19. Ты хороший друг

Куросава шёл за Лилико в операционную и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не спал почти ничего. Несколько часов в ординаторской, скрючившись на продавленном диване, и снова на ноги. Лилико, судя по всему, не спала вообще. Когда он встретил её утром в ординаторской, она выглядела так, будто только что вышла из операционной, а не из душа. Но руки не дрожали. — Поджелудочная, — коротко бросила она ему по пути. — Хосиба ведёт. Ты ассистируешь. — Я? — Кинко споткнулся на ровном месте. — Но я никогда... — Научишься. Держишь крючки, подаёшь, молчишь и смотришь. Всё. В операционной уже было холодно. Кондиционеры работали на полную, чтобы техника не перегревалась, и Курокава поёжился, натягивая стерильный халат поверх тонкой рубашки. Хосиба стоял у стола, изучая снимки на мониторе. При их появлении он поднял голову, кивнул Лилико коротко, сухо, и скользнул взглядом по Куросаве. — Интерн. Встанешь слева, будешь держать зеркало. Рейн-сан справа, первый ассистент. Он говорил так, будто они работали вместе годами. Ни следа вчерашней перепалки. Только холодная, деловая собранность. Лилико встала напротив. Куросава занял своё место, чувствуя, как между двумя хирургами снова начинает натягиваться невидимая струна. Сегодня она не звенела, как вчера, но напряжение чувствовалось физически, кожей, кончиками пальцев, краешком сознания. Операция началась. Хосиба работал чисто. Куросава, который вчера видел только Лилико, сейчас невольно сравнивал. Если Лилико была филигранной точностью, то Хосиба был мощью. Широкие, уверенные движения, быстрые решения, никаких колебаний. Он резал так, будто тело было картой, которую он читал с закрытыми глазами. — Отсос, — бросил Хосиба, и Кинко едва успел подать. Лилико молчала. Куросава видел, как внимательно она следит за каждым его движением. Не чтобы придраться, чтобы учиться. И чтобы подстраховать. — Опухоль здесь, — Хосиба указал зажимом. — Спаяна с воротной веной. Если пойду вдоль сосуда, могу задеть. Лилико склонилась ближе, всматриваясь. — Зайди сверху. Выдели сначала общий проток, потом вернёшься к вене. Хосиба на секунду замер. Поднял глаза на неё. Встретился взглядом. — Думаете? — Уверена. Пауза. — Сделаем, — кивнул Хосиба и изменил траекторию. Куросава смотрел и не верил своим глазам. Ещё вчера они готовы были перегрызть друг другу глотки из-за селезёнки, а сегодня... сегодня они работали как единый механизм. Хосиба принял её совет без споров. Лилико подстроилась под его темп. Между ними всё ещё висело напряжение, оно никуда не делось, интерн чувствовал его каждой клеткой, но теперь это напряжение работало на операцию, а не против неё. — Теперь вижу, — сказал Хосиба через несколько минут. — Чисто. Спасибо. — Рано благодарить. Впереди анастомоз, — отрезала Лилико, но Куросава заметил, как чуть дрогнули уголки её глаз. Удовлетворение? Уважение? Он не мог понять. Через полчаса, когда основная часть была позади, Лилико вдруг убрала руки. — Хосиба-сан, дайте я. Он поднял бровь. — Сдали нервы? — Хочу посмотреть, как вы работаете на анастомозе. Говорят, у вас это хорошо получается. Хосиба усмехнулся впервые за всё утро. — Льстите, Рейн-сан? — Оцениваю. Они поменялись местами. Кинко замер, боясь дышать. Хосиба начал шить. Это было... красиво. По-другому не скажешь. Тончайшая работа на протоке поджелудочной, где каждый миллиметр решал судьбу пациента. Его пальцы двигались с ювелирной точностью, стежки ложились ровно, нитка не путалась. Лилико смотрела, не отрываясь. — Недурно, — сказала