11. А что, если…

Приемный покой больницы пах так, как пахнут все больницы мира: хлоркой, лекарствами и чужой бедой. Риндо сидел на пластиковом стуле у стены, в том самом, на котором уже сидел когда-то. Стул был неудобным, холодным, с продавленным сиденьем, но он не замечал этого. Кровь на руках засохла коркой, он не смыл её. Не мог заставить себя отойти от двери, за которую унесли брата. Чужая кровь, въевшаяся под ногти, в складки между пальцами. Где-то там, под этой коркой, была и его кровь, когда он пытался зажать рану, когда трясущимися руками давил на спину Рана, чувствуя, как жизнь вытекает между пальцев горячим, липким потоком. Он сидел и смотрел на дверь. Просто смотрел. Часы на стене напротив показывали половину первого ночи, когда его сюда привезли. Потом стрелка ползла. Час. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. За окном начало светать, серый, болезненный рассвет протиснулся сквозь грязные стёкла, но Риндо не замечал этого. Он не замечал ничего. Внутри была пустота. Там было что-то чёрное, вязкое, тяжёлое, что расползалось по груди, сдавливало лёгкие, не давало дышать полной грудью. Каждый вдох давался с усилием, будто вместо воздуха в лёгкие попадал песок. Мысли, бешеные, рваные, бессвязные, метались в голове, как затравленные звери. Идиот. Какой же ты идиот, Ран. Я же говорил тебе. Я же просил. Сколько раз я просил надеть бронежилет? Сколько раз? Ты смеялся. Говорил, что это показуха. Что сковывает движения. Что ты не боишься. А я боялся. Я всегда боялся. За тебя. Только за тебя. Риндо сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, но только на секунду. Потом снова накатывало. Ты встал и пошёл. Три шага. Ты сделал три чёртовых шага, и какой-то шакал воткнул тебе нож в спину. Ты даже не обернулся сразу. Ты даже не понял. А я видел. Я всё видел. Я стоял и смотрел, как лезвие входит в тебя. Как ты вздрогнул. Как кровь хлынула. А потом выстрел. Он зажмурился, но картинка не уходила. Ран, падающий лицом вниз. Звук удара тела о бетон. Глухой, страшный звук. Если бы я успел. Если бы я на секунду быстрее выхватил пистолет. Если бы я стрелял сразу, а не ждал твоей команды. Если бы я настоял на своём. Если бы я… Риндо открыл глаза и снова уставился на дверь. Она не открывалась. Мимо проходили люди: медсёстры в белых халатах, санитарки с тряпками, какой-то мужик с перевязанной рукой, женщина, пялясь в телефон. Они смотрели на него, обходили стороной. Молодой парень в дорогой, но теперь безнадёжно испорченной одежде, весь в крови, с пустыми глазами. К нему не подходили. Риндо было плевать. Он снова провалился в себя. Ран, пожалуйста. Ну пожалуйста… Только не уходи. Ты не можешь. Ты обещал. Мы же всегда вместе. С детства. С самого чёртового детства. В детдоме, когда нас хотели разлучить, ты сказал, что убьёшь любого, кто подойдёт. И они поверили. Потому что ты не шутил. Ты никогда не шутил, когда речь шла обо мне. А теперь? Теперь ты лежишь там, а я тут, и я ничего не могу сделать. Впервые в жизни я ничего не могу сделать. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. От страха, от бессилия, от этой проклятой вони хлорки. Сглотнул. Руки задрожали мелкой дрожью. Не смей. Не смей умирать. Слышишь? Ты не имеешь права. Я тебя сам убью, когда ты очнёшься. Я тебе вмажу так, что мало не покажется. За эту дурацкую выходку. За то, что не надел бронежилет. За то, что пошёл туда один. За то, что заставил меня смотреть на это. За то, что заставил меня бояться. Да я тебя сам прибью, придурок хренов… Шесть утра. Дверь не открывалась. Риндо перестал моргать. Просто сидел и смотрел в одну точку, туда, где белая краска на косяке облупилась, и виднелось серая стена. Он считал эти облупившиеся места. Сбился на двенадцатом. А что, если... Мысль оборвалась. Он не дал ей родиться. Нельзя. Нельзя думать об этом. Если подумать - случится. Он знал это с детства. Риндо резко встал. Ноги подкосились, пришлось опереться рукой о стену. Он сделал несколько шагов к двери, в которую унесли брата, прижался лбом к холодному пластику. Прислушался. Тишина. Ну же. Ну выходите уже. Скажите что-нибудь. Скажите, что он жив. Скажите, что всё будет хорошо. Скажите... Никто не выходил. Он вернулся на место, сел. Снова уставился на дверь. Время текло резиной. Иногда он ловил себя на том, что перестаёт дышать. Приходилось делать вдох специально, с усилием, будто учишься заново. Семь утра. Он