12. Липко

Он открыл глаза и сразу пожалел об этом. Свет резал так, будто кто-то нарочно направил лампу прямо в зрачки. Ран зажмурился, но поздно, голова взорвалась болью, сухой и колючей, как битое стекло под веками. Он попытался сглотнуть, горло было ощущалось наждачной бумагой, язык распух и не помещался во рту. Сука. Мысль пришла вялая, мутная, как всё вокруг. Он снова попробовал разлепить глаза, получилось со второго раза. Белый потолок, белые лампы, белые стены. Знакомая картина, слишком знакомая. Опять больница. Опять. Ран лежал и просто смотрел в потолок, собирая себя по кускам. Мысли ворочались медленно, тяжело, как валуны. Что случилось? Склад. Переговоры. Удар в спину. Потом выстрел. Потом… Сколько прошло? День? Два? Неделя? Он попытался пошевелиться и понял, что лучше бы не пытался. Тело отозвалось глухой, разлитой болью, спина горела огнём, живот тянуло так, будто там была граната. Руки вяло дёрнулись, обе, вроде, слушаются. Левая слабее, но шевелится. Он мысленно прошёлся по себе сверху вниз. Руки - есть. Грудь - есть. Живот - есть, но больно. Поясница - есть, но болит. Ноги. Он попытался пошевелить ступнями. Просто чуть-чуть, просто чтобы понять, что они там. Тишина. Он послал сигнал снова, уже сильнее. Представил, как сгибает колено, как напрягает икроножную мышцу, как шевелит пальцами. Ноль. Абсолютный, мёртвый ноль. В груди что-то оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. — Брат. Голос справа. Тихий, с хрипотцой. Ран медленно повернул голову. Шея слушалась плохо, мышцы были ватными, каждое движение отдавало тупой болью в затылке. Лицо у Риндо было серое, скулы заострились так, что кожа натянулась, под глазами - тени глубиной в вечность. В руках он комкал какую-то бумажку, памятку для родственников, наверное, и комкал так, будто душил врага. — Ты как? — спросил Риндо. Голос ровный, но в глазах виднелось что-то дикое, что-то, чего Ран не видел у брата никогда. Или видел, но давно. Ран проигнорировал вопрос. Он смотрел на Риндо и пытался понять, как спрашивать о том, что сейчас важнее всего на свете. Как формулировать вопрос, ответ на который может раздавить. — Сколько прошло? — спросил он вместо этого. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот. — Трое суток. Ран кивнул, насколько позволяли мышцы шеи, снова послал сигнал ногам. Снова тишина. — Что со мной? Риндо замер. Взгляд дёрнулся всего на секунду, но Ран умел читать брата лучше, чем раскрытую книгу. Риндо опустил глаза на бумажку в руках, разжал пальцы, потом снова сжал. — Ножевое в живот, повредили печень. Потом выстрел в спину, пуля задела позвоночник. Он говорил ровно, почти без интонаций, как по писаному. Слишком ровно, слишком спокойно. Это было страшнее любых криков. — Врачи сказали... — Риндо запнулся. Всего на секунду. — Сказали, риск паралича есть, но они сделали всё. Операция длилась восемь часов. Металл поставили, теперь надо ждать. — Ждать чего? Риндо поднял глаза, встретился взглядом. Держался, но Ран видел, как на скулах ходят желваки, как побелели костяшки на пальцах. — Пока отек спадёт. Тогда будет понятно. Ран смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, удушающее. Он никогда не боялся. Когда убивали первого человека, когда попали в колонию, когда шли на крупнейшие разборки. Никогда он не боялся настолько. — Риндо, — сказал он тихо. — Я не чувствую ног. Фраза повисла в воздухе, тяжёлая, как бетонная плита. Риндо смотрел на него. В тёмных глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Рана сжалось сердце. Риндо никогда не жалел его, они не умели жалеть друг друга, это было не в их природе. Это был ужас, настоящий, голый, неприкрытый ужас человека, который смотрит, как рушится его мир. — Пройдёт, — сказал Риндо. Голос дрогнул чуть-чуть, самую малость, но Ран услышал. — Должно пройти. Они сказали - если повезёт... — Если повезёт? — перебил Ран. — Я никогда не полагался на везение. Он дёрнулся, попытался сесть. Тело пронзило током, спина взорвалась болью, живот стянуло судорогой, перед глазами поплыли чёрные круги. Он выдохнул сквозь зубы мат и рухнул обратно на подушку, тяжело