она наконец. Хосиба хмыкнул. — От Рейн-сан это почти комплимент. — Не обольщайтесь. Куросава переводил взгляд с одного на другую. Напряжение никуда не делось, оно висело в воздухе, густое, как сироп. Но сейчас оно было другим. Не враждебным. Скорее... соревновательным. Два мастера за одной доской, каждый хочет доказать своё мастерство, но при этом они понимают: вместе они сильнее. — Зажим, — бросил Хосиба. — Нить, — добавила Лилико. — Отсос, Куросава, не спи. Интерн дёрнулся, едва не уронив инструмент. Поймал на себе два взгляда, холодный Хосибы и устало-насмешливый Лилико, и постарался вжаться в пол. Операция продолжалась. Когда последний шов был наложен, Хосиба выпрямился и посмотрел на мониторы. — Давление в норме, кровоток восстановлен, — заключил анестезиолог. — Пациент стабилен. В операционной повисла тишина. Усталая, вымотанная, но удовлетворённая. Лилико стянула перчатки и бросила их в бачок. — Неплохо, Хосиба-сан. — Взаимно, Рейн-сан. Они встретились взглядами. И в этот раз Кинко не увидел в нём молний. Только усталость, может быть, чуть-чуть уважения. Хосиба вышел первым. Лилико задержалась, глядя на мониторы. — Сэнсэй... — начал Куросава, но она перебила. — Собирайся. Здесь не отдыхают. Она вышла, а Куросава остался стоять, глядя на закрытую дверь и думая о том, что только что увидел. Два хирурга, два врага, два гения. Которые, кажется, только что начали уважать друг друга, даже не сказав об этом вслух. Операционная осталась позади. Коридор встретил их привычным гулом, где-то катили каталку, разговаривали медсёстры, пикал аппарат. Обычная больничная жизнь, которая не останавливалась ни на минуту. Лилико и Осаму подошли к сестринскому посту. Та же стойка, те же бумаги, та же усталость в костях. Куросава плёлся за ними, как хвостик, не зная, можно ли уже уйти или надо ждать дальнейших распоряжений. Лилико взяла историю болезни, раскрыла, начала заполнять протокол операции. Хосиба встал рядом, тоже углубившись в свои записи. Тишина между ними была уже не той, ледяной, как вчера, но всё ещё напряжённой, два хирурга, которые только что провели блестящую операцию, но так и не решили, враги они или союзники. Кинко переминался с ноги на ногу в двух шагах, делая вид, что очень занят изучением графика дежурств на стене. — Куросава. Голос Лилико выдернул его из ступора. — Да, сэнсэй? Она даже не подняла головы от бумаг. Продолжала писать, когда сказала: — Я не мама. Можешь ступать. Кинко моргнул. До него дошло не сразу. А когда дошло, щёки вспыхнули маковым цветом. — А... я... ну... да, конечно... я просто... Он заткнулся, поняв, что несёт чушь. Рванул с места так, что чуть не споткнулся о собственную ногу, и буквально испарился за поворотом коридора. Тишина. А потом Хосиба засмеялся. Тихо, сдержанно, но вполне искренне. Он даже не пытался скрыть веселье. — Вы жестокая женщина, Рейн-сан. Лилико мельком глянула на него. В её глазах тоже мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее веселье. — Я занятая женщина, Хосиба-сан. А интерны должны учиться самостоятельности, а не стоять над душой. — Он просто хотел быть полезным. — Он просто не знал, куда деться, это разные вещи. Хосиба хмыкнул, возвращаясь к документам. — А вы всегда так жёстко с интернами? — А вы всегда так мягко? Он поднял на неё глаза. Встретился взглядом. — Я вообще не мягкий. Просто умею выбирать моменты. Лилико ничего не ответила. Только чуть заметно повела бровью и снова уткнулась в бумаги. Несколько минут они работали молча. Ручки скрипели, где-то