Глава XXVIII. «Все идет не по плану»

Вынужденная самодеятельность Плагга чудом не привела к плачевным последствиям. Париж воспринял эту магическую сотрясающую волну как внезапное погодное явление, а мрачное небо лишь сгущало атмосферу всеобщей тревоги. И пока ученые по телевидению строили теории о непредвиденном сейсмическом сдвиге и о том, чем он мог быть вызван, квами втайне от Адриана под покровом ночи отправился в пекарню Дюпен-Чен, чтобы поговорить с Тикки и обсудить наконец происходящее между их владельцами. Тикки подозревала, что случилось что-то необычное, далеко не рядовое погодное явление. Она почувствовала магическое влияние и сама было собралась отправиться на поиски Плагга, но побоялась оставлять Маринетт одну: девушка беспокойно спала и могла в любой момент проснуться. Не окажись рядом квами, Маринетт, в ее нынешнем нестабильном состоянии, была способна на что угодно. Подлетая к дому, Плагг сразу приметил теплый приглушенный свет из окна комнаты девушки. Он переживал, что Хранительница еще бодрствует: в таком случае было бы трудно объяснить в полной мере цель своего визита, да и к тому же пришлось бы выдумывать очередную ложь на вопрос о том, как Кот Нуар выведал правду о Габриэле. — Псс… Эй, Сахарок, — прошептал Квами Разрушения, проникая в помещение сквозь оконное стекло, словно чернильное пятнышко, и замер, прислушиваясь к прерывистому дыханию Маринетт и выискивая взглядом знакомый алый силуэт с черными точками. — Плагг! — удивление, смешанное с облегчением, послышалось в голосе божьей коровки, которая, тут же поднимаясь с подушки, полетела в сторону гостя. — Ты что тут делаешь? Черный кот, неловко хихикая, потер лапкой затылок, но тут же изменился в лице, став пугающе серьезным. Тикки заметила эту перемену и напряглась, понимая, что разговор будет непростым. — Эх, думаю, ты понимаешь, что сегодня Париж настигло не землетрясение... — заметив ее напряженное лицо, квами тут же продолжил: — Мой хозяин находится в затруднительных обстоятельствах. Узнав правду об отце и лжи Леди Баг, он совсем рехнулся и начал крушить все вокруг. Благо, что хоть хватило ума убраться из дома, отправившись на заброшенную фабрику в Обервилье. Тикки не перебивала, внимательно слушая, и с каждым новым словом ее лицо мрачнело от осознания того кошмара, что творился в жизни их подопечных. — Там парень совсем обезумел, до основания разрушив здание Катаклизмом, а затем обессиленно припал к земле в приступе истерики, — продолжил Плагг с болью в голосе. — Я правда пытался ему помочь, Сахарок, но он совсем не слушал меня... И тогда... — Квами замялся. — Явилась ультра-акума и ты уничтожил ее сам? — тихим голосом закончила за него Тикки. — Да... — черный кот перевел взгляд на Маринетт, лежащую в постели спиной к ним. — А твоя как? Судя по всему, тоже не сахар, — попытался сострить квами, но вышло не очень, голос предательски дрогнул, и Плагг замолчал, уставившись в пустоту. — Как видишь, — развела лапками Тикки, — весь день провела в постели, со мной не разговаривает. То плачет, то просто смотрит в одну точку. Хоть заснула наконец, — она с болью во взгляде вздохнула, едва оборачиваясь в сторону девушки. — Да уж... Ну и какие у нас прогнозы, Сахарок? — на этот раз квами попытался придать голосу нейтральный, будничный тон, но и это вышло скверно. — Что собирается предпринять Хранительница? Есть ли у нее план, который не превратит завтрашний день в окончательные поминки по нашей команде? — Как и заявила ранее Нуару: завтра идет говорить к Натали, а затем - публично признаваться, — Тикки прикрыла глаза, тяжело вздыхая. — Ох, не знаю, Плагг, что нам теперь делать и можем ли мы вообще на что-то повлиять? Черный кот задумался, поднеся лапку к лицу, и спустя минуту ответил: — Думаю, ничего не нужно делать. Я верю, что они справятся. Парень понемногу приходит в себя, и я буду рядом с ним, чтобы поддержать, — уже увереннее заговорил Плагг. — Это все, что нам остается, пока наша Хранительница продолжает быть той, кто она есть, а там... — он пристально взглянул на Тикки, — будет уже ясно. Божья коровка чуть заметно кивнула. Ей не