дыша. — Твою мать! — выплюнул он в потолок. — ТВОЮ МАТЬ! — Лежи! — Риндо вскочил, навис над ним, прижал плечи к кровати. — Лежи, идиот! Порвёшь швы и тогда точно не встанешь! Ран тяжело дышал, смотрел в потолок, чувствовал, как по вискам течёт пот. Боль отступила, но на её место пришло другое - липкое, холодное, ползущее по венам. — Дай мне руку, — сказал он вдруг. Риндо замер. — Что? — Руку дай. Риндо протянул руку. Ран сжал её - не сильно, сил не было, но пальцами обхватил. Посмотрел брату в глаза. В этих сиреневых глазах, всегда насмешливых, всегда чуть прищуренных, сейчас не было ничего, кроме ледяной решимости и где-то глубоко на дне - того самого страха, который он никогда никому не показывал. — Если я не встану, — сказал Ран тихо, но чётко, — ты меня пристрелишь. Понял? Риндо отдёрнул руку, будто обжёгся. — Заткнись. — Я серьёзно. — А я сказал - ЗАТКНИСЬ! — Риндо никогда не повышал на брата голос. Сейчас голос сорвался на крик, на хрип, на что-то среднее между рыком и воем. — Ты не сдохнешь! Ты встанешь! Ты всегда встаёшь! Ты Хайтани Ран! Ты не можешь не встать! Слышишь?! Он дышал часто, рвано, смотрел на брата, и в глазах стояли слёзы. Не вытекли ещё, просто стояли, преломляя свет. Ран смотрел на него и молчал, потом выдохнул. — Воды дай. Риндо дёрнулся к тумбочке, схватил поильник, сунул трубочку в губы брата. Ран пил медленно, с трудом, каждое глотание отдавалось болью в пересохшем горле. Потом откинулся назад, закрыл глаза. — Кто оперировал? — Женщина Рейн. И мужик Сато. Нейрохирург. Ран открыл глаза. — Рейн? Та, с глазами? Риндо кивнул. В голове всплыло лицо - холодные голубые глаза, тёмные волосы, стянутые в хвост, никакой косметики. Та, что в прошлый раз смотрела на него, как на пустое место. Та, которая вытащила его с того света, уже, кажется, дважды. — Она здесь? — Нет. Завтра выйдет. Ран медленно кивнул, снова послал сигнал ногам. Снова тишина. — Риндо. — Что? — Сделай так, чтобы она пришла завтра сразу. Как только появится. Риндо посмотрел на него внимательно. — Сделаю. Ран закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла она: голубые глаза, смотрящие сквозь, руки в крови, но спокойные, уверенные, голос, режущий без скальпеля. — Ангел, блять, — выдохнул он одними губами. — Что? — не расслышал Риндо. — Ничего. Иди отсюда, поспи. — Я никуда не уйду. — Риндо. — Я сказал - никуда не уйду. — Риндо сел обратно на стул, упёрся локтями в колени, уставился на брата. — Лежи и молчи. Я здесь. Ран хотел поспорить, но сил не было. Глаза закрывались сами. Перед тем как провалиться в темноту, он в последний раз попытался пошевелить пальцами ног. Ноль. И вместе с ужасом сердце облила злость. Глухая, холодная, лютая злость на того шакала, который выстрелил. На себя за то, что не надел бронежилет. На эту больничную койку, на весь мир. Но где-то глубоко внутри, под слоем злости и страха, жило другое - мысль о ней. О той, кто снова вытащила его оттуда, откуда не вытаскивают. Она делала свою работу, конечно, но он уже второй раз попадает к ней на стол. Сознание погасло. --- Риндо сидел и смотрел на брата. Спать он не мог уже вторые сутки. Каждый раз, когда закрывал глаза, перед ними вставала та самая картина: Ран, падающий лицом в бетон, кровь, расползающаяся под ним лужей, хриплый выдох, когда он пытался зажать рану. А теперь это. Ран, который просит пристрелить его, если не встанет. Риндо сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Он даже не заметил. Нет, брат. Ты встанешь. Ты обязан встать. Я не для того тащил тебя с того света, не для того стрелял в этих шакалов, не для того сидел здесь двое суток без сна, чтобы ты сейчас сдавался. Он смотрел на бледное лицо Рана, на синяки под глазами, на трубки, торчащие из рук, и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёмное и горячее. А она придёт. Я прослежу. Ты её дождёшься. И выкарабкаешься. Потому что ты - Хайтани Ран. Потому что мы - Хайтани. И мы не сдаёмся. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Спать он не будет - не сможет. Но хотя бы посидит так, в темноте, слушая ровное попискивание мониторов. Рядом с братом. Как всегда.