вспоминал о том, как они в детстве бегали по крышам. Ран всегда был впереди, а он - за ним, на шаг позади, прикрывая спину. Так было всегда. Они были одним целым, разделённым на два тела. И если одно тело сейчас... Нет. Не думать. Он посмотрел на свои руки. Кровь засохла, потрескалась, осыпалась мелкими чешуйками на пол. Под ней была чистая кожа. Риндо уставился на свои ладони. Если ты умрёшь, я не знаю, что буду делать. Я просто не знаю. Ты - всё. Понимаешь? Ты - всё, что у меня есть. Всё, ради чего я просыпаюсь по утрам. Всё, ради чего я дышу. Ты - моя единственная причина. И если ты уйдёшь, я просто перестану существовать. Останется тело, которое будет ходить, есть, может, даже стрелять. Но меня там не будет. Я уйду с тобой. Он почувствовал, как по щеке скатилось что-то мокрое. Провёл рукой - слеза. Удивился. Слёзы текли по лицу, смешивались с засохшей кровью, оставляя светлые дорожки. Риндо не вытирал их. Ему было всё равно. В коридоре было пусто. Только он и дверь. И тишина. Один раз дверь приоткрылась, и у Риндо оборвалось сердце. Он вскочил, рванул вперёд, но это вышла просто медсестра, которая удивлённо на него посмотрела, покачала головой и ушла в другую сторону. Риндо проводил её взглядом, полным такой ненависти, что она, наверное, спиной почувствовала. Вернулся на место. Сел. Он перестал чувствовать тело. Ноги затекли, спина ныла, в глазах резь от того, что он перестал моргать. Но он не мог заставить себя отвести взгляд от проклятой двери. Ран. Ран. Ран. Ран. Он повторял это имя про себя, как мантру, как молитву, как заклинание. Единственное имя, которое имело значение. Единственное слово в мире, которое стоило произносить. Только живи. Пожалуйста. Только живи. Я всё отдам. Я всё сделаю. Я буду хорошим. Буду слушаться. Буду стрелять быстрее. Буду всегда рядом. Только не уходи. Он не заметил, как сжался в комок. Сидел, обхватив себя руками, раскачиваясь вперёд-назад, как в детстве, когда было страшно. Только сейчас было страшнее, чем когда-либо. Потому что тогда он боялся за себя. А теперь - за того, кто дороже себя в тысячу раз. Перед глазами появлялись новые воспоминания, как перед смертью. Как они взяли под контроль Роппонги, как Ран улыбался, стоя над трупом бывшей главы, как они сидели в колонии для несовершеннолетних, как Ран всегда отдавал ему пряник на полдник. Как они вышли, впервые вдохнув свежий воздух на свободе, как он взглянул на Риндо. Потом, как они подминали под себя всех и вся. Как Ран спал до полудня, а Риндо ругался. Теперь не ругался, теперь ругал себя за это. Вспомнил, как они работали вместе. Он фиксировал суставы, а Ран наносил удары. Они работали вместе как часы, что теперь, кажется, сбились. Потом перед глазами застыли совсем новые воспоминания - с Нового года, когда они разговаривали ночью, уплетая суп. Как обычные люди, как семья. Дверь открылась. Риндо вскинул голову так резко, что хрустнули шейные позвонки. На пороге стояла женщина-хирург. Та самая, Лилико. Вся зелёнка, уставшая, с красными от бессонницы глазами. Риндо смотрел на неё и не мог выдохнуть. Время остановилось. Мир перестал существовать. Был только он, она и вопрос, который он не мог задать, потому что язык присох к нёбу. Она молчала секунду. И за эту секунду ему показалось, что весь мир замер вместе с ней. Хотелось рвануть в обрыв, лишь бы не слышать плохие новости.Дверь открылась бесшумно. Риндо вскинул голову так резко, что хрустнули шейные позвонки - резкая боль на секунду перекрыла всё, но тут же исчезла, потому что он увидел её. Она замерла на пороге всего на секунду. Одну короткую секунду, которая для Риндо растянулась в бесконечность. Он смотрел на неё и не мог дышать. Время схлопнулось в точку. В коридоре перестали существовать стены, потолок, лампы дневного света, противно гудящие над головой. Исчезли пластиковые стулья, исчез запах хлорки, исчезли звуки больницы. Осталась только она, женщина в зелёном, и дверь за её спиной, за которой был он. Риндо сглотнул. Кадык дёрнулся судорожно, горло пересохло так, что глоток воздуха ободрал гортань наждаком. Он хотел спросить, но язык не слушался, присох к нёбу, превратился в кусок ваты. Скажи. Просто скажи что-нибудь. Любое слово. Хорошее или плохое. Только не молчи. Она молчала всего секунду, но для Риндо эта секунда длилась вечность. Он успел прокрутить в голове все варианты. Самые страшные. Самые чудовищные. Те, от которых