вдалеке объявили чью-то фамилию по громкой связи. — Спасибо, кстати, — вдруг сказал Хосиба, не поднимая глаз. — За что? — За сегодня. Могли бы вставлять палки в колёса, не вставили. Лилико помедлила с ответом. — Я за результаты. Не за амбиции. — Это я уже понял. Он дописал последнюю строчку, закрыл папку и повернулся к ней. — Рейн-сан, у меня тут случай интересный подоспел. Панкреонекроз с абсцедированием. Назначили на завтра, но хотел бы пройтись по снимкам до операции. Лилико смотрела на него выжидающе. — И? — И подумал, может, обсудим за кофе? Внизу, в кафетерии. Там тихо, никто не дёргает. Заодно и перерыв сделаем. Он говорил ровно, деловито, без тени той вчерашней колючести. Чисто рабочий момент. Коллега приглашает коллегу обсудить сложный случай. Но Лилико не была наивной девочкой. — Панкреонекроз с абсцедированием, — повторила она медленно. — И это нельзя обсудить здесь, у стойки, за пять минут? Хосиба чуть заметно усмехнулся. — Можно. Но здесь, это здесь. А в кафетерии есть кофе. И тишина, и, если честно, я ещё не завтракал. А вы? Он смотрел на неё в упор. Спокойно, открыто, без вызова. Лилико выдержала паузу. — Хорошо, — сказала она наконец. — Через десять минут, мне надо закончить с бумагами. — Жду. Хосиба кивнул и ушёл. Лилико проводила его взглядом и вернулась к документам. Ручка в её руке замерла на секунду дольше обычного. — Интересный случай, — пробормотала она себе под нос. — Ага, конечно. И дописала последнюю строчку. Через десять минут Лилико спустилась вниз. Кафетерий в больнице был местом особенным, нейтральная территория, где на полчаса можно было забыть, что ты врач. Здесь пахло не антисептиком, а кофе и свежей выпечкой, гудели холодильники с сэндвичами, а в углу тихо работал телевизор, приглушённый до субтитров. В этот час здесь было почти пусто. Только две медсестры из терапии сидели в углу с чашками, устало переговариваясь, да пожилой санитар читал газету за столиком у входа. Хосиба уже был там. Он сидел за дальним столиком у окна, выходящего во внутренний двор. Снял халат, остался в простой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках. Без халата он выглядел иначе. Перед ним на столе лежала стопка снимков в конвертах и стояли две чашки кофе. Пар от них поднимался вверх и таял в прохладном воздухе кондиционера. Лилико на секунду задержалась у входа. Сама не поняла, зачем. Просто смотрела на него со стороны, как он сидит, задумавшись, глядя в окно, как барабанит пальцами по столу в каком-то своём ритме. Манеры истинного хирурга. Потом взяла себя в руки и подошла. — Не опоздала, — сказала она, садясь напротив. — Даже на минуту. Хосиба перевёл взгляд с окна на неё. — Я привык приходить заранее. Вредная привычка. Он подвинул к ней одну из чашек. — Капучино без сахара. Я угадал? Лилико посмотрела на чашку. Потом на него. — Откуда? Большинство врачей пьет обычный американо, а то, что он взял капучино уже что-то значило. — Вчера на посту вы пили кофе с пенкой. И сахарница рядом стояла нетронутой. Я сделал вывод. Она чуть заметно приподняла бровь. — Угадали. — Я редко ошибаюсь. Она взяла чашку, сделала глоток. Кофе был хороший, горячий, крепкий, именно такой, как надо. Усталость, которая всё это время сидела в костях, чуть отпустила. — Ну, давайте ваш панкреонекроз, — сказала она, ставя чашку на стол. Хосиба потянулся к конверту со снимками, но вдруг замер и убрал руку. — А если я скажу, что никакого срочного панкреонекроза нет? Тишина. Лилико смотрела на него, в её глазах не было удивления. Только лёгкое, едва