***

Утро. Четвертые сутки после операции. Реанимация. Серый свет сочился сквозь жалюзи, ложился полосами на кафельный пол, на койку, на бледное лицо спящего мужчины. В палате было тихо, только привычное попискивание мониторов и едва слышный гул вентиляции. Дверь открылась без стука. Рейн вошла, и утренняя смена встретила ее знакомым запахом стерильности, лекарств и чужой боли. Волосы собраны в тугой хвост, хирургическая форма темно-синяя, свежая. Глаза ясные, выспалась. Сутки отдыха сделали свое дело. Она подошла к койке, мельком взглянула на мониторы. Давление в норме, пульс стабильный, сатурация хорошая. Потом на лицо пациента, бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Без той наглой усмешки, которая так раздражала в прошлый раз, он выглядел почти беззащитным. Почти обычным. Лилико равнодушно отвела взгляд. Взяла историю болезни, висящую на спинке кровати, пробежала глазами записи ночной смены. Температура не поднималась, дренажи работали нормально, отделяемого в пределах допустимого. Неврологический статус не проверяли - пациент не приходил в сознание. Она быстро, короткими фразами, записала свои данные, повесила историю обратно. Проверила повязку, сухая, чистая. Поправила капельницу. Ни разу за все это время она не посмотрела на его лицо дольше, чем требовала необходимость. Закончив, развернулась и направилась к выходу. На пороге остановилась на секунду, бросила взгляд на спящего. Дверь закрылась с тихим шипением. Шаги стихли в коридоре. В палате снова стало тихо. Только мониторы пищали свой ровный, убаюкивающий ритм. ——— Через двадцать минут. Ран открыл глаза. Сначала он не понял, где находится. Белый потолок, лампы, запах больницы. Опять. Потом память вернулась ударом - ножевое, операция, Риндо, и это... это чувство в ногах. Он резко дернулся, пытаясь приподняться, и задохнулся от боли в спине и животе. Перед глазами поплыло, в висках застучало. Он рухнул обратно на подушку, тяжело дыша. — Шевелись, — прошептал он одними губами. — Давай, шевелись. Он напрягся, послал сигнал в ноги. Изо всех сил. С рывком, с мольбой, с отчаянием, которого не испытывал никогда в жизни. Ничего. Абсолютная пустота. Как будто ног не существовало вовсе. Ран закрыл глаза. В груди что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Дверь открылась. Он дернулся, открыл глаза и увидел Йоко. Молоденькая медсестра с испуганными глазами и вечно трясущимися руками. Она вошла с подносом, на котором стояли какие-то приборы, и замерла, увидев, что пациент смотрит на нее. — Вы проснулись! Хайтани-сан, доброе утро! Как вы себя чувствуете? Ран смотрел на неё молча. Потом перевел взгляд за ее спину, в коридор. — Она была? — спросил он. Голос сел окончательно, хрипел, еле пробивался. Йоко замерла с открытым ртом. — К-кто? — Рейн, врач мой. Была? Йоко моргнула. Потом поняла, закивала: — А, Рейн-сан! Да, была! Утром приходила, проверяла вас. Вы спали, она записала всё и ушла. У нее операция сейчас, плановая. Ран смотрел на нее, и в сиреневых глазах, мутных после наркоза, медленно разгоралось что-то тяжелое. Темное, почти злое. — Спал, — повторил он. — Д-да, — пискнула Йоко, начиная понимать, что что-то идет не так. — Вы крепко спали, она не стала будить... — Ушла, — перебил Ран. Голос ровный, но от этого ровного холода Йоко захотелось вжаться в стену. — Ну... да, у нее же операция... Ран закрыл глаза. Отвернулся к стене. Йоко постояла секунду, не зная, что делать. Потом решила, что лучше выполнять свои обязанности и не лезть. Подошла, проверила капельницу, поправила одеяло. — Я... я позже зайду, — пробормотала она и выскользнула за дверь. Ран остался один. Лежал, смотрел в стену, и внутри клокотало что-то черное, липкое, злое. Она была. Пришла. Посмотрела на него спящего, беспомощного, и ушла. Даже не разбудила. Даже слова не оставила. Просто записала свои цифры и отправилась по делам. Для нее он - пустота даже сейчас. Даже после того, как она снова вытащила его с того света. — Сука, — выдохнул он одними губами без злости. Скорее растерянно. Или обреченно. Он сам не понимал. За окном светило холодное зимнее солнце. В коридоре гудели голоса, гремели