внутри всё обрывалось и падало в чёрную бездну. А потом дверь за её спиной приоткрылась шире, и из неё вышел второй хирург. Тоже в зелёном, тоже уставший до состояния выжатого лимона. Он встал чуть позади Лилико и молча смотрел на Риндо. Двое. Двое врачей вышли к нему. Это плохо. Это очень плохо. Так всегда бывает, когда нужно сообщить родственникам что-то страшное. Выходят вдвоём, чтобы один поддерживал другого, или чтобы вместе соболезновать, или чтобы... Риндо перестал дышать. — Ваш брат, — сказала Лилико. Голос у неё был севший, усталый, но ровный. Она говорила спокойно, как говорят врачи, которые сделали всё возможное и теперь просто констатируют факт. Риндо вцепился пальцами в подлокотники стула так, что пластик жалобно скрипнул. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Жив, — закончила она. — Операция прошла успешно. Воздух. Воздух ворвался в лёгкие Риндо с такой силой, что у него закружилась голова. Он даже не заметил, что не дышал всё это время. Грудную клетку распёрло, в глазах потемнело, а потом прояснилось, и он увидел, что Лилико всё ещё стоит и смотрит на него. — Операция длилась почти восемь часов, — продолжила она тем же ровным тоном. — Ножевое ранение брюшной полости с повреждением печени и забрюшинного пространства, повреждения ушиты, кровотечение купировано. Огнестрельное ранение позвоночника, проведена ламинэктомия, удалены дужки позвонков, сдавление спинного мозга устранено. Установлена металлоконструкция для фиксации позвоночника. Она говорила сухо, медицинскими терминами, будто читала протокол операции. Риндо впитывал каждое слово, хотя половины не понимал. Важно было другое - она говорила. Значит, он жив. Значит, есть надежда. — В процессе операции произошла остановка сердца, — голос Лилико чуть дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Проведены реанимационные мероприятия. Сердечный ритм восстановлен. На данный момент состояние тяжёлое. Пациент находится в реанимации, под круглосуточным наблюдением. Риндо слушал и чувствовал, как земля потихоньку возвращается под ноги. Остановка сердца. Он умер. На секунду, на минуту, на сколько-то там. Но она его вытащила. Эта женщина в зелёном вытащила его с того света. — Риск паралича? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не его. Лилико чуть наклонила голову, оценивая его состояние. Не упал в обморок, не истерит, задаёт конкретные вопросы. Хорошо. — Риск есть всегда при таких травмах, — ответила она честно. — Но мы сделали всё возможное, чтобы его минимизировать. Позвоночный канал свободен, отёк спадает. Если не будет осложнений, двигательные функции должны восстановиться. Полностью или частично - покажет время. Второй врач, тот, что стоял сзади, подал голос: — Ближайшие сутки - самые критические. Будем наблюдать. Риндо кивнул. Он не знал этого врача, не знал его имени, но сейчас он был готов расцеловать им обоим руки. Обоим, всей бригаде, всему миру. Он встал. Ноги слушались плохо, но он заставил себя стоять прямо. Посмотрел на Лилико. В голове крутилось тысяча слов, «спасибо, вы ангел, я ваш должник навеки, если что-то нужно - всё что угодно.» Но он сказал только одно: — Можно к нему? Лилико посмотрела на него. На его лицо, на котором засохшая кровь смешалась со слезами, на дрожащие руки, на глаза, в которых всё ещё плескался только что пережитый ужас. — Через час, — сказала она мягче, чем говорила до этого. — Его сейчас подключают к аппаратам, стабилизируют - пришлю медсестру, она проводит. Риндо снова кивнул. Кивнул и остался стоять, глядя, как она разворачивается и уходит обратно за дверь. Второй врач задержался на секунду. — Она восемь часов стояла у стола, — сказал он тихо. — Без перерыва, без воды, без ничего. Ваш брат в хороших руках. И ушёл. Дверь закрылась. Риндо стоял посреди пустого коридора и чувствовал, как по лицу снова текут слёзы. Он даже не пытался их вытирать. Просто стоял и плакал беззвучно, не стесняясь, впервые за многие годы позволяя себе эту слабость. Жив. Ординаторская встретила их привычной полутьмой, кто-то задернул шторы, чтобы солнце не било в глаза тем, кто пытается выспаться между операциями. Лилико вошла первой, ноги подкашивались так, что каждый шаг давался с усилием. Она не стала даже разуваться, просто рухнула на узкую койку, стоящую у стены. Руки легли на лицо, пальцы терли глаза. Восемь часов. Восемь часов стоять на ногах, не имея права на ошибку, не