациент висит на волоске, а часы тикают в голове громче любых мониторов. Лилико стояла со стороны живота. Сато - со стороны спины. Между ними, на столе, лежал Ран, распластанный ничком, с разведёнными руками, подключенный к аппаратам, которые пищали, гудели и отсчитывали секунды его жизни. Шестой час операции. Второй этап. Позвоночник уже собран, металлоконструкция стояла ровно, Сато только что закончил фиксацию. Теперь Лилико зашивала брюшную полость, проверяла гемостаз, укладывала петли кишечника. Всё шло по плану. А потом монитор заверещал. — Давление падает! — выкрикнула медсестра. Лилико подняла голову. Цифры на экране поползли вниз с пугающей скоростью: 90 на 60, 80 на 40, 70 на 30. Пульс скакнул, потом пропал. На ЭКГ поползла ровная линия с редкими всплесками - брадикардия, переходящая в асистолию. — Остановка! — бросила Лилико, отбрасывая инструменты. — Сато, компрессия! Сато рванул с другого конца стола, но Лилико уже сама надавила на грудину, прогибая грудную клетку в такт счёту. «Раз-два-три-четыре.» Ассистентка вкатила реанимационный столик с дефибриллятором. — Адреналин! — скомандовала Лилико, не прекращая массажа. — 1 миллиграмм внутривенно! Сато ввёл препарат. Секунды тянулись резиной. Лилико чувствовала, как под ладонями хрустят рёбра, у живого бы сломала, но сейчас не до того. Нужно прокачивать кровь, нужно заставить сердце биться. — Разряд? — спросила медсестра, прижимая электроды. — Нет ритма для разряда, — процедила Лилико сквозь зубы. Раздражение хлынуло в кровь. — Массаж! Давай адреналин ещё! Второй укол. Тишина. Монитор молчал, выдавая ровную линию. Сато стоял напротив, смотрел на Лилико. В его глазах мелькнуло то, что она видела у многих хирургов, когда пациент уходил прямо под руками. Почти обречённость. — Рейн, — тихо сказал он, — хватит. Мы сделали всё, что могли. У него была массивная кровопотеря, шок, травма позвоночника… Сердце не выдерживает. Лилико не остановилась. Она продолжала ритмично давить на грудь, хотя руки уже сводило судорогой, хотя в глазах темнело от усталости. — Заткнись и помогай! — рявкнула она так, что в операционной стало тихо, будто звук выключили. — Ещё адреналин! И атропин! Сато дёрнулся, но повиновался. Ввёл третью дозу. Лилико считала вслух, чтобы не сбиться: — 105, 106, 107, 108… На счёте 112 монитор пискнул. Один зубец. Потом второй. Потом пошёл редкий, нерегулярный, но собственный ритм. — Есть синус, — выдохнула медсестра. — Давление? — не останавливаясь, спросила Лилико. — 60 на 40, поднимается. — Прекращаем массаж. Готовьте дофамин, капельно, титровать по давлению. Сато смотрел на неё, не веря. Только что была прямая линия, и вдруг сердце забилось. Он видел много реанимаций, но такое… Такое бывает раз в сто лет, если вообще бывает. — Рейн, — начал он, но она уже не слушала. Она стояла, упершись руками в край стола, тяжело дыша. Маска ходила ходуном. Лоб был мокрым от пота. — Давление 80 на 50, стабилизируется, — доложила ассистентка. Лилико выпрямилась, сняла испачканную кровью перчатку и бросила в лоток. Пальцы дрожали мелкой противной дрожью, отдача адреналина и перенапряжения. — Продолжаем ушивание, — сказала она ровно, будто не было этой минуты ада. — Сато, проверь ещё раз позвоночник, нет ли смещения. Мне нужно, чтобы он не только выжил, но и встал. Сато кивнул и вернулся к своему микроскопу. Никто не произнёс ни слова. Только писк монитора и шелест салфеток. Через час, когда последний шов был наложен, а дренажи установлены, Лилико отошла от стола и стянула маску. Лицо у неё было серое от усталости, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным. — Переводите в реанимацию, — сказала она дежурным. — Круглосуточное наблюдение. При малейшем изменении неврологического статуса - звоните мне, в любое время. В коридоре она снова прислонилась к стене. Тело гудело, как трансформаторная будка. Мысли ворочались тяжело и медленно. Но перед глазами стоял не разрез брюшной полости, а сиреневые глаза, которые смотрели на неё в прошлый раз, когда он очнулся. И эти дурацкие слова про зимнее небо и ангелов.