каталками. Жизнь в больнице шла своим чередом. А Ран лежал и смотрел в стену, и впервые в жизни не знал, что делать дальше. ——— Операционная. Два часа спустя. Лилико стянула окровавленные перчатки и бросила их в лоток. Операция прошла штатно, плановая холецистэктомия, никаких сюрпризов, все гладко. Желчный пузырь удален, пациент отправился в послеоперационную, можно выдохнуть. Она хлопнула по плечу ассистента, молодого интерна, который старательно подавал инструменты и, кажется, даже не накосячил. — Неплохо, — сказала она коротко. — Завтра будешь ассистировать на аппендиците. Интерн просиял, закивал, что-то забормотал про благодарность. Лилико уже не слушала. Она вышла из операционной, стянула маску, шапочку, прошла в предоперационную, где можно было переодеться и умыться. Холодная вода обожгла лицо, смывая остатки усталости. Она посмотрела на себя в зеркало, глаза ясные, кожа чистая, волосы немного растрепались под шапочкой. Ни одной мысли о нем. О том, кто лежит сейчас в реанимации, приходя в себя после всех часов операции. О том, чьи ноги, возможно, никогда не шевельнутся снова. О том, чьи сиреневые глаза смотрели на нее с наглой усмешкой три месяца назад. Пусто. Она вытерла лицо бумажным полотенцем, бросила его в урну и пошла в ординаторскую писать протокол, заполнять бумаги, готовиться к следующему обходу. Привычная работа. Знакомая до автоматизма. В ней не было места для лишних мыслей. — Лилико-сан, там Хайтани очнулся! — предупредила Узуки. — Зайду попозже. Реанимация. Два часа спустя. Риндо сидел на том же стуле в углу палаты, когда дверь распахнулась без предупреждения. Он даже дернулся, привыкший к тому, что медперсонал хотя бы стучит. На пороге стояла Рейн. Волосы собраны в хвост, на лице никаких эмоций. Ран лежал на койке, подключенный к мониторам, бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Глаза были открыты, смотрел в потолок, не моргая. Рядом, на стуле, втиснутом в угол между койкой и тумбочкой, сидел Риндо. Он сидел точно так же, с прямой спиной, с напряжёнными плечами, с взглядом, приклеенным к брату. Только сейчас этот взгляд был ещё тяжелее. в нём добавилось то, чего не было в прошлый раз. Ужас, настоящий, голый ужас человека, который видел, как его мир чуть не рухнул. Лилико вошла, прикрыла за собой дверь. Риндо дёрнулся, но не встал, только перевёл на неё взгляд. Ран тоже повернул голову. Медленно, с трудом. Увидел её, и на мгновение в сиреневых глазах, мутных после наркоза и боли, мелькнуло что-то живое. То самое, что она видела в прошлый раз, когда он приходил в себя. Та дурацкая, наглая искра, которую не могла погасить даже такая ситуация. — О, — выдохнул он хрипло. — Ангел явился. Лилико проигнорировала. Подошла к койке, склонилась над мониторами, проверила показатели. Потом посмотрела на Рана профессионально, холодно, оценивая. — Как себя чувствуете? — Как будто меня переехал поезд. Дважды. — Нормально, — кивнула Лилико. — Для вашего состояния даже хорошо. Зрачки реагируют, сознание ясное. Руками можете пошевелить? Ран пошевелил пальцами на обеих руках. Левая чуть хуже, но шевелились. — Хорошо, — повторила Лилико. — Теперь попробуйте напрячь мышцы бёдер. Она смотрела на его ноги, прикрытые одеялом. Ран смотрел туда же. Напрягся, лицо исказилось усилием. Ноль. Он выдохнул, откинулся на подушку. В глазах на секунду мелькнуло то, что она уже видела у сотен пациентов с травмой позвоночника - страх. Настоящий, ледяной страх, от которого не спасают никакие деньги и никакая власть. — Не чувствую, — сказал он тихо. — Совсем. Лилико кивнула. Спокойно, без лишних эмоций. — Ожидаемо. Отёк спинного мозга сохраняется, нервные окончания сдавлены. Мы убрали компрессию, поставили металлоконструкцию, но на восстановление нужно время. Сколько - никто не скажет. Может быть, неделя. Может быть, месяц. Может быть... Она запнулась, Ран понял. — Может быть, никогда, — закончил он за неё. Лилико встретила его взгляд. Не отвела глаз. — Может быть, никогда, — подтвердила она честно. — Но я так не думаю. Операция прошла успешно, канал свободен, отёк спадает. Шансы высокие. Ран смотрел на неё. Долго, пристально. Потом усмехнулся криво, через