имея права на слабость, не имея права даже на секунду отвлечься. А перед этим - ночное дежурство, операция, она уже сбилась со счёта, сколько часов без сна провела здесь. Сато опустился на видавший виды диван сбоку, закинул ногу на ногу, откинул голову на спинку и прикрыл глаза. Тишина в ординаторской стояла такая, что было слышно, как гудит старый холодильник в углу. — Хорошо поработала, — раздался хриплый голос Сато. Он говорил с закрытыми глазами, даже не поворачивая головы. Лилико убрала руки от лица, посмотрела в потолок. — Парень в коридоре, — Сато всё же приоткрыл один глаз, посмотрел на неё. — Тот, что в крови весь. Брат? Лилико кивнула. Потом вспомнила, что он может не увидеть, и сказала вслух: — Брат. Сато хмыкнул. — Уже знакома с ним? Лилико молчала несколько секунд. Потом медленно, будто через силу, повернула голову к нему. — Он уже лежал у меня. Сато приподнял брови. Второй глаз открылся, и теперь он смотрел на неё с искренним интересом. Два месяца назад он только устроился в эту больницу, сменил предыдущего нейрохирурга, который ушёл на пенсию. Многие лица и истории он ещё не знал. — Давно? — Месяца два назад, — голос Лилико звучал ровно, но где-то в глубине проскользнула тень. — Ножевое в живот. Целое королевство съехалось… и он. — Преданный. — Скорее, зависимый, — поправила Лилико, глядя в потолок. — Они друг без друга не существуют. Я таких видела, сиамские близнецы, только разделённые при рождении. Один без второго - просто пустая оболочка. Она замолчала. Вспомнила те две недели, когда Ран лежал в реанимации после первого ранения. Риндо тогда почти не отходил от дверей. Спал в коридоре, если это можно было назвать сном - просто закрывал глаза, прислонившись к стене, и через час снова открывал, вглядываясь в лица выходящих врачей. Сато присвистнул тихо. — Везучий парень. Два раза к тебе попасть - и два раза выжить. Многие бы захотели. Лилико не ответила. Она смотрела в потолок и видела не белые плитки, а сиреневые глаза, которые открылись в прошлый раз и посмотрели на неё с той дурацкой, наглой благодарностью. И голос, хриплый после трубки. Сато смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. В глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но он благоразумно промолчал. Вместо этого встал, подошёл к старому чайнику, включил его. — Чай будешь? — Кофе с молоком. Сато усмехнулся, доставая две кружки. — Восемь часов отстояла, сердце запустила, позвоночник собрала, и сразу кофе. Убить тебя мало. — Не сегодня, — Лилико откинулась назад, оперлась на руки. — Сегодня я себя уже убила. Осталось только добить. Чайник закипел. Сато разлил кофе, растворимый, больничный, но горячий, и протянул ей кружку. Лилико взяла, обхватила ладонями, вдохнула пар. Глаза закрылись сами собой. — Ты как? — спросил Сато, садясь обратно. — Нормально? — Устала. — Это я вижу. Я про другое. — Он помолчал. — Такие случаи выматывают не только физически. Когда молодой парень, когда на грани, когда сердце останавливается... — Я в порядке, — перебила Лилико, не открывая глаз. — Работа - есть работа. Сато не стал настаивать. Они пили кофе молча, каждый думая о своём. За окном давно уже было утро, но в ординаторской царил вечный полумрак, и время здесь текло иначе. — Будешь следить? — Буду. — Может, стоит дежурному передать? Ты же с ног валишься. Лилико открыла глаза, посмотрела на него. Взгляд был усталый, но жёсткий. — Я его оперировала, я и буду следить. Если что-то пойдёт не так - я должна быть рядом. Сато кивнул. Спорить не стал. С Лилико Рейн спорить вообще было бесполезно, когда она принимала решение. — Тогда поешь хотя бы, — предложил он. — В столовой, говорят, сегодня картошка с мясом. — Не лезет. — Заставь. Лилико посмотрела на него с лёгким раздражением, но потом выдохнула, сдаваясь. — Уговорил. Через час зайду в реанимацию, проверю, и тогда... может быть. Сато довольно кивнул и допил свой кофе. В коридоре за дверью послышались шаги: медсёстры, санитары, обычная больничная жизнь, которая не останавливалась никогда. Лилико допила кофе, поставила кружку на тумбочку и снова легла. Глаза закрылись почти сразу. — Сато, — сказала она перед тем, как провалиться в сон. — Если через час не проснусь - разбуди. — Разбужу, — пообещал он. Но когда через час он посмотрел на неё, спящую, с тёмными кругами под глазами - он не стал её будить. Просто вышел в коридор и пошёл в реанимацию сам.