нравилось пускать все на самотек, подвергая мир опасности, но Плагг был прав: иного выхода сейчас просто нет. Остается верить в этих ребят и надеяться, что они справятся. — Хорошо, — спустя время заговорила она наставническим тоном. — Но пообещай, что больше не будешь применять силу без носителя! Это очень опасно, мы еще не знаем обо всех последствиях твоих действий! — Да-да-да, знаю-знаю, — квами закатил глаза, возвращая лицу былое легкое, шутливое выражение. Фигура под одеялом беспокойно зашевелилась, прерывая тишину невнятным бормотанием. Плагг, попрощавшись лишь коротким кивком, черной тенью дезертировал сквозь оконное стекло. — Тикки? Ты с кем-то разговаривала? — сонным голосом, с трудом собирая слова в предложения, пробормотала Маринетт, приподнимаясь на локте и щурясь от слабого света настольной лампы. — А? Нет, ничего! Наверное, случайно начала проговаривать мысли вслух, хи-хи, — квами неловко засмеялась и подлетела ближе. — Лучше ложись спать. Завтра будет трудный день, и тебе нужны силы, — уже серьезнее закончила она. Маринетт так и не смогла нормально поспать ночью: то с трудом смыкала опухшие веки, погружаясь в тревожное забытье, то внезапно просыпалась, часто дыша и судорожно хватаясь за серьги, диким взглядом ища Тикки. Лишь под утро девушке, полностью лишенной сил, удалось спокойно задремать. *** Но сегодня Маринетт было не суждено выспаться, потому что уже через пару часов ее разбудил грохот, доносящийся из пекарни. Рухнуло что-то тяжелое, после чего раздался звон разбившегося стекла, а затем - приглушенное ругательство отца и испуганные, удивленные возгласы нескольких человек. Скорее всего, упал металлический поднос с утренней выпечкой, зацепив витрину: вечно спешащие поставщики всегда открывали дверь слишком резко. Болезненно разлепляя и потирая ладонями воспаленные глаза, девушка, приложив усилие, приподнялась на постели. Дальше ложиться спать она не захотела, понимая, что больше оттягивать момент разговора с Натали невозможно и нужно поставить точку здесь и сейчас. — Нужно идти, — сказала Маринетт еле слышно, голосом, лишенным эмоций, куда-то в пустоту, скорее для того, чтобы поставить перед фактом саму себя, отсекая любые пути к отступлению. — Ты уверена? — Тикки, не смыкавшая глаз на подушке после ночного визита Плагга, заглянула девушке в лицо. В ее голосе слышались печаль и волнение. — Выбора нет, — безапелляционно отрезала Маринетт, и эти слова прозвучали в тишине комнаты как щелчок затвора. Она не искала поддержки и не ждала одобрения: для нее все мосты были сожжены еще вчера на крыше, поэтому дороги назад не существовало. Квами не ответила. Подходящего ответа просто не нашлось: она решила последовать совету Плагга и не вмешиваться. В конечном итоге Хранительница все равно поступит так, как считает нужным, а если лишний раз донимать ее вопросами, лучше ей явно не станет. Все и правда зашло слишком далеко. Маринетт чахла на глазах Тикки, распадаясь на осколки былой себя, и простыми словами здесь уже было не помочь. Девушка, не мешкая, встала с постели. Спускаясь по лестнице на первый ярус комнаты, она поскользнулась и больно приземлилась на копчик. Потирая ушибленное место, Маринетт жестом указала Тикки не беспокоиться, пока та провожала ее опечаленным взглядом. Затем она быстро оделась и спустилась к родителям со словами, что чувствует себя уже лучше и хочет немного пройтись, чтобы проветриться. Сабин и Том настороженно отреагировали на ее заявления и сказали, что без завтрака она никуда не пойдет: они должны убедиться, что дочь может твердо стоять на ногах и находится в здравом уме. Маринетт пришлось согласиться и позавтракать с родителями, всячески демонстрируя за столом бодрость, прилив энергии и светлое настроение. Очередная ложь и спектакль, которые лишь усугубляли ее душевную муку, забирая последние силы. *** Каждый шаг Маринетт был выверенным, решительным, словно бы лишенным былого сомнения. Собрав всю волю в кулак, она направлялась к поместью Агрестов, не давая себе отвлекаться ни на что, кроме основной цели - финального разговора с Натали о разглашении тайны. Больше нет времени