силу. — Врёте, чтобы я не психовал? — Не вру, констатирую факты. — Лилико перевела взгляд на мониторы, сделала пометку в карте. — Ближайшие дни будете лежать, набираться сил. Кормить пока будут через зонд, потом переведём на обычное питание. Если динамика будет положительной - начнём реабилитацию. Она говорила и краем глаза видела, как Риндо сидит на своём стуле, вцепившись в подлокотники так, что костяшки побелели. Он не проронил ни слова, пока она общалась с братом. Просто сидел и смотрел. Лилико закончила с осмотром, выпрямилась и наконец повернулась к нему. — Сколько уже сидите здесь? Риндо дёрнулся, будто его окликнули неожиданно. Взгляд прояснился, сфокусировался на ней. — С ночи. — В смысле «с ночи»? — Лилико приподняла бровь. — Вы здесь всю ночь просидели? Риндо промолчал. Ответ был и так очевиден. Лилико вздохнула. Посмотрела на него, на осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на засохшую кровь на рукаве, которую он так и не смыл. — Я спрашиваю не из любопытства. По регламенту в реанимации круглосуточное пребывание запрещено. Родственники могут находиться 15-30 минут один-два раза в сутки. В определенные часы. Риндо смотрел на неё снизу вверх. Взгляд был тяжёлый, усталый, но в нём мелькнуло что-то похожее на вызов. — Я знаю, — сказал он тихо. — Мне говорили. — И? — И я всё равно здесь. Лилико молчала. Смотрела на него, оценивая. Парень был на пределе. Это читалось в каждой линии его тела: в напряжённых плечах, в сжатых челюстях, в том, как он судорожно сжимал подлокотники стула. Но уходить он не собирался. Это было написано у него на лбу большими буквами. Она перевела взгляд на Рана. Тот смотрел на брата с каким-то странным выражением - смесь раздражения, благодарности и той особой нежностью, которую они позволяли себе только наедине друг с другом. — Выгоните его, — сказал Ран хрипло. — А то сдохнет здесь раньше меня. — Заткнись, — бросил Риндо, не глядя на брата. Лилико смотрела на них и думала о том, что такие, как эти двое, не вписываются ни в какие регламенты. Для них не существует правил, запретов и ограничений. Есть только они вдвоём. Всё остальное неважно. — Ладно, — сказала она наконец. — Сегодня вы здесь просидели всю ночь. Этого не было, я не видела. Но больше так нельзя. Риндо поднял на неё глаза. В них мелькнуло удивление. — Почему? — Потому что завтра вы рухнете, и у нас будет два пациента вместо одного. А я, уж простите, не хочу, чтобы потом медсестры бегали по палатам, передавая ваши сообщения друг другу. — Лилико говорила ровно, без эмоций. — Ваш брат выкарабкается. Ему нужна будет реабилитация, поддержка, уход. И для этого вы должны быть в состоянии стоять на ногах. А не выглядеть, как ходячий труп. Риндо молчал, переваривал. — Можете приходить утром и вечером, — продолжила Лилико. — В остальное время - спите, ешьте и приводите себя в порядок, иначе я лично буду вас выгонять. И не посмотрю, что вы Хайтани. Последнюю фразу она сказала с лёгкой усмешкой. Риндо посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл глаза на брата. Ран чуть заметно кивнул. — Иди, — сказал он тихо. — Правда. Отдохни, я никуда не денусь. Риндо помялся, но встал. Стул жалобно скрипнул. Он посмотрел на Лилико и вдруг коротко кивнул. — Спасибо. Одно слово. Короткое, сухое. Но в нём было столько, сколько другие люди вкладывают в длинные речи. Лилико кивнула в ответ. — Идите. И поешьте нормально. Риндо вышел, дверь за ним закрылась мягко, почти бесшумно. В палате стало тихо. Только мониторы пищали ровно, отсчитывая секунды жизни. Лилико повернулась к Рану, тот уже смотрел на неё, и в сиреневых глазах, несмотря на усталость и боль, горело что-то, от чего ей стало немного не по себе. — Что? — спросила она. — Ничего, — ответил Ран. — Просто смотрю на ангела. — Я вам не ангел, — отрезала Лилико. — Я ваш лечащий врач. И если вы будете продолжать в том же духе, я напишу в карте, что у пациента наблюдаются галлюцинации на почве постнаркозного психоза. Ран усмехнулся, усмешка вышла слабой, но настоящей. — Злая, — сказал он. — Красивая и злая. Мне нравится. Лилико закатила глаза. — Лежите и молчите. И вышла, оставив Рана одного.