заметное подтверждение собственной догадки. — Я знаю, — сказала она спокойно. — Если бы был срочный случай, нас бы уже вызвали в оперблок, а не поили кофе. Хосиба усмехнулся. — И вы всё равно пришли. — И я всё равно пришла. — Почему? Она задумалась на секунду. Пальцы её обхватили чашку, греясь о тёплый фарфор. — Потому что вы хороший хирург. Это я уже поняла. И потому что... — Она подняла на него глаза. — Потому что вчера вы могли надавить авторитетом, но не стали, остались наблюдать. Это стоило уважения. Хосиба молчал. Смотрел на неё внимательно, изучающе. — А ещё, — добавила Лилико с тенью улыбки, — кофе здесь действительно приличный. А у меня не было нормального перерыва шестнадцать часов. Он рассмеялся тихо, коротко, но вполне искренне. — Шестнадцать часов - это плохо. Даже для Рейн-сан. — Вы здесь меньше недели и уже успели сделать выводы обо мне? — Вы выглядите так, будто можете упасть в обморок в любой момент. — Я хирург. Мы всегда так выглядим. Они смотрели друг на друга через стол. Снимки так и остались лежать в конверте нетронутыми. — Зачем я вам? — спросила Лилико прямо. — Без прикрытий. Зачем этот кофе? Осаму выдержал её взгляд, улыбнулся. — Потому что я не люблю врагов на своей территории. Потому что вы, как я понял за «меньше недели», уважаемая личность в этой больнице. И потому что... — Он запнулся всего на секунду. — Потому что мне интересно, кто вы такая. Вы молода, но при этом имеете взгляд человека, который видел слишком много. Я хочу понять. Лилико молчала долго. Так долго, что он уже решил, что не ответит. — А если я не хочу, чтобы меня понимали? — Тогда будем пить кофе молча и обсуждать панкреонекроз. Она снова взяла чашку, сделала глоток, как ответ. За окном во внутреннем дворе кто-то курил, выпуская дым в хмурое небо. В кафетерии тихо гудел холодильник. — Знаете, Хосиба-сан, — сказала Лилико наконец. — Ко мне так не подходил никто. — Плохая больница. — Хорошие врачи. Просто... все боялись. — А я не боюсь. — Вижу. Они снова замолчали, но молчание было другим. Осторожным и изучающим, подстать профессии. — Ещё кофе? — спросил Хосиба. — А панкреонекроз? — Подождёт. И Лилико позволила себе улыбнуться. — Тогда ещё кофе. *** День был сложным, выматывающим. Сегодня у неё на столе умер пациент. *** Звонок в дверь раздался неожиданно. Такеши как раз допивал вторую банку пива, лениво переключая каналы в поисках чего-то, что могло бы убить вечер. Суббота, ни смен, ни планов, идеально. Он никого не ждал. Он доплёлся до двери босиком, в почти облегающей домашней футболке и домашних штанах, лохматый и расслабленный. На лице уже расползалась привычная улыбка, наверное, соседи снизу опять с претензиями насчёт музыки. Или курьера попутали. Открыл. И замер. На пороге стояла Лилико. Без халата, без больничной суеты, в простом чёрном пальто и джинсах. Волосы распущены, небрежно падают на плечи. — Какие люди и без охраны, — Такеши присвистнул, опираясь плечом о косяк и расплываясь в своей фирменной улыбке. — Случилось что? — Для друга времени не найдётся? — Лилико чуть приподняла бровь. Голос звучал устало, но с привычной насмешливостью. — Я, конечно, без звонка, но у меня есть то, против чего ты не попрёшь. Она вытащила бутылки из-за спины. Юдзусю, кисло-сладкая, которую она любила. И авамори, крепкий, мужской, для него. Такеши глянул на бутылки, потом на неё, улыбка стала шире. — Ну это уже другое дело. Проходи. Он отступил, пропуская её в прихожую. Закрыл дверь, щёлкнув замком. Лилико уже стягивала пальто, и он помог привычным