рыдать, надеяться, мечтать и выдумывать очередную ложь, покрывающую бóльшие секреты. Тикки выглядывала из укрытия, изучая выражение лица Маринетт, желая понять, что в голове у этой девушки и чем закончится ее разговор с Натали. Стоит ли бояться, сопротивляться или это конец и совсем скоро она лишится своей Леди Баг раз и навсегда? Спустя время Маринетт уже стояла у ворот особняка, молча вглядываясь в зашторенное окно комнаты Адриана. Как он сейчас там? Собирается ли идти в лицей? Лишь бы не пересечься с ним до переговоров... Будет тяжело разорвать объятия и посмотреть в глаза человеку, которого совсем скоро забудешь, несмотря на невероятно сильную, обжигающую любовь. От этих вновь нахлынувших размышлений о своих чувствах девушка ощутила легкое головокружение и слегка подрагивающими руками наконец нажала на кнопку звонка. Ее не заставили ждать: ворота распахнулись мгновенно, и Маринетт, сделав несколько глубоких вдохов, уверенным шагом направилась к дому. Но, подойдя к самой двери и схватившись за ручку, она почувствовала, как изнутри ее уже открывают. Натали почти рывком вышла, поспешно прикрывая вход, словно защищая особняк от вторжения, и встала прямо перед ошарашенной Маринетт, чем вынудила ту неловко отшатнуться. — Натали? — чуть замешкалась девушка от неожиданности и, старательно собираясь с мыслями, продолжила: — Я пришла поговорить о том, что мы обсуждали ранее... Маринетт силилась понять по привычному, холодно-нейтральному лицу женщины, чем обусловлено ее текущее поведение, но замечала лишь что-то едва уловимое в выражении Натали. Что это? Тревога? Откуда? — Я писала вам полчаса назад о своем визите. Думала, мы обсудим этот вопрос в вашем кабинете... — уже менее уверенно закончила девушка. Натали смерила ее оценивающим взглядом и, казалось, почти не слушала, о чем она говорит. — Ты уверена, что приняла окончательное решение? — наконец, скорее для формальности, спросила женщина, поправляя замявшийся ворот рубашки. Это действие показалось Маринетт таким неестественным и неподходящим Натали, которая всегда ходила в идеально выглаженном костюме, держась при этом ровно и крайне невозмутимо. — Полагаю, что да. Я основательно подумала и пришла к выводу, что дальше не смогу лгать, — на последнем слове девушка заговорщически понизила голос. — Вот как, ясно, — Натали не изменилась в лице, вероятно, понимая цель визита с самого начала, но тем не менее проговорила слова как-то задумчиво, отрешенно, после чего замолчала, смотря куда-то в сторону. Маринетт попыталась проследить за ее взглядом, но женщина словно глядела в пустоту, погруженная в себя. — И что мы будем делать? — как-то виновато пролепетала девушка. — Может, обсудим… Натали прервала ее на полуслове, вновь фокусируя взгляд. — Да. Обсудим нюансы в кабинете, но перед этим скажи мне: что у вас с Адрианом? От неожиданного вопроса Маринетт вздрогнула, словно от удара хлыстом. Решимость, которую она так бережно собирала по крупицам все утро, мгновенно дала трещину. Имя Адриана отозвалось внутри тупой, ноющей болью, и девушка почувствовала, как пальцы судорожно сжали лямку сумки. Она не была готова к тому, что Натали так бесцеремонно коснется самого сокровенного в такой момент. — Что? С Адрианом? — ее голос звучал нервно, а сама она растерянно оглядывалась по сторонам. — Ничего! В том смысле, что у нас все хорошо... — на последнем слове девушка осеклась. — Было, по крайней мере, день назад... Вчера мы не виделись и даже не общались, если честно… Взгляд Маринетт мгновенно потух, плечи опали, а голос стал тихим и глухим. — В таком случае, не хочешь ли ты сначала поговорить с ним? — задала вопрос Натали, все еще изучающе глядя на девушку. — Зачем? Я, наоборот, думала, что будет проще, если не придется пересекаться с ним сегодня. Это сделает мне лишь больнее... Я же все забуду... — под конец фразы Маринетт совсем сгорбилась, нервно теребя пальцами ремешок сумки. — А о нем ты подумала? — вдруг неожиданно резко спросила женщина. — Что у вас вообще произошло с Адрианом, раз он вчера заявился домой в таком состоянии? В словах Натали вибрировала такая неприкрытая, почти