жестом, будто делал это сотню раз. Под пальто оказался простой тёмный свитер, чуть мешковатый, скрывающий фигуру. Она скинула ботинки и, даже не оглядываясь, поплелась вглубь квартиры в ванную. Она знала здесь всё. Каждый угол, каждую полку. Не потому что часто приходила, а потому что Такеши не менял ничего годами. Ванная, кухня, запасной ключ под ковриком - всё на своих местах. Такеши прошёл на кухню, поставил бутылки на стол и крикнул в сторону коридора: — Каков повод? У тебя завтра разве смены нет? — Я свободная, как и ты, — донеслось из ванной. — Иначе стала бы приходить? Он услышал, как зашумела вода. Лилико мыла руки. Тщательно, как в операционной, привычка, въевшаяся в кожу. Через минуту она вышла, вытирая руки о джинсы, и остановилась в дверях кухни. — Я буду плакаться, а ты будешь слушать, — заявила она. — Потому что когда я в последний раз так приходила? Такеши вскинул руки в примирительном жесте. — Не спорю. Садись. Она села за стол, а он уже открывал холодильник, выуживая оттуда всё, что могло сойти за закуску: сыр, кимчи, нарезку, остатки вчерашней пиццы. — Ой, нет, — Лилико поморщилась, глядя на сырную тарелку, которую он водрузил на стол. — Я не буду. Мне сначала вкусно от этих сыров, а потом тошнит. Я на эти грабли больше не наступаю. Такеши хмыкнул, убирая сыр обратно. — Какая ты нежная стала. — Я всегда была нежная. Просто скрывала. Она обвела взглядом стол и вдруг замерла. В миске, прикрытой салфеткой, лежала черешня, такая красная, крупная, сочная. — Ты чего? Ждал меня? — спросила она, поднимая глаза на Такеши. Он посмотрел на неё непонимающе. — Чего? — Черешня, — она ткнула пальцем в миску. — Я её обожаю, а ты разве любишь? Такеши пожал плечами. — В магазине красивая была, купил. Думал, съем под пиво, но... — Неважно, — перебила Лилико, придвигая миску к себе. — Сейчас пойдёт в дело. Наконец они сели. Такеши разлил юдзусю в её стакан, авамори в свой. Чокнулись, выпили залпом, Рейн зажмурилась на секунду, прогоняя тепло по пищеводу. — Ну, давай, — кивнул Такеши. — Жалобная книга открыта. Она молчала несколько секунд, копаясь в миске с черешней. Потом, выплюнув косточку в салфетку, выдала: — Мама звонила. Спрашивала, когда внуки будут бегать по дому. Такеши поперхнулся авамори. Закашлялся, засмеялся. — Чего? — А вот чего, — Лилико выплюнула очередную косточку. — У меня мужа-то нет, какие дети? О чём разговор вообще? — Ну что ж, — Такеши поставил стакан, вытирая губы. — Начинаем поиски. Надо будет собрать женский консилиум, медсёстры тебе быстро целый список женихов составят. — Да конечно, — фыркнула Лилико. — Из кого выбирать-то? Я вижу их взгляды, когда прохожу мимо. — Ну да, — кивнул Такеши. — Я тоже вижу. Интерны слюнки сглатывают. — Тошнота к горлу подступает. — Ломаешь всё как обычно, — он откинулся на спинку стула, разглядывая её. — Думаешь, никому не нравишься? Ты-то? Умная, молодая, красивая. В конце концов, хирург-женщина! Это ж высший пилотаж! Лилико отмахнулась, как от назойливой мухи, и сделала ещё несколько глотков. Юдзусю приятно холодил горло. — А этот Хосиба, новый который? — вдруг спросил Такеши. Она поморщилась то ли от алкоголя, то ли от его реплики. — Да пошёл он. — Ого. А чего так? — Сначала в меня молниями из глаз стреляет, — она загибала пальцы. — Потом зовёт на «обсуждение сложного случая». — она запнулась. — Сегодня на кофе пригласил. Такеши присвистнул. — Серьёзно? Ну дела. — И напрягает меня это, — Лилико отставила стакан. — Эта новая старшая медсестра... она ж явно с главным мутит, а этот пришёл и тоже сразу замом стал. Мутно всё это, не нравится мне. — С этим соглашусь, — кивнул Такеши, становясь серьёзнее. — Я тоже не въехал, с чего вдруг такие кадровые перестановки. Но про Хосибу... — он хитро прищурился. — А чего это он к тебе шары катит? Лилико только пожала плечами. Взяла стакан, чокнулась с ним сама, он подхватил, и они выпили залпом. — Ладно, — Такеши разлил по новой. — Про Сато твоего и не спрашиваю. Он тебе как учитель, хотя ты на него так смотришь... Ладно, может, тебе пациенты нравятся? Как насчёт того, кто принял тебя за ангела после того как очнулся, а потом букет вручил? — Брось, господи, — Лилико закатила глаза. — Мало было таких, что дарят букеты? Считают своим долгом, всё же пациент врачу. — Да ну, — Такеши покачал головой. — Такие букеты не дарят просто врачам. А этот... Ран Хайтани? Лилико поперхнулась. Черешня пошла не в то горло, она закашлялась, вытирая слёзы. — Попал? — Такеши довольно ухмыльнулся. — Я вижу, как он на тебя смотрит. Ты уж поверь, я как мужик на мужика, сквозь вижу. — Ты дурак? — откашлявшись, выдала Лилико. — Он ходить-то не может, естественно смотрит так, я ж его надежда, что пойдёт. — Ну-ну. — Да и бред это всё, — она отмахнулась. — Он преступник, от него вообще подальше держаться надо. Все мужики козлы, а тут плюсом ещё и гадкая натура. И минус на минус, сам знаешь, не работает. Такеши хмыкнул, отпивая авамори. — Ладно, согласен, мутный тип. Но сердцу не прикажешь? — Заткнись, пока я не вмазала тебе. — Молчу. Она снова потянулась к черешне. За окном уже стемнело, на кухне горел только мягкий свет над столом, и вечер обволакивал их уютом, которого так не хватало в больничных стенах. — Слушай, — вдруг сказала Лилико, глядя в стакан. — А ты вообще счастлив? Такеши поднял на неё глаза. Улыбка его стала чуть тише, чуть спокойнее. — Бывает. А что? — Не знаю. Смотрю на тебя и думаю, как у тебя получается быть всегда весёлым? Даже когда вокруг ад. — А что толку быть серьёзным? — он пожал плечами. — Жизнь одна, если не смеяться, сдохнешь от тоски. Лилико долго смотрела на него. Потом улыбнулась устало, но тепло. — Дурак ты, Такеши. — Знаю. За это и любишь. — Кто сказал, что люблю? — Глаза говорят. Она фыркнула и отвернулась к окну. А он разлил остатки авамори по стаканам. — Давай, — поднял он свой. — За нас. За то, что мы ещё живы. И за то, что завтра снова в ад. — За это пью, — кивнула Лилико. Они чокнулись и выпили молча. Вечер продолжался. Алкоголь развязал языки, усталость отступила куда-то на задний план, и они сидели на кухне Такеши, как два старых друга, которым не нужно ничего друг от друга, кроме простого человеческого тепла. Лилико допивала очередную порцию юдзусю, когда Такеши вдруг выдал: — Слышь, если через пять лет у нас никого не появится, давай поженимся. Она замерла с черешней в руке. Посмотрела на его абсолютно серьёзное лицо и... заржала. Громко, искренне, запрокинув голову, так что волосы рассыпались по плечам. И не могла остановиться, наверное, минуту, если не больше. — Ты дурак? — Ну а что? — Такеши пожал плечами с невозмутимым видом. — Я видел, так многие делают. — В фильмах, — закончила Лилико, поднимая брови и всё ещё ухмыляясь. — Ладно, только ты будешь спать в ванной. — У меня душевая. — Ууу... — она присвистнула, изображая разочарование. — Ну мы тогда точно не сойдёмся. И они засмеялись вместе. Смех заполнил кухню, вытеснив остатки тяжёлых мыслей. — Ишь, какая! — Такеши покачал головой, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Привередливая. — Я не привередливая, — Лилико сделала глоток. — Я просто знаю, чего хочу. И душевая в качестве супружеского ложа в мои планы не входит. — А что входит? Она задумалась. Серьёзно так, будто решала сложную диагностическую задачу. — Чтобы посуду мыл, убирался. Чтобы цветы дарил просто так, а не по праздникам. Чтобы знал, какие мои любимые. Чтобы... — она запнулась. — Чтобы не боялся, когда я прихожу домой после тяжёлой смены и молчу. Чтобы просто сидел рядом и не лез. — Это я могу, — кивнул Такеши. — Я вообще молчать умею. Профессионально. — О да, ты умеешь молчать, — усмехнулась Лилико. — Не заткнешь, вечно болтаешь. — Когда надо говорить - я говорю. Вот сейчас говорю же. — Сейчас ты несёшь чушь про женитьбу. — А вдруг? Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом перевела на окно, за которым давно уже была ночь. — А какие у тебя любимые цветы, действительно? Мне казалось, ты вообще любые не переносишь. — Лилии. — сходу выпалила она, не думая. — Самые вонючие, самые аллергенные… и самые красивые. — Ну да, подстать тебе. Родители знали, когда давали имя. — усмехнулся Хиоко и Лилико даже не огрызнулась, приняла. — Слушай, Такеши... А тебе не страшно? Ну, что мы тут делаем? Каждый день видим смерть, кровь, боль. А потом приходим домой и пытаемся жить обычную жизнь. Он откинулся на спинку стула, задумчиво крутя в пальцах стакан. — Страшно, — признался он тихо. — Иногда просыпаюсь ночью и думаю: а вдруг завтра ошибусь? Вдруг не смогу? Вдруг кто-то умрёт из-за меня? — И что делаешь? — Иду на кухню, пью чай и смотрю в окно. Потом проходит. Лилико кивнула, будто узнавая себя. — Я в ванной сижу. Просто сижу на полу и смотрю в одну точку. Вода шумит, никто не трогает. — Одиночество - наша плата, — сказал Такеши. — За то, что мы умеем. — За то, что мы умеем, — повторила она, поднимая стакан. — Давай за это. Они чокнулись. Выпили. — А если серьёзно, — вдруг сказала Лилико, ставя стакан. — Почему у тебя никого нет? Ты же... нормальный. Весёлый, умный. Красивый даже, наверное. Такеши хмыкнул. — Наверное? — Ну не знаю, я в этом не специалист. Но медсёстры говорят, что ты ничего. — Медсёстры много чего говорят. — Он вздохнул. — А если серьёзно... Наверное, потому что я слишком люблю свою работу. И слишком боюсь, что кто-то не поймёт, почему я могу уйти посреди ночи и вернуться через сутки. Почему я могу быть злым, уставшим, никаким. Почему у меня в голове иногда только чужие раны, а не то, что дома происходит. — Понимаю, — тихо сказала Лилико. — Ты - да. А другой - нет. Они помолчали. В тишине было слышно, как гудит холодильник и где-то за стеной лает собака. — Врачи с врачами.. не просто так значит. — умно протянула она, обводя пальцем ободок стакана. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросила вдруг Лилико. — Чего? — Что однажды я перестану чувствовать. Что пациенты станут просто цифрами, просто органами, просто работой. Что я не буду плакать, когда кто-то умирает. — Ты плачешь? — Иногда в ванной. Чтобы никто не видел. — Ты не перестанешь, — сказал он наконец. — Я тебя знаю. Ты слишком живая для этого. — Спасибо, — она улыбнулась. Грустно, но тепло. — Ты хороший друг, Такеши. — Знаю. Поэтому ты и пришла. — Поэтому и пришла. Он встал, подошёл к холодильнику и достал ещё одну бутылку. — Ну что, продолжим терапию? — А давай, — кивнула Лилико. — Только учти, если я усну у тебя на диване, ты меня не будишь. Завтра выходной, и я буду спать до обеда. — Договорились. Он разлил, они чокнулись. И вечер продолжался, тёплый, простой, человеческий.