материнская тревога, что Маринетт почувствовала, как ледяная волна ужаса медленно поднимается от самых стоп. Холод расползался по венам, вытесняя остатки тепла, и пальцы, судорожно сжимавшие сумку, окончательно онемели. Фраза "в таком состоянии" повисла в воздухе ядовитым туманом, и девушка осознала: пока она оплакивала свою потерю в пекарне, Адриан, вероятно, не меньше страдал где-то там совсем один. — Я не понимаю! — тревога и паника начали охватывать Маринетт, а дыхание все больше сбивалось. — Вчера утром, когда я проснулась, он оставил записку, что вы срочно попросили его вернуться в особняк, и больше мы никак не переписывались. Я была вся в своих мыслях, — на этих словах она ощутила укол вины, — и думала, что он тоже занят какими-то делами, которые вы ему поручили... Что же произошло? — ее зрачки метались из стороны в сторону, вглядываясь в лицо Натали. — И это все? — голос женщины прозвучал пугающе сухо, почти разочарованно. — Да! Скажите же наконец, что произошло! — Маринетт сорвалась с места, движимая слепым импульсом и желанием немедленно найти Адриана в недрах этого холодного дома. Но Натали среагировала мгновенно: она сделала шаг в сторону, перекрывая проход своим телом. Девушка едва не врезалась в нее, вынужденная замереть в сантиметре от женщины, чье лицо теперь выражало непоколебимую решимость не пускать ее дальше порога. — Прошлой ночью в особняк проник некто, ищущий информацию для своих личных целей. Он перевернул все комнаты, но, видимо, не нашел, что искал, и покинул дом ни с чем. Личная комната Адриана значительно пострадала, после чего я вызвала его, чтобы он сам проверил ее. Но Адриан, вернувшись утром по моей просьбе, сразу же покинул особняк. В лицее его не было, насколько мне известно. Вернулся же он под ночь: вымученный, несчастный, с разбитыми в кровь костяшками. — Было видно, что Натали изо всех сил старалась держаться невозмутимо, но переживание захлестывало ее. В интонации слышались обвинение и упрек, хотя она сама до конца не понимала, кого винить, осознавая, что это только ее ответственность. — Этого не может быть... — Маринетт смотрела растерянно, обхватив себя руками. — Но почему? — Думала, что ты знаешь, — на выдохе проговорила Натали уже мягче и положила ей руку на плечо. — Иди, поговори с ним. Мне он, сама понимаешь, ничего не расскажет - мы недостаточно близки. — На секунду зрачки женщины дрогнули, а брови нахмурились. — Может, хоть с тобой Адриан поделится тем, что вчера произошло... — Да, конечно... — Маринетт звучала растерянно. — Конечно, я поговорю. — Хорошо, — Натали отошла в сторону, давая проход девушке. — Он в гостевой комнате, в восточном крыле третьего этажа *** Маринетт, почти не помня себя, двигалась по бесконечным коридорам особняка. Перед глазами стоял плотный туман, а ноги казались ватными, едва удерживая ее на глянцевом полу, пока она пробиралась в восточное крыло. Оказавшись у нужной двери, она замерла, так и не опустив поднятую руку. Пальцы мелко подрагивали в холодном воздухе. В голове пульсировала одна и та же мысль: все должно было быть иначе. Она выстроила в уме идеальное, сухое уравнение, где разговор с Натали, признание и забвение были лишь логическими шагами. Но Адриан... он стал той лишней переменной, которая превратила ее четкий план в груду мусора. Мир не просто уходил из-под ног - он рассыпался в прах прямо здесь, перед этой запертой дверью. — Натали? — послышался из комнаты до боли родной голос. — Это ты? Можешь входить. Маринетт осторожно толкнула тяжелую дверь, и та поддалась с едва слышным, сухим вздохом петель. Девушка неуверенно переступила порог, оказываясь в небольшом вытянутом, похожем на футляр помещении. Спальня дышала аскетизмом и строгим минимализмом, характерным для всего особняка Агрестов. Центр комнаты занимала массивная кровать, заправленная тяжелым покрывалом, а вдоль стены застыл двустворчатый шкаф из темного дерева - его матовая поверхность тускло отсвечивала, напоминая мебель в кабинете Натали. С высокого потолка, словно застывшая капля воды, свисала резная стеклянная люстра, чьи грани дробили скудный свет. Под ногами расстилался бордовый ковер с коротким ворсом, приглушающий звуки шагов. Напротив входа, в узком простенке, зияло большое окно, занавешенное плотными коричневыми шторами, которые почти не пропускали утренние лучи. Единственным живым и пугающим пятном в этом стерильном пространстве была картина над изголовьем кровати - “Офелия” Александра Кабанеля. Портрет несчастной героини Шекспира приковывал взгляд: на полотне была запечатлена девушка, полулежащая среди речных трав и цветов в миг перед своим концом. Ее бледная кожа казалась почти прозрачной в сумерках комнаты, а во взгляде, устремленном в пустоту, читалась та самая хрупкая грань между безумием и покоем, которая сейчас незримо вибрировала в самом воздухе спальни. Казалось, Офелия была единственной, кто понимал безмолвную трагедию, разыгравшуюся в этих стенах. В глазах Адриана вспыхнуло острое удивление, мгновенно сменившееся болезненным беспокойством. Он инстинктивно дернулся вперед, выпрямляя спину и спуская босые ноги на ворс ковра, готовый вскочить навстречу гостье. Но тело предало его: резкое движение отозвалось пульсирующей болью в израненных руках, и он так и застыл в ломаном, неестественном полудвижении, глядя на Маринетт, не в силах ни завершить жест, ни опуститься обратно. — Маринетт? — начал он совсем тихим, надтреснутым голосом, который, казалось, вот-вот сорвется на шепот. — Извини... я не ожидал, что ты придешь сегодня. Парень отвел глаза, и его взгляд тут же упал на собственные костяшки. Вид багрово-фиолетовой, глянцевой от отека кожи и темно-коричневых струпьев, которые уже начали трескаться, обнажая живую плоть, подействовал на него как ледяной душ. Картина вчерашнего безумия вспыхнула в памяти слишком ярко. Адриан нервно дернулся, и это резкое движение отозвалось новой волной острой, пульсирующей боли, прошившей предплечья до самых локтей. Сдавленно шикнув, он машинально спрятал руки за спину, словно пытаясь скрыть от Маринетт не просто раны, а само доказательство, каким чудовищем он может быть. — Что с тобой? Почему ты... — Маринетт осеклась, не в силах закончить вопрос. Она видела это судорожное движение, то, как он поспешно скрыл свои израненные кисти, и этот жест испугал ее сильнее, чем если бы он закричал. Девушка, дрожа, замерла на месте, не решаясь сделать даже крохотный шаг вперед, чувствуя, как между ними растет невидимая пропасть. Адриан продолжал смотреть куда-то в сторону, совершенно теряясь в лабиринте собственных мыслей. Его взгляд, лишенный всякой фокусировки, застыл на одной точке на стене, словно там он видел кадры вчерашнего кошмара. Парень не замечал ни Маринетт, ни тишины комнаты, полностью погрузившись в тот внутренний вакуум, где не было ни боли, ни радости - лишь бесконечное, ледяное ничто. В этот миг он казался не живым человеком, а пустой оболочкой, чье сознание блуждало далеко за пределами этого особняка. — Натали мне все рассказала... Что происходит? Прошу тебя, ответь! — голос Маринетт, надломленный и умоляющий, едва пробивался сквозь плотную, ватную тишину комнаты. Ее тело продолжало бить крупной дрожью, но она наконец сделала этот мучительный шаг навстречу, словно преодолевая невидимое сопротивление самого воздуха. Интонация, полная невыносимой боли и мольбы, с которой Маринетт произнесла последние слова, подействовала на Адриана как электрический разряд. Он рывком поднялся, мгновенно преодолевая разделявшее их расстояние, и уже через секунду обхватил ее за талию, до боли крепко прижимая к себе. Его пальцы, все еще хранящие следы вчерашнего безумия, судорожно вцепились в ее одежду. Грудь парня ходила ходуном от частых, рваных вдохов, а голос, когда он наконец заговорил, был глухим, сбивчивым и совершенно неузнаваемым. — Прости меня... Прошу, не волнуйся, я люблю тебя! — Адриан лихорадочно шептал ей эти слова прямо в изгиб шеи, обжигая кожу прерывистым, горячим дыханием. Маринетт почувствовала, как по всему телу пробежала волна мурашек, а внизу живота все сжалось от невыносимой нежности и страха. Холод и оцепенение, сковывающие ее, мгновенно сменились лихорадочным сердцебиением и болезненным, обжигающим жаром. Она резко отстранилась, разрывая объятие, и судорожно перехватила его ладони. Ее собственные пальцы - все еще ледяные и мелко подрагивающие - казались чужими на фоне его горячей, воспаленной кожи. Девушка опустила взгляд и на секунду забыла, как дышать: костяшки Адриана были превращены в багровое месиво, покрытое рваными корками и свежими трещинами, из которых вновь начала сочиться кровь. Маринетт смотрела на эти раны, и в ее глазах отразился весь тот ужас, который он пытался скрыть за словами любви. — Я не представляю, что тебе пришлось пережить... А я даже не написала вчера. Какая же я эгоистка! — Голос Маринетт сорвался, превратившись в надрывный, болезненный всхлип. Она стояла перед ним, не выпуская его израненных ладоней, и каждая капля его крови казалась ей прямым обвинением. Адриан прервал поток ее самообвинений мягким, почти невесомым поцелуем, заставляя Маринетт замолкнуть на полуслове. Он осторожно переплел свои изувеченные пальцы с ее, игнорируя вспышки острой боли в разорванных костяшках - сейчас ее спокойствие было важнее его страданий. Медленно отстранившись, он серьезно посмотрел ей в глаза, а когда заговорил, его голос, еще минуту назад бывший рваным и хриплым, зазвучал пугающе тихо, но ровно, словно он наконец принял решение, которое принесло ему долгожданное, пусть и горькое умиротворение. — Вчера произошло кое-что, — на мгновение он скривился в лице, заставляя себя вновь переживать эти чувства. — Натали поведала тебе о проникновении в особняк, верно? — Маринетт кивнула, вглядываясь в его подрагивающие зеленые зрачки, которые казались ей сейчас неузнаваемо блеклыми. — Это был не просто грабитель, это был наш общий знакомый, человек, который преследует меня уже долгое время... — Пугающая догадка проскользнула в голове девушки, и она мгновенно расслабила руки, почти отстраняясь, — Этьен Морель. Это имя заставило ноги Маринетт подкоситься, сохранять вертикальное положение становилось невыносимо тяжело, словно под ногами был не ковер, а топкое болото, которое засасывало ее все глубже в свои недра. Холодный пот ледяными дорожками побежал по вискам, а голос Адриана стал казаться еще тише и глуше, отдаваясь эхом в голове, будто он не стоял вплотную рядом, сжимая ее ладони, а был крохотной точкой на другом конце невыносимо длинной комнаты. — Он оставил письмо, в котором заявил... — Адриан осекся, и на мгновение в комнате воцарилась такая мертвая тишина, что было слышно, как кровь пульсирует в висках. Парень сделал мучительно долгую паузу, собирая остатки самообладания, после чего глубоко, со свистом вздохнул. Когда он заговорил снова, его голос утратил всякую человечность, став пугающе четким, холодным и лишенным эмоций. — Что мой отец был Монархом. Если и существовало еще что-то, что заставляло Маринетт чувствовать стабильность и надежность, так это искра надежды в глазах Адриана, его наивная, беззаботная улыбка, его вера во что-то светлое и хорошее, его готовность простить отца за ошибки, несмотря на всю причиненную боль. Так вот что изменилось в его прекрасных изумрудных глазах: блеск, этот свет надежды угас, оставив после себя щемящую пустоту во взгляде. Пробирающий до костей холод Маринетт ощутила, как только взглянула ему в лицо. Вот что заставило ее потерять свою надежду на лучшее, стоя еще на пороге. Глаза. Адриан знает. Все кончено. Хрупкий карточный домик ее благородной лжи рухнул, погребая ее под обломками. Ее вновь опередили. Вчера - Кот Нуар, сегодня - Адриан. Все было зря: ложь, муки совести, планы о признании. Нуар прав: все ее жертвы бессмысленны — Маринетт, ты слышишь меня?! Маринетт, ответь! — голос Адриана сорвался на хриплый крик. Он судорожно тряс ее за плечи, отчаянно пытаясь вернуть к реальности обмякшее, ставшее пугающе тяжелым тело. Девушка не реагировала, ее голова безвольно откинулась назад, а руки безжизненно повисли. Адриан прижал ее к себе еще крепче, чувствуя, как его собственное сердце заходится в безумном ритме. Он только что потерял отца, веру в правду и самого себя - и теперь, на пороге этой пустоты, он не мог позволить ей уйти